Save me

Отношения Юлиана с алкоголем можно было описать одной лишь фразой: «Почему бы и нет?» Он прекрасно осознавал, что совершенно не контролировал себя в пьяном состоянии, но не это ли так нравилось девушкам, окружавшим его? Выпив чуть больше необходимого, Лютик начинал излучать ещё более притягательную энергетику, его глаза начинали блестеть, на щеках появлялся задорный румянец, рубашка порой будто бы сама расстёгивалась практически до середины, а лютня извлекала такие чарующие звуки, каких не издаёт, когда её владелец трезв. К тому же, невозможно отрицать, что алкоголь помогал забыться. Расслабиться, побыть временно тем, кем всегда мечтал, выпасть из внешнего мира. Пусть ненадолго, но это помогало. И сейчас, когда колени Лютика всё ещё слегка подрагивали, а внутри что-то неприятно холодело, стакан-другой вина был как нельзя кстати. Первый глоток обжёг горло. Второй подарил теплоту в груди и долгожданное расслабление. После пятого проснулось желание петь. После седьмого Лютик уже стоял на столе и во всё горло орал балладу. Кажется, он не попадал в ноты, кажется, его голос срывался. Только сейчас это было неважно. Публика всё равно не смыслила в музыке ровным счётом ничего, а Лютику хотелось кричать. И вроде по телу разливалась приятное тепло, однако душа вопреки всему бушевала. Это как пытаться найти выход из места, где есть всё, что нужно для жизни, кроме простого счастья. Искать выход и не иметь возможности найти его. Бежать, задыхаться и не приближаться ни на шаг. Кажется, в этом состояла вся его жизнь. До одури хотелось рвать струны лютни, резать о них пальцы в кровь, хотелось петь так, чтобы на следующий день мог только хрипеть, хотелось делать что угодно, лишь бы заглушить эту странную боль. Он и кричал. Кричал разное. Кричал о любви, кричал похабные песенки, импровизировал на месте и пел давно заученные строки. Лучше не становилось. И чем больше ныл болезненный клубок внутри, тем громче он пел, тем надрывнее становились звуки лютни. Как ни парадоксально, но лучше стало, когда его впечатали в стену, держа нож перед горлом. Он уже не помнил, как так произошло: несколько минут назад он исполнял очередную балладу, а потом… Шум. Гам. Звон разбитого стекла. И вот Юлиан уже бьёт кого-то по голове инструментом. Кажется, он сыпал оскорблениями, не имея, однако, ни малейшего понятия, в чью сторону. Кажется, кто-то оскорблял и его. Наверное, тогда-то и завязалась драка. И вот сейчас он стоит перед человеком, выше и крупнее его в два раза, чья рука с ножом не дрожит, а в глазах ни малейшего намёка на благополучное разрешение конфликта. Драки в тавернах — обычное дело. Во времена, когда развлечения не отличались особым разнообразием, драки были идеальным способом развеять скуку. Никто никогда не помнил, с кем он дрался, никто никогда не помнил, сколько бутылок было выпито. Не самое благоразумное, но в большинстве случаев всё же вполне безобидное развлечение. Вот только изящные руки Лютика не были созданы для такого. Он быстро стрельнул взглядом по сторонам. Все вокруг были слишком заняты либо тем, что избивали своего оппонента, либо тем, что продолжали напиваться. Надежды на то, что кому-то здесь не безразлична его судьба, не было. Забавно же будет, если виконт де Леттенхоф погибнет в дешёвой таверне от ножа, который ещё несколько мгновений назад резал ягнёнка. Лютик закрыл глаза. Когда он их открыл, вокруг стояла тишина. Рука с ножом дрогнула, оставив неглубокий порез на шее Юлиана и заставив того зашипеть, и нападавший обернулся, открывая Лютику вид на грозную фигуру ведьмака, стоявшего посреди таверны. Глаза Геральта горели огнём, и Юлиан даже поймал себя на мысли, что понимает страх, мгновенно появившийся на лицах людей. Геральт приблизился к нему, грубо схватил за подбородок, заставляя запрокинуть голову и подставить шею к свету. Цепкий взгляд скользнул по нескольким каплям крови на нежной коже, но, решив