Мальчик не плачет

26 августа 2019 год

Утро. Пять часов. Стук. Звонок в дверь. Стук. Звонок в дверь. Кто-то очень хочет, чтобы ему срочно открыли. Но единственное, чего желает Захар, — это спать. Сперва, сквозь сон, он думал, что ломятся к соседке: Варе — двадцать лет, у нее много ухажеров. Но когда он услышал, как Саша шоркает по квартире тапочками, понял — терроризируют именно его. Кого могло принести в такой ранний час? Кирилл! Импульсивные поступки в его духе. Может, всю ночь не спал, как и он, все думал и думал о вчерашнем вечере. Захар вчера погорячился. Позволил дурным мыслям лезть в голову. Эмоции взяли верх, а злость управляла телом. У Кирилла явно что-то происходит в жизни — на нем лица не было. Поникшим был, потухшим, а он его осуждающим взглядом прокалывал. Но… в любом случае он должен был поддержать Сашу как друга, несмотря на собственные проблемы. Не только похлопать по плечу. Но сейчас он все осознал и пришел заглаживать вину. Нужно срочно открыть. В подъезде, должно быть, холодно. Тарабанит дождь, сильный ветер свистит за окном. А Кирилл, скорей всего, в одной футболке и без зонта. Выбегает из спальни, натыкается на Сашу в прихожей у двери. Отодвигает его в сторону. Быков что-то собирается сказать, но Захар уже открывает дверь. Вместо Кирилла — Алексей Васильевич. Тяжело вздыхает. Он должен был догадаться, что это папа Саши пришел за ним. Смотрит на Сашу — тот забивается в угол и словно пытается смешаться с темнотой. Плохо получается. Кажется, он боится своего родителя. — Саша, хватит строить из себя правильного! Мои дела к тебе никак не относятся. — Алексей Васильевич заглядывает в проем, но Захар закрывает проход телом. Если Саша не хочет видеть своего отца, то он не допустит их встречи. Сашу еле успокоил, как Алексей Василевич уже на пороге. У него не такие большие запасы успокаивающего травяного чая. — А с чего вы решили, что Саша у меня? Алексей Васильевич награждает Захара холодным взглядом, от которого внутри закипает раздражение. — Ты заделался в телохранители моего сына? — Ладонь Захара сжимается в кулак. — Научи его тогда при конспирации телефон выключать. — Как вы вообще пробрались в подъезд? — Пришлось обзвонить десять квартир, чтобы меня впустили, как курьера. -Спрашивать, откуда он знает адрес, Захар не стал. Понятно, что выведал у Павла Станиславовича. — Саша, пошли домой. Мама очень переживает за тебя. Да дай-ка мне пройти! — кричит Алексей Васильевич на Захара и топает ногой. Тот только крепче сжимает ручку двери на случай, если отец Саши захочет ворваться. — Это моя квартира! — А это мой сын! — Он волен быть, где ему угодно! — Он несовершеннолетний! — Криками совсем скоро они разбудят соседей. Если еще этого не сделали. — Я вызову полицию. Ребенок должен находиться с родителями! — Давайте! Мне как раз есть что рассказать им интересного, — осаждает Алексея Васильевича. Тот даже будто уменьшается в размерах. Взгляд меняется. Злость и наглость перерастают в неподдельное удивление и испуг. Он даже отшагивает назад. Смотрит через плечо Захара в пустоту, представляя, как смотрит сыну в глаза. Не думал, что тот все расскажет другу. — Ах ты, щенок поганый! — бьет кулаком в дверь, пытается ворваться, но Захар не дает ему этого сделать. Изо всех сил, которой он уступает Алексею Васильевичу почти вдвое. Отец Саши крепко сложен, видно, что занимается спортом. Оборона вот-вот рухнет, и Алексей Васильевич больше выходит из себя. — Ты мне больше не сын! Не хочу тебя знать. Если такой умный и правильный — зарабатывай сам и живи, где хочешь. Попробуй только пересечь черту квартиры, которую я тебе подарил! — И не буду! — прорезается голос Саши. — Я сейчас точно вызову полицию за попытку незаконного проникновения! — кричит Захар и отталкивает Алексея Васильевича, пока тот в замешательстве от того, что заговорил сын. Видит, как двери соседей начинают приоткрываться. Всем любопытно. — И, — тычет пальцем в лицо, — вы не имеете права не пускать Сашу в его собственную квартиру! — Эту недвижимость купил я! — И