Однажды зимой.

      — Это не может так дальше продолжаться! Твою мать, нужно срочно придумать, как остановить эту хуйню, иначе он поседеет к двадцати годам!       — Леви, я понимаю! Но… Что мы можем сделать? Оно буквально прячется от нас, понимаешь? Сидит где-то в засаде и выжидает, издеваясь! Словно…       — Словно просто ждет подходящего момента, — голос мужчины тихий и какой-то надломленный, будто говорящий уже очень давно не спит и не отдыхает, находясь в состоянии вечного стресса, — Я тоже думал над этим, и не скажу, что мне это нравится. Меня раздражает это ебучее чувство, но иногда мне кажется, будто мы бессильны. Мы просто не знаем, с чем бороться, потому что эта тварь упрямо не идет напролом. Черт! — слышится звук удара, и Эрену не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться — Леви не выдерживает и бьет кулаком об стол, отчего все предметы на нем подпрыгивают с жалобным звоном. Наступает тишина.       Подросток лежит на диване и, уткнувшись взглядом куда-то в окно, считает удары своего сердца. Солнце почти скрылось за горизонтом, заваленным грузными тяжелыми облаками, поэтому на улице стоит одна непроглядная темень. Если прислушаться, то можно различить едва слышимое постукивание по стеклу — это капли первого в году дождя пытаются пробраться внутрь дома. Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.       Он зажмуривается, стараясь прогнать прочь все мысли о том, что в навесе этой темноты за окном может стоять нечто и, прикрываясь дождевыми каплями, методично стучать по тонкому стеклу длинными пальцами.       В голове туманно и вязко, словно в черепную коробку залили тягучий ягодный кисель и перемешали с его мозгом, отчего тот утратил способность генерировать хоть какие-то маломальски четкие мысли. Даже грудная клетка тяжело опускается и поднимается, создавая ощущение того, что на груди сидит кто-то чрезвычайно тяжёлый и наблюдает за каждым его движением, в немом жесте склонив голову прямо к лицу.       Он не выдерживает и вновь открывает глаза.       Успокоительное, которое дала Ханджи, начинает действовать, поэтому сердце уже не пытается протаранить рёбра тяжёлыми беспорядочными ударами, однако пальцы по-прежнему ледяные и слегка подрагивают. Унять дрожь можно даже не пытаться — он занимался этим все то время, что ехал с Аккерманом в машине обратно в дом, но в итоге по приезде все равно не выдержал и позорно разрыдался, когда осознание произошедшего дошло до него окончательно. Рыдал он не из чувства утраты, потери или жалости к старухе, хотя она, бесспорно, присутствовала.       Придавило чувство ответственности, понимаете?       В голове словно сидел сгорбленный усталый человечек и скрёб черепную коробку изнутри, выцарапывая на ее стенках беспроглядно отчаянные мысли: ВИНОВАТ ТЫ ОНА УМЕРЛА ИЗ-ЗА ТЕБЯ ТЫ ПРИВЁЛ СМЕРТЬ В ЕЕ ДОМ       И он был с ним согласен.       Все последнее время он только это и делал — водил эту самую смерть с собой по пятам, наивно полагая, что она будет просто наблюдать и никого не заберёт. Но чудес не бывает. Не просто забрала, а сцапала тонкими костлявыми пальцами, словно в усмешку раскидав выдранные зубы по дощатому полу. Заодно с зубной феей, спросите вы? Нет.       Просто она шагает рука об руку с затаившимся в тени злом, которое из нескольких миллиардов людей увидело его, заулыбалось кровожадным ртом и захлопало в ладоши, выбрав своей дражайшей жертвой.       Почему? Видимо ему не везёт не только в карты.       Он едва заметно вздрагивает, когда чужая ладонь аккуратно касается копны волос и чуть начинает перебирать пряди так, что те щекочут шею и лоб. Слабо улыбается от того, что мужчина позади что-то недовольно бурчит про парикмахерскую, где его «с фонариками ищут», а после несмело приподнимает голову к изголовью дивана и встречается взглядом с севшим у него Леви. Тот смотрит внимательно и вдумчиво, отчего на бледном аристократичном лице тенью лежит какое-то выражение печали. Словно… он винит себя в чём-то?       — Что такое? — язык плохо слушается, поэтому вопрос получается зажёванным и скомканным.       — Нет, ничего, — Аккерман слабо улыбается, но выражение это такое натянутое и обреченное, что подросток недоуменно хмурится и привстает на локтях, окончательно поворачиваясь к мужчине.       — Ты мне врешь, — не вопрос, а сухая констатация факта.       — Разве что немного, — Леви слегка разминает плечи, словно ему неудобно находиться под этим пронизывающим взглядом аквамариновых глаз, которые впервые за вечер приобрели осмысленное выражение. — Но тебе действительно не о чем беспокоиться.       — Это как-то связано с тем, что случилось? — Эрен несколько секунд молчит, прежде чем задать этот вопрос, а потом смотрит исподлобья с затаенной опаской. Мужчина же… не стал относиться к нему хуже после того, что случилось?       Вдруг до этого он не осознавал, какой опасности себя подвергает, находясь рядом с ним? Думал, что все это не зайдёт так далеко и решится как-то само собой, а теперь увидел ужасающую реальность и не знает, хочет ли быть рядом с ним? Что, если он тоже винит Эрена в том, что произошло?       — Я виноват? — как-то обреченно спрашивает подросток, не давая мужчине ответить на собственный вопрос. Тот недоуменно приподнимает брови, недоверчиво всматриваясь в юное взволнованное лицо, на котором отчетливо вырисовывается выражение боли, паники и отчаяния, — Я… Это я убил ее.       — Что? — Леви широко раскрывает глаза, не веря в услышанное. Несколько секунд молчит, поражено вдыхая и выдыхая прохладный воздух, проникающий в комнату сквозь приоткрытое окно, после чего поспешно вскакивает с места и оказывается рядом с подростком, заключая в крепкие объятия. — Что ты такое говоришь, глупый? Не смей так думать, Эрен! Слышишь меня? — он берет лицо парня в широкие ладони, нежно оглаживая большими пальцами бледные холодные щёки. В широко раскрытых зелёных глазах медленно начинают наворачиваться предательские слёзы, которые тот так ненавидит демонстрировать мужчине, поэтому он молча убирает от себя чужие руки и утыкается в спасительное плечо. Оно тёплое, крепкое и как всегда служит островком безопасности и спокойствия в этом сумасшедшем мире, который в последнее время решил окончательно добить подростка.       — Я… Мне так жаль… Если бы не я — она была бы живаа, — последнее слово он не проговаривает — вырывает из болящего юного сердца, которое по прежнему сжимается неискоренимым чувством вины. Оно бьется в груди израненной птицей, больно ударяется о рёбра и почти разрывается на части, стоит ему вспомнить то мертвенно-бледное лицо старухи, которое смотрит на него своими слепыми глазами, — А вдруг с тобой тоже что-то случится? С Ханджи, с Эрвином?! Вы должны убраться от меня как можно подальше! Все мои близкие в опасности, пока рядом со мной, поэтому вы срочно должны бросить меня и никогда не вспоминать! — из сдавленного рыданиями горла слова вылетают диким ревом, который он просто не в состоянии контролировать. Подростка всего трясёт, руки и ноги — сплошной лёд, который не в силах растопить даже чужое тепло рядом. Слёзы беспорядочно скатываются по бледным щекам и срываются под ворот футболки, неприятно соскальзывая куда-то к ключицам.       Хочет ли он на самом деле, чтобы его оставили? Нет, нет и ещё раз нет. Он боится этого всем своим существом, от одной этой мысли сжимаясь в один комок страха и ужаса, но просто напросто не видит никаких других вариантов. Что он может сделать, чтобы защитить тех, кто дорог? Слабый, не видевший жизни подросток, который только-только перестал был взбалмошным ребёнком. Ему буквально ничего не остаётся, кроме как просто избавить людей рядом от своего присутствия. Они не нужны этому нечто, им движет только дикое желание заполучить его, Эрена, в свои лапы. Если ему это удастся, они будут вне опасности…       — Замолчи, — голос рядом такой холодный, жесткий и безапелляционный, что на какую-то долю секунды парень замирает в чужих руках и непонимающе смотрит перед собой, — Просто, блядь, замолчи! О чем ты вообще говоришь? — его грубо берут за плечи и отодвигают от себя, заставляя смотреть прямо в перекошенное гневом лицо. Леви дышит тяжело и грузно, словно в любой момент готов сорваться на крик или начать крушить все вокруг в состоянии своей кипящей ярости. — Как ты себе это представляешь, Эрен?! Что я просто сейчас покиваю головой, соберу вещи и помчусь как можно дальше отсюда, сверкая пятками от ужаса? Как я буду жить, если буду знать, что обрёк тебя на одинокую смерть от лап этого чудовища? За кого ты меня принимаешь? Не смей больше никогда думать о таком, твою мать! — мужчина тоже не выдерживает и уже переходит на крик, дрожа всем телом от бессильной злобы. Подросток просто смотрит на него ошарашенными глазами и глотает подрагивающими губами воздух, которого резко перестало хватать в лёгких. Он и подумать не мог, что его слова могут вызвать у Аккермана такую реакцию, так что увидеть это перекошенное отчаянием лицо… больно и неожиданно.       — Но ты в опасности, пока рядом со мной… — Эрен предпринимает последнюю попытку донести мужчине свою мысль, но тот раздраженно передёргивает плечами и цокает, прерывая на полуслове.       — Я взял ответственность за тебя ещё тогда, когда пришёл тем вечером в парк, услышав истеричные крики в голосовых. Как ты думаешь, о чем я думал в тот момент? Что ты сошёл с ума, тебе померещилось или показалось воспаленным разумом? Нет. Вся эта чертовщина начала происходить ещё в том ебаном лесу, и все случившееся просто расставило все по местам. Оно было там ещё тогда, и отправилось оттуда за тобой в этот городок, я уверен. Все мое предчувствие, тревога и ожидание чего-то неотвратимого просто наконец обрели смысл, когда я узнал, что происходило с тобой все это время. Слышишь, Эрен? — мужчина вновь берет его лицо в свои руки, заглядывая в перепуганные заплаканные глаза, — Я не мог знать, но я чувствовал, когда шёл туда к тебе — происходит нечто ужасное, и у меня есть только два варианта: оставить тебя разбираться с этим самостоятельно или разделить все это с тобой, зная, что дороги назад не будет. Свой выбор я сделал без сожалений, поэтому не надейся, что я откажусь от него сейчас. Понял меня? — подросток всхлипывает и кивает, не отрывая взгляда от горящих решимостью серо-дымчатых глаз, — Вместе жить — вместе умирать, Эрен, так что если смерть нагрянет и в наш дом — я разделю ее с тобой. Но знаешь что, солнце?       — Что? — спрашивает парень, отчаянно цепляясь дрожащими пальцами за плечи мужчины, как за спасательный круг.       — Перед этим мы обязательно надерём ей задницу.