для себя, что царапина не представляет опасности, Геральт отпустил его, после чего так же резко схватил за руку и потащил к выходу. Взгляд ведьмака был тяжёлым — не таким, когда можно предположить, что в тебя сейчас полетит что-то тяжёлое, а когда впору говорить, что, возможно, это твои последние секунды на Земле и можно начинать писать завещание. Их провожали гробовым молчанием, а Лютик, поморщившись, подумал, что от хватки ведьмака на запястье останутся синяки. Если он, конечно, доживёт до этого момента. Геральт отпустил его руку, как только они вышли на улицу. Он не сказал ни слова, даже не обернулся — просто пошёл в сторону замка, заставляя Юлиана, за неимением других вариантов, следовать за ним. Лютик в принципе недолюбливал тишину, но сейчас она была особенно пугающей. От Геральта исходила аура, которая, возможно, могла убивать сама по себе, и Юлиану очень бы не хотелось сейчас встречаться с ним взглядом. Вряд ли кто-то стал бы отрицать, что когда Геральт находился в таком состоянии, самым разумным вариантом было молчать. Любой бы на месте Лютика на время забыл, что умеет говорить. Любой. Но не Лютик. Был ли алкоголь, всё ещё гуляющий по венам, тому причиной, либо же природная разговорчивость Юлиана, только у него внезапно и очень несвоевременно случился приступ красноречия. — Ты знаешь, Геральт, как он назвал моё пение? О нет, ты не хочешь этого знать! Это оскорбительно! В общем, я очень рад, что ты пришёл. Было бы забавно, если бы меня нашли на следующий день с ножом в шее. Отец бы разозлился, наверное. Он ненавидит, когда я хожу в эту таверну. Он болтал всю дорогу. Описывал того мужчину с ножом словами различной степени приличия, рассказывал о новых идеях, посетивших его голову в порыве вдохновения, говорил обо всём и ни о чём, а молчание Геральта становилось всё более мрачным. Когда ведьмак сопроводил Лютика до его комнаты, в голову того начали закрадываться подозрения, что он, возможно, переборщил. Когда Геральт, всё так же не произнеся ни звука, вместе с ним зашёл в помещение, эти подозрения усилились. Когда Юлиана грубо толкнули к стене, он даже не удивился, хотя, пожалуй, можно было и помягче. «У меня дежавю?» — мимолётно пронеслось в голове Лютика. Ножа, слава богам, не было, хотя взгляд, которым Геральт пронзал виконта, был ничуть не лучше. — Ты… — прошипел ведьмак, — когда-нибудь думаешь? Или ты обменял мозг на свою лютню? — Геральт… — начал было Лютик, но был резко перебит. — Юлиан Альфред Панкрац, — Лютик дёрнулся, как от удара, и поднял вмиг помрачневшие глаза, — что должно произойти, чтобы вы научились вести себя подобающе? — в голосе Геральта сквозил яд. Лютик сжал зубы. — Молчи, я не хочу ничего слышать. Он отстранился и обогнул комнату по периметру, после чего вновь оказался перед Юлианом. Ведьмак был зол, и это, стоит признать, заставляло что-то внутри холодеть. — Я должен таскаться за тобой, чтобы в итоге ты погиб в таверне из-за своего длинного языка? Если тебя не убьют твои враги, ты всё равно найдёшь способ сдохнуть, — его глаза метали молнии, — ты хоть понимаешь, что в этом буду виноват я? Или думаешь, если ты сын графа, ты не можешь умереть? Глупый, самоуверенный мальчишка. Такой же, как и все остальные. Геральт грязно выругался.  — Если бы я знал, что меня ждёт, то отказал бы твоему отцу в тот же день, — выплюнул он. Лютик не нашёл в себе силы что-то сказать, да и ведьмак явно не ждал ответа. Геральт бросил на него тяжелый взгляд и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью напоследок. Юлиан остался стоять у стены, даже не вздрогнув от громкого звука. На его лице застыло нечитаемое выражение, лишь едва заметно дрогнула нижняя губа. За окном шумел ветер; молодой виконт стоял в полумраке, устремив взгляд в стену. Где-то раздавались тихие слова, которыми обменивались слуги, стук шагов отдавался эхом, ночь вступала в свои права. Наутро Юлиан бесследно исчез.