подарили ему. Это его собственность. В Росреестре все зафиксировано, — тараторит Захар, не давая перебить себя. — А насчет «зарабатывай сам», то у Саши будет такая возможность. Павел Станиславович как раз ищет молодых, умных, перспективных ребят. И еще, кажется, бабушка перед смертью завещала Саше квартиру в Тольятти? — Шах и мат, Алексей Васильевич. Хорошо, что Саша открытый парень. За чашкой чая выдал не только про махинации отца. Точнее, Захар выведал, когда Саша жаловался на жизнь: какой он бедный и несчастный. Обязан был открыть ему глаза, что на самом деле он совсем не бедный. Минуту Алексей Васильевич ловит воздух ртом, как рыба на суше, но такие, как он, не привыкли падать лицом вниз. — А Паша себе хорошего щенка вырастил. Может, и мне начать дворняжек подбирать, чтобы они хвостиком за мной ходили и верно служили? — Захар сжимает челюсть так, что выступают желваки, но не двигается с места, хотя очень хочется ударить этого «индюка» в солнечное сплетение. Но это не в его манере. Сам похож на пса, загнанного в угол. Лает, но не кусается. Знает, что растерзают. — Если вы закончили, то я, пожалуй, закрою дверь, а то в подъезде холодно. «Проблема» остается позади — в промокшей легкой куртке. Захар смотрит в глазок. Алексей Васильевич стоит еще некоторое время, затем замечает, что за ним подсматривают, показывает средний палец, подобно обиженному мальчишке, и уходит прочь. Захар вздыхает. Думал, что в какой-то момент Алексей Васильевич пошел бы на него с кулаками, если бы он не знал, чем можно шантажировать. Поднимает взгляд на Сашу: на нем лица нет. Весь перепугался. Глаза прикованы к полу, робко мнет пальцы. — Не надо было так с ним, — говорит он. — Вдруг он причинит тебе боль. — Саша теперь знает, что отец может пойти на многое ради своей цели. На данный момент его задача вернуть его домой, но ему дорогу переходит Захар. Если бы Захар был бы черной кошкой, то папа бы его утопил. Из носа идет кровь. Черт, как не вовремя. Давно такого не было. Давно его не терроризировал Кирилл. Вовсе забыл, что у него есть особенность ввиде тонких сосудов. — Ну ты уже совсем преувеличиваешь. Девяностые давно прошли, — произносит Захар. Видит кровь и уже без лишних слов ведет его в ванную, где вручает ватные диски. Может, Захар и прав. Саша после того как узнал прошлое родителя, стал его демонизировать. В молодости отец поддался дурному влиянию, не ведал, что творил. И, возможно, сейчас он изменился. Но сердце не успокаивалось весь вечер. Интуиция подсказывала: не стоит надеяться на то, что отец оставит их в покое. И она оказалась права. *** Нехватка денег и истертая почти до дыр одежда приводят Кирилла к родной пятиэтажке. У него еще остались у матери некоторые вещи, которые он может благополучно носить. Зачем они ей, в конце концов? Только места занимают. Но вместо того чтобы постучаться в дверь и зайти, как нормальный человек, Кирилл предпочитает лезть в очередной раз через окно. Видеться с матерью, тем более с Машей, совсем не хочется. Она, кажется, дома. Сегодня в сад не пошла. Видно, ей удалось уговорить маму остаться дома, что не очень радует Кирилла. Теперь быть тихим и осторожным нужно с удвоенной силой. Благо, он выбрал обеденное время: к часу Маша ложилась на дневной сон. Через открытое окно Кирилл пробирается в свою бывшую комнату. Все стоит на своих местах. До сих пор. Что удивляет. Мама могла давно уже использовать это помещение под… кладовку, например. Всегда ведь жаловалась, что мест хранения не хватает, а тут как раз старший ребёнок сбежал из дома. Но в шкафах лежат только его вещи, хоть некоторые полки абсолютно пусты. Под кроватью находит потрепанную дорожную сумку. В уголках, конечно, мыши всё прогрызли, но в общем она целая. Первое, что попадается в руки — сиреневая толстовка. С каплями крови, которые мама не смогла отстирать. Тот самый день. Когда вернулся Слава. И после этого момента жизнь начала меняться. Проводит большим пальцем по красным следам. Тогда он злился на Сашу, что тот испортил новую толстовку. Ей