***

      — Леви, мне не нужны новые вещи.       — Ты выглядишь, как дворняжка.       — Это пустая трата денег, и вообще… Эй! Ты же не мог действительно это сказать сейчас, верно? Скажи, что мне послышалось! — возмущённо зашипел подросток, петляя вместе с мужчиной между разбросанными по всему торговому центру магазинами.       — Нет, Эрен, не послышалось. Ты похож на бездомного. Бомжа, попрошайку, гастарбайтера — как тебе удобнее? У меня есть много сравнений для тебя.       — Боже, какой ты нетактичный!       — С днём открытий, солнышко, — Леви ухмыляется, закатывая глаза куда-то к потолку. Ему явно доставляет удовольствие видеть раскрасневшееся лицо парня, который пусть и не считал никогда себя писаным красавцем, но к таким сравнениям точно готов не был.       — Ну и что ты тогда во мне нашёл? У тебя фетиши или что-то вроде того? — идёт в контрнаступление подросток, надеясь хоть как-то отстоять своё поруганное достоинство. Подумать только — такое оскорбление!       — Нет, просто Бог решил надо мной посмеяться, заставив влюбиться в какого-то беженца бедной страны.       — Ну-ну… А меня, видимо, сделал главной героиней детской сказки, — недовольно бурчит парень куда-то себе под нос, против воли заглядывая теперь в каждую зеркальную поверхность. Вроде нормально все… Эй, а почему эта маленькая девочка показывает на него пальцем и говорит маме, чтобы та дала ему деньги на еду? Твою мать!       — Если пошутишь про Белоснежку — я надеру тебе жопу, пусть и питаю к ней нежные чувства.       — А про Хоббита можно?       — Нет.       — А про…       — Эрен, я не шучу.       Подросток примирительно поднимает ладони вверх, показывая свою полную капитуляцию. С Леви не станется действительно запихать его в первую попавшуюся раздевалку и отшлепать так добротно, что сидеть потом будет невозможно еще дня два, так что в этом бою он проигрывает, но про войну все же помнит. Не хватало еще действительно отхватить от мужчины прямо посреди торгового центра, в который тот притащил его всеми честными и нечестными путями. За это, в целом, подросток был весьма благодарен.       Прошла почти неделя с того рокового вечера, когда он в полной мере лицезрел всю опасность и шаткость их положения, и только сейчас ему стало чуть легче. Все эти дни все, что он делал — лежал и смотрел в потолок, не в силах найти хоть какое-то желание открывать по утрам глаза. Только иногда вставал, чтобы поесть и сходить в холодный отрезвляющий душ, который совсем ненадолго приносил хоть какое-то облегчение. Под ледяными струями воды казалось, что вся вина, боль и самобичевание смешиваются с прозрачными каплями и стекают с тела куда-то в зияющий темной дырой слив, утекая от него по водосточным трубам как можно дальше. Только в эти моменты он казался себе по-настоящему лишенным эфемерного чувства, что собственные руки по локоть запятнаны чужой кровью, и только тогда у него пропадало странное, совершенно неконтролируемое желание навредить себе. Эрен никогда не испытывал этого чувства раньше и поэтому не мог объяснить себе, откуда оно взялось, но тихий голос в голове услужливо подсказывал — он просто напросто считает, что не достоин. Не достоин ходить сейчас по этой земле, смотреть на греющее все вокруг радостное солнце, что совсем не по настроению сверкало все эти дни. Не достоин общаться с друзьями, которые за эту неделю приходили к нему с поражающей периодичностью, и, в первую очередь, не достоин быть живым. Это казалось каким-то смехотворно неправильным, ведь по его вине тело старой одинокой женщины лежало сейчас в холодной сырой земле, которую не прогреть ни этой удушающей весенней жарой, ни горючими слезами, которыми он оросил ее могилу, когда Леви привел его туда. Мужчина долго сопротивлялся, говорил, что это сделает только хуже и не поможет ему оправиться, но все его доводы и аргументы рикошетом отлетали от железобетонного упрямства подростка. Ему нужно было туда попасть, понимаете? Парню просто претило осознание того, что они, скорее всего, единственные люди, которые знают о месте, где теперь покоится эта странная женщина. Эрвин честно пытался отыскать родственников, друзей или просто знакомых покойной, но потерпел просто ошеломительное поражение. Не было ни-ко-го. Полное одиночество окружало эту старую, израненную жизнью женщину, которая даже умерла совсем одна в своем холодном и неприветливом доме. Эрен знал, что это странно, глупо и совершенно неоправданно, но не мог поступить иначе — он пообещал не оставлять ее хотя бы после смерти. Приходил, подолгу сидел у неприметного каменного надгробия и просто слушал тихий шелест кладбищенских деревьев, которые переговаривались на ветру своим неизвестным людям языком. Никто не заслуживает того, чтобы всю жизнь провести в беспроглядном одиночестве, и если это в его силах — он собирается прервать его хотя бы после смерти. Кто знает, может она действительно сейчас видит его, и, свесив ноги с клубящихся облаков, с легкой улыбкой наблюдает за всем сверху?       — Для начала нужно купить обувь, — парень слегка вздрагивает от голоса Леви где-то совсем рядом. Он вновь забылся, ушел в свои мысли и потерял связь с реальностью, а мужчина вывел его из оцепенения ведром ледяной воды.       — Разве этим не должны заниматься мои родители, а не ты? — недовольно пробурчал он в последней попытке направить Аккермана на истинный путь, но тот лишь легкомысленно махнул ладонью и затащил его в первый попавшийся магазин, на витрине которого аккуратными рядами были расставлены ботинки всех мастей и размеров.       — Твои родители сейчас скрываются от одного чокнутого ублюдка, если ты не забыл. Если тебе станет легче — считай себя моей содержанкой.       — От этого вообще не лучше! — подросток попытался возмущаться, но понял, что губы против воли расплываются в улыбке. Вот как у Леви это получается? Несёт что попало, хамит направо и налево, но умудряется быть чертовски притягательным засранцем, от взгляда на которого подкашиваются ноги. Чудеса, не иначе.       Сам подросток ходит и смотрит на весь ассортимент с безучастным видом, до сих пор чувствуя себя крайне неуютно и будто неуместно среди всех этих ярких вырвиглазных ценников, нули на которых двоятся перед глазами. Слегка ведёт плечами, пытаясь скинуть скованность, но не находит в себе силы просто взять и выбрать себе что-нибудь подходящее. Кто вообще придумал такую дорогую обувь? Она что, позволит ему летать или развивать скорость сто восемьдесят километров, когда он будет опаздывать? Или, может, она вместо него вообще способна ходить за продуктами, на учебу и по всем делам в принципе? Это было бы единственным оправданием для такой высокой цены, но подростку что-то упрямо подсказывает, что человечество еще не дошло до таких технологий.       — Ну как, нравится что-нибудь? — Эрен косится на стоящего рядом мужчину и замечает, что на цены тот не смотрит вообще и лишь равнодушно окидывает витрины нечитаемым взглядом, словно ища что-то определённое.       — Нет. И цены тоже не нравятся.       — Они никому не нравятся, — Аккерман пожимает плечами, беря в руки какую-то незамысловатую модель, выделяющуюся лишь ярко-красными шнурками, которые в сочетании с чёрной кожей выглядели глупо и неуместно. — Но тебе выпал шанс не обращать на них внимания и взять то, что хочется. Блядь, какую же хуйню нынче делают… Это что, реально кто-то носит?       — Я не хочу, чтобы ты что-то мне покупал, — в очередной раз повторяет подросток, хмурясь. — И к тому же я говорил, что у меня у самого есть деньги.       — Это деньги твоих родителей, и что-то мне подсказывает, что по их возвращению они им понадобятся. Так что переставай маяться мутью и выбирай, — голос мужчины приобретает более серьёзный оттенок, и подросток безошибочно считывает — Леви начинает медленно раздражаться, наблюдая за тем, как парень старательно гнет пальцы. Приходится тяжело вздохнуть, и, подумав о том, что никогда еще шоппинг не был таким испытанием, все-таки всерьез приглядеться к ассортименту.       Эти — большие, эти — маленькие. Есть размер побольше? Нет? Ну ничего — пойдем дальше. Проходит порядка тридцати минут, в ходе которых подросток утомился, вспотел и возненавидел все обувное дело, поклявшись самому себе убить любого попавшегося ему сапожника с особой изощренностью и жестокостью. Аккерман многозначительно ходил рядом и молчал, не давая никаких комментариев по поводу его страданий, и это одновременно и радовало, и бесило. Оставил его наедине с такой нерешаемой задачей, черт возьми! Ну ничего — сейчас он возьмет эти крокодиловые оксфорды с носками а’ля «Привет от Аладдина» и посмотрим, кто кого…       Парень берет это издевательство над модой гордо, с широко поднятой головой — так сильно пытается изобразить восторг от вида старательно испорченной кожи — после чего с победоносным видом берет сразу оба ботинка и идет к ближайшему пуфику, чтобы продемонстрировать мужчине сию красоту уже на своих ногах. Тот задумчиво приподнимает одну бровь, скрещивая руки на груди, и сопровождает все эти демонстративные действия с весьма скептичным выражением лица.       — Мне стоит беспокоиться? — наконец спрашивает он, смотря, как Эрен старательно напяливает на ступню правый ботинок. Тот меньше, чем нужно, но и подросток преисполнен энтузиазмом, поэтому дело идет пусть и медленно, но довольно успешно.       — Насчет? — парень тужится, явно вознамерясь либо порвать этот предмет искусства, либо сломать ногу, но тем не менее не отрывается от своего занятия.       — Насчет себя. Если тебе понравилось это, то и твоя симпатия ко мне — нечто такое, о чем нужно задуматься?       — Понятия не имею, — он улыбается, слегка пожимая плечами, — Но хочу, чтобы ты знал — мне и Ханджи нравится.       — О Боже, — мужчина прикрывает глаза ладонью, словно стараясь абстрагироваться от страшного признания, но довольно быстро убирает ее от лица и оглядывается по сторонам, явно что-то выискивая. Делает пару шагов вперед, подходя чуть ли не к единственной вешалке, на которой помимо обуви представлены еще рубашки, пиджаки и поло, после чего небрежным жестом выуживает первую попавшуюся тряпку, — Пойдем.       Эрен хочет начать возмущаться, явно недовольный тем, как его подхватывают под руку и тащат к свободной раздевалке, но вынужден замолчать. Что-то говорить и одновременно пытаться не запутаться в развязанных шнурках чрезвычайно трудно, поэтому приходится сделать выбор в пользу безопасности себя и своего носа.       Леви пропихивает парня в тесное пространство первым, и, отпустив его руку, разворачивается и старательно задергивает плотные красные шторы, которые в дополнении ко всему интерьеру выглядят обескураживающе безвкусно. Подросток супится и смотрит волком, лишь изредка сдувая лезущие в глаза прядки волос, которые от странного поведения мужчины почти встают дыбом. Хотел пошутить, Йегер? Ну молодец — дошутился.       — Что это значит? — парень щурится, склоняет голову на бок и делает шаг назад, как нашкодивший щенок, увидевший в руках хозяина страшный всемогущий тапок. Упирается в стенку, понимая — путей отступления нет, а Аккерман все также молчит и лишь приближается ближе, отбрасывая выбранный предмет одежды куда-то в сторону.       — Помнишь, что говорил мне несколько дней назад?       — Ээ… — подросток недоуменно хлопает глазами, понимая, что поток вырывающегося из его рта бреда огромен, и вычленить что-то нужное — задача непосильная — Нет?       — Странно… — мужчина ухмыляется, протягивая руку и невесомо касаясь скулы парня так, что по спине того проходится весьма ощутимая стайка мурашек, — В тот момент ты был весьма убедителен. Разве не помнишь?       Эрен смутно начинает догадываться, о чем ему говорит мужчина — об этом намекают блестящие двусмысленным выражением глаза, прикрытые темной кромкой ресниц. В груди становится жарко и будто бы как-то тесно — это вздрогнувшее сердце начало биться о ребра чуть сильнее, чем следовало бы. Он пытается успокоиться, свести переживания и волнение, слегка оттягивающие область ширинки, к нулю, но получается плохо. На задворках сознания клубится страх, что его громкое дыхание и непристойные мысли могут быть услышаны консультантами даже сквозь плотно задернутые занавески, поэтому он боязливо косится мужчине за спину.       — Ну вот, а столько громких слов… — театрально разочарованно протягивает Аккерман, улыбаясь ему змеем-искусителем так сладко, что ноги подкашиваются. Нет, Эрен действительно понятия не имеет, как рядом с мужчиной еще не превратился в мокрую, растекшуюся у ног лужу — настолько его всегда плавит рядом с ним.       — Ну не здесь же… — пыхтит и отпирается подросток, когда рука Леви неспешно, но весьма безапелляционно скользит по талии и заныривает куда-то под кофту, ненавязчиво оглаживая втянувшийся от щекотки живот.       — Тебя что-то смущает?       — Ну как тебе сказать… — подросток красноречиво обводит взглядом все тесное пространство примерочной, которая в какой-то мере стала его ловушкой. Нет, он не то чтобы хотел сбежать, но умом все равно понимал — ему навряд ли бы позволили.       — Говори как есть, я не кусаюсь, — мужчина словно издевается, нарочито растягивая все буквы так, что чуть не переходит на утробное мурлыканье — то ли погладить хочется, то ли на хвост наступить.       — Может дома поговорим об этом? — почти обреченно спрашивает подросток, как никогда в жизни понимая, что собственный язык действительно может стать самым настоящим врагом.       — Поговорим обязательно, — усмехается Аккерман, в ту же секунду убирая руку и делая небольшой шаг назад, отчего Эрен понимает — тот изначально преследовал цель только засмущать и покошмарить, а о существенных действиях и речи не шло, — Кто знает — может тебе легче будет принимать подарки, если будешь знать, что честно на них насосал.       — Леви!

***

      Вещи взять все-таки пришлось — Аккерман купил авансом, не слушая и не обращая внимания на недовольное ворчание раскрасневшегося парня, румянец на щеках которого не сходил влоть до того, как они наконец не сели в машину. Огромная груда пакетов на заднем сидении определенно стоила ему чрезвычайно много - если не в финансовом, так в эмоциональном плане - так что носить их можно было с чистой совестью.       Эрен не знал, когда в их с Леви жизни наступил тот переломный момент, в ходе которого они переехали к Ханджи окончательно, но факт оставался фактом — теперь они находились там и днем, и ночью. Он не был против взбалмошной женщины, которая приняла их с распростертыми объятиями, а вот Аккерману пришлось чуть тяжелее. Он долго скрипел зубами, ворчал и мучался, но в конце концов пришел к неутешительному выводу, что подростку нежелательно оставаться одному даже на несколько часов, поэтому выбирать не приходилось. В последнее время мужчина часто пропадал по делам и приходил только под вечер — непривычно серьезный, задумчивый и загруженный, поэтому роль второй няньки неизменно выпадала Зоэ. Та юлила, извивалась и вечно бормотала что-то про его анализы, которые она все не могла разобрать, но под тяжелым взглядом серых глаз устояли бы разве что только скалы.       — Чем займемся дома? — подросток вальяжно полулежал на откинутом сидении машины, чувствуя, как в приоткрытое окно легкой струйкой проникает теплый воздух.       — Очкастая как-то говорила про кино, которое нашла на днях в интернете. Что-то про огромных людей-титанов, пожирающих все вокруг, но я не уверен, что нам стоит это видеть. Ты знаешь — ее вкусы весьма специфичны.       — Звучит жутко, — он присвистывает, в голове на миг представляя, как это могло бы выглядеть в жизни. Наверняка просто жуткое зрелище, которое выдержать могут только люди со стальными нервами.       — Знаешь, что выглядит по-настоящему жутко? Она, когда выходит из ванны. Я многое пережил, но ничего страшнее пока не видел.       Подросток громко смеется и корчит рожи, пытаясь угадать, какое именно лицо было у Аккермана, когда он увидел эту картину. Получалось карикатурно и совсем неправдоподобно, но Леви улыбался и иногда глухо усмехался, когда парень превосходил все его ожидания, а значит все было нормально. Йегеру иногда кажется, что он всю жизнь готов паясничать и обезьянничать, лишь бы видеть эту полуулыбку на любимых губах. Это уже что-то вроде зависимости, понимаете?       Двухэтажный дом встретил их как обычно приветливо и радостно — из окон струился мягкий желтый свет, прямоугольниками падающий на зеленеющий с каждым днем газон, а откуда-то из его недр слышалась приятная ненавязчивая музыка. Ханджи слушала ее постоянно, буквально каждую минуту своей жизни, и тишина в доме наступала только лишь глубокой ночью. Должно надоедать и выводить из себя, однако эти двое быстро смекнули, что это может быть чрезвычайно полезно в некоторые интересные, самые неожиданные моменты.       — О, мальчики! Как шоппинг? — все лицо женщины было перепачкано не то сажей, не то каким-то углем, который она непонятным образом опять где-то добыла, поэтому широкая улыбка и сверкающие глаза отчетливо напомнили Йегеру что-то из просмотренных фильмов ужасов.       — Просто замечательно. Примерочные только маленькие, и звукоизоляция там херовей некуда, — Аккерман ставит на пол охапки пакетов и лениво снимает как всегда идеально чистые ботинки, после чего мастерски уклоняется от тычка недовольного подростка, который молниеносно покрывается уже надоевшим румянцем.       — Ох, да, это иногда хлопотно, — парень дергается и внутренне содрогается, слыша полное понимание данной проблемы, но внезапный приступ фантазии утихомирить не удается. В голову сразу врезаются неугодные картины того, в каких ситуациях Ханджи поняла это, поэтому красное лицо в считанные секунды становится болотно-зеленым.       — Эй, не увлекайся, — Леви усмехается и треплет его по волосам, безошибочно считывая все, что происходит в его разыгравшейся черепной коробке, — Запомни — такими темпами можно окончательно потерять интерес к женщинам.       — А ты хочешь, чтобы он у меня все-таки присутствовал? Странное заявление, — подросток недоуменно хмурится и семенит за мужчиной, который лениво проходит в просторный зал с явным намерением приземлиться на мягкий диван и не вставать с него до конца вечера.       — В жизни бывает разное. Кто знает — может я умру намного раньше тебя, а до конца дней быть одному — идея сомнительная. Если найдешь себе девушку, то моя душа упокоится со счастливой мыслью о том, что только я побывал в твоей прекрасной зад…       — Все-все, я понял! — парень верещит и пихается, с содроганием слыша восторженный хохот Ханджи где-то за спиной. Она всегда была самым главным фанатом их с Леви отношений, и он не удивится, если где-то в недрах ее компьютера существует папка с написанными о них историями, количество страниц которых уже переваливает за сотню.       