и недели не было, а этот пидор ее испачкал. Каким же он был идиотом! Вчера он поступал совсем не как друг. Стоял в стороне, не поддерживал. Был занят своими проблемами. Все думал о Иване Ивановиче и маме. Он сильно испугался, когда Коба позвонил ему и сообщил, что мама пропала. В тот момент полезли самые неприятные мысли. С ней могло произойти что угодно. Он мог ее больше не увидеть. Его оковал животный страх, а после его место заняло чувство безграничной злости, когда он вместе с отцом нашли ее в Троицке. Иван Иванович все никак не может отстать от его семьи. Но Кирилл надеется, что после вчерашних слов он навсегда останется в прошлом. Не хочет его знать. Он восемнадцать лет прожил без дедушки — еще столько же проживет. Одна вещь за другой летят в сумку. Кирилл не смотрит, что берет. Дома разберется. Сейчас ему нужно поскорей уходить, пока его… — Может, тебе помочь? — вопрошает недовольно мама в дверном проеме. — Я настолько тебе омерзительна? К такому исходу событий Кирилл был готов. — Я просто соберу вещи и уйду. — Не хочешь пройти, выпить чаю. Мы бы с тобой поговорили. — Родительница делает недолгую паузу. — Мы должны поговорить! — Нет! — скидывает вверх брови, качая головой, и застегивает сумку. Им не о чем говорить. Мама сделала свой выбор, и он его принимает. Неожиданно слышит топот детских ног. А к такому развитию событий Кирилл был не готов. Маша залетает в комнату, улыбается ему всеми своими молочными зубами. Подлетает к нему на всех порах и обнимает за ногу. — Братик вернулся! Кирилл теряется весь, не знает, что и сказать или сделать. А Маша в это время убегает куда-то и возвращается с детской гитарой. — Смотри, это мне мама купила. Она сказала, что, когда я вырасту, она отдаст меня в музыкальную школу, и я буду совсем как ты. — Улыбка Маши пропадает на мгновение. — Может, так ты меня полюбишь… Кирилла будто холодной водой окатывают. Что это Маша такое говорит? Правду. Правду, даже если кто-то ей это сказал. Например, такой, как Коба. Всеми своими поступками он говорит, что отрекается от семьи. Что он их… не любит? Сердце гулко бьется в груди, и носу начинает щекотать. Должен сказать ей, что это не так. Должен подойти и успокоить ее. Попросить отбросить эти мысли. Только слова застревают в горле, а ноги будто приросли к полу. Словно неведомая сила останавливает Кирилла, держит его на месте и не дает произнести ни слова. Мама осторожно приближается к Кириллу, словно боясь спугнуть его, как котенка, тянет к нему руки робко. Кирилл сам сокращает между ними расстояние, но первым не обнимает. Вообще не обнимает. Руки висят, как у тряпичной куклы. Словно в них нет силы. — Прости меня за несчастливое детство. Прости, что была к тебе холодна. Прости, что чувствовал себя ребенком второго плана. Прости, что тогда не выбрала тебя. Прости… Прости… Прости… Мама еще за что-то просит прощения, только Кирилл ее не слушает, а Маша вновь обнимает за ногу и маленькую головку опирает на нее. — Я устал, — лишь говорит он. — Устал. — Ничего не чувствует, а веки упорно закрываются. Нет мыслей, нет сожалений, нет злости. Нет боли. Лишь пустота и дикая усталость. Папа что-то говорил про психолога. Будет лучше к нему обратиться. Не знает, сколько времени они так простояли, но идиллию нарушает Маша: — Я сейчас вернусь. И возвращается наперевес с синим мишкой. — Вот, он ведь твой. Он мне не нужен, это же твоя игрушка. Я была плохой сестрой, что отобрала ее у тебя. Тот самый мишка, которого подарил Кириллу отец. Глаза нет, да и черного носа уже тоже. От этого жеста сестры становится тепло на душе. — Мам, во сколько Коба возвращается домой? — К семи должен быть. — Можно я у тебя посплю немножко? Если продолжит стоять на ногах, то скоро грохнется. В организм словно вкололи дозу снотворного. — Да-да, конечно. Только сейчас принесу чистое постельное белье. Кирилл присаживается на кровать, Маша садится рядом с ним. — А можно я с тобой посплю? — Не боишься, что я тебя раздавлю? — Не-а. — Что ж, давай попробуем. — И натягивает на себя улыбку.