Вечер проходит безмятежно — Леви с боем отвоевывает у рассвирепевшей женщины пульт, которая до последнего отстаивает право включить упомянутый мужчиной фильм, но в конце концов все же падает в неравной борьбе с собственным тапком. Она дуется и ворчит, но нашумевший сериал про застрявшего на Земле инопланетянина затягивает с первых минут, поэтому совсем скоро наступает блаженная тишина. Эрен какое-то время ерзает и перекладывается с одного бока на другой, не находя ту самую точку нирваны, но плечо Леви быстро решает эту проблему. Они лежат в обнимку, лишь изредка перекидываясь едкими комментариями, и в целом чувствуют себя совершенно прекрасно. Подросток глупо улыбается и иногда робко соприкасается своими пальцами с рукой Аккермана, и впервые за долгое время ощущает себя... нормально. Его постепенно начинают отпускать груз вины, страх за близких и свое будущее, которое может оборваться в любой момент. На их место постепенно встают другие, почти забытые чувства: легкость, спокойствие и искренне, всеобъемлющее счастье, которое теплом разливается по телу. Будто и не было всех тех странных событий, отголоски которых преследуют его и по сей день, не было страха и боли, которые чуть не раздавили его психику в огромное непонятное нечто. Так он и лежит — почти неподвижно, осторожно дыша и почти засыпая на чужом плече, боясь спугнуть пришедшее в гости душевное равновесие.       Веки закрываются сами собой, картинка на экране постепенно становится нечеткой и размытой, а окружающие звуки пробиваются в сознание сквозь комья плотной ваты. Где-то вдалеке маячат неясные образы уже приходящего сна, и в нем даже можно увидеть знакомые силуэты Армина, Жана и Микасы, стоящих лицом к огромному, сине-голубому морю. Теплый ветер ласкает лицо и в нос вместе с ним ударяет запах соленой воды, который он жадно вдыхает полной грудью и не сдерживает счастливого, громкого смеха. Где-то рядом стоит и Леви, с задумчивым видом смотрящий в далекую полосу горизонта, но лицо его умиротворенно и спокойно. Мешает только противный, действующий на нервы скрип. Он словно поселился где-то в подкорке мозга, заставляя кривиться и недовольно дергать плечами так, словно это поможет вытравить его из головы. Подросток пытается отмахнуться, заглушить его прикрывающими уши ладонями, но ничего не выходит — звук становится все громче и отчетливей, отчего кажется, что совсем скоро череп взорвется на мелкие кусочки, и кровь украсит гладкие, отполированные морской водой камни.       Он открывает глаза и шумно выдыхает, чувствуя, как яркий свет телевизора больно ударяет по расширенным от страха зрачкам. Сердце гулко бьется где-то в груди и больно ударяется о ребра, отчего внутри все сжимается в колючий неприятный клубок.       Звук не прекращается.       Подросток отрывается от пригретого собственным теплом плеча Леви и, с затаенным ужасом поворачивая голову, внимательно смотрит в прикрытое занавесками окно.       — Что-то случилось? — мужчина сразу чувствует перемену в парне и чуть хмурится, привставая на локтях. Щурится как кот, безошибочно прослеживает взгляд Эрена и тоже смотрит на трепыхающиеся на ветру складки ткани, цветы на которых почему-то в этот момент выглядят неожиданно угрожающими.       — Я что-то слышу, — он шепчет это так тихо, словно боится, что эти слова могут быть услышаны кем-то еще, и это может совсем не понравиться неожиданному наблюдателю.       После его слов мужчина делает Ханджи жест рукой, который подросток не знает и не понимает, но женщина кивает, привстает со своего места и тихо тянется к пульту, убавляя громкость до минимума. Ширх. Шкрур. Ширх. Шкрур. ШКРРУР ШИРХХ.       Эрен чувствует, как губы непроизвольно вздрагивают, а кончики пальцев моментально холодеют — кто-то или что-то стоит за окном, и, издевательски затаившись, царапает ногтями по стеклу.       — Ебаный пиздец, — слова вылетают сами собой, и подросток расширенными от паники глазами наблюдает за тем, как мужчина бесшумно приподнимается с дивана и осторожными шагами приближается к окну, явно вознамерясь познакомиться с незваным гостем поближе.       Подросток даже не успевает раскрыть рта для того, чтобы окликнуть Аккермана и заставить оставаться на месте — тот одним точным движением цепляет пальцами занавески и одергивает в сторону, отчего металлическая гардина скрипит жалобным всхлипом. Никто ничего не успевает разглядеть, однако темное высокое пятно, резко дернувшееся в сторону и скрывшееся из вида, замечают все. Кто-то громко, неожиданно вскрикивает, и лишь пару мгновений спустя Эрен понимает, что этот кто-то — он сам.       — Вот ты, мразь, и попалась, — мужчина выплевывает эти слова с такой злобой и ненавистью, что подросток оторопело поднимает на него глаза и удивленно выдыхает, не веря, что Аккерман способен испытывать нечто подобное.       — Что ты собрался делать? — Ханджи подпрыгивает со своего места и быстрыми движениями включает в комнате свет, отчего неуютная атмосфера чуть растворяется, но однозначно не исчезает бесследно.       — То, что должен был сделать уже давно, — невысокая темная макушка уже скрывается в дверном проеме, и все, что остается сделать подростку — неуклюжим мешком свалиться с дивана и побежать вслед за ним, не зная, собственно, с какой именно целью. Помочь ему он вряд ли сможет — Леви и без того опытен и умел в подобных делах, если вспомнить его прошлое, поэтому если не справится он — не справится никто. Голова это понимает, а вот ноги, безошибочно семенящие за широкоплечей фигурой — нет.       — Ты остаешься здесь, — мужчина даже не смотрит на него, когда одним резким движением открывает шкаф в прихожей и почти не глядя выуживает из его недр черный, поблескивающий мерцающим корпусом пистолет.       — Нет, я иду с тобой! — подросток чуть тушуется, когда темные серые глаза сталкиваются взглядом с его зелеными и напуганными, но от своего не отступает, — Что, если ты уйдешь, а оно заберется в дом? Ханджи навряд ли сможет что-то сделать, и я тоже.       Аккерман, уже протягивающий ладонь к дверной ручке, замирает, после чего несколько секунд смотрит перед собой в задумчивом молчании. Оборачивается, окидывая его нечитаемым взглядом, после чего недовольно цокает и закатывает глаза, словно не веря в услышанное.       — Я, видимо, забыл, что ты тот еще мелкий засранец и манипулятор. Пошли, но от меня ни на шаг.       Парень согласно кивает и в ту же секунду оказывается рядом, слыша громкие шаги Ханджи позади себя. Женщина тоже не осталась в стороне и теперь стояла за ними, прижимая к груди старое охотничье ружье, которое успела достать откуда-то за время их дискуссии. Где-то в подсознании мелькает мысль, что еще пару месяцев назад он посчитал бы дикостью испытывать жгучую радость от нахождения в доме с людьми, у каждого из которых есть оружие, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.       Ночная улица по обыкновению встречает их привычной темнотой и холодом, моментально схватившим лодыжки и оголенную шею, которые от пронизывающего ветра покрываются чредой мелких мурашек. Он с диким воем раскачивает окружающие дом деревья, дорожные знаки и почтовые ящики, которые с жалобным скрипом клонятся все ниже и ниже к остывшей земле.       Золотистый прямоугольник света освещает лишь часть распростертой перед ними улицы, поэтому по бокам все так же царит непроглядный мрак, упивающийся так некстати выключенными фонарями, безмолвно стоящими вдоль пустынной дороги.       Мужчина сосредоточен — он осматривает все окружающее пространство так профессионально и выучено, что подросток еще раз делает пометку поподробнее расспросить о его прошлом. Если, конечно, они выживут до наступления рассвета. Он в этом слегка не уверен, ведь атмосфера напряжена до предела и кажется, что в любой момент случится что-то непоправимо ужасное. Темнота наседает будто все сильнее и напористей, обволакивая их тела холодными щупальцами.       — Оно не могло уйти? — голос женщины непривычно серьезен и тих, отчего в шелесте ветра расслышать его — задача донельзя сложная, и помогают только обострившиеся в разы пять чувств.       — Могло. Но что-то мне подсказывает, что ему надоело прятаться, — сердце подростка взволнованно ухает и проваливается куда-то в недра ребер, когда мужчина делает первый шаг из спасительного света в беспроглядную мглу, но он молчит. Сейчас не место и не время, чтобы о чем-то спорить и отвлекать Аккермана, пусть этого и хочется со страшной силой. Просто подойти, взять в охапку и затащить обратно в освещенный лампами дом, закрыв двери на всевозможные замки и засовы.       Неожиданно в вое ветра слышится новый, доселе неизвестный звук — какое-то гортанное мычание, в котором подросток почти сразу же узнает что-то отдаленно знакомое. Прислушивается, остановившись на месте, и сдавленно ругается, не веря собственным ушам.       — Эта тварь поет… — собственный голос тих, надломлен и будто бы чужой — настолько тесно тот переплетен с ужасом и пониманием того, что он сейчас слышит, — Та песня шаманки! О Господи, это точно она!       — Оно издевается… — неверующе произносит мужчина, пытаясь вычислить место, откуда доносилось приобретшее конкретную форму мычание. Подростка пробирает дрожь от осознания того, что это нечто — осмысленное, умеющее двигаться не только одними инстинктами существо, которое способно на подобные проявления пусть и изощренной, но человечности. У него… приближенный к людям разум, и от этого становится еще более не по себе.       Звуки становятся более громкими, певучими и словно восклицают: «Смотрите, я где-то рядом. Я вижу вас, но вы не видите меня. Такие глупые, открытые и совершенно беззащитные. Я убью вас всех».        — Всем встать кругом! Спины должны быть прикрыты, угол обзора максимальный! — слова мужчины звучат уверенно и жестко, отчего не подчиниться невозможно. Они с Ханджи безропотно выполняют приказ и с чувством облегчения понимают, что так действительно спокойнее — уже нет противного ощущения того, что сзади может подкрасться затаившаяся опасность и утащить в неприветливую, чернильную темноту. Боже, храни Леви Аккермана.       Издевательское пение прекращается так же неожиданно, как и начинается, поэтому на какое-то время воцаряется искусственная, пугающая тишина. Слышен только лишь скользящий по улице ветер и тихий шелест деревьев, которые в отсутствие света выглядят страшными, сгорбленными фигурами затаившихся под покровом темноты монстров. Даже ветки неестественно трепыхаются в разные стороны руками-щупальцами, отчего кажется, будто они — часть одного живого организма.       Постойте.

Неужели…?

      Неожиданная догадка даже не успевает до конца сформироваться в затуманенной голове, когда безмолвие улицы прорезает громкий, предостерегающий крик Леви:       — Оно на дереве!