Однажды зимой.

      Раздался выстрел.       Эрен и представить не мог, что эту ночную тишину возможно прорезать так резко, неожиданно и до боли оглушительно. Казалось, что в последующие секунды весь мир затих и погрузился в плотный колпак абсолютного вселенского молчания. На несколько секунд в голове пролетела страшная мысль о том, что он, вероятно, оглох — настолько непроницаемым был звон в ушах, которые тут же стало болезненно колоть.       Темные длинные тени дернулись, совсем неестественно выгнулись и бросились в сторону, окончательно растеряв свою былую видимость покачивающихся ветвей. Было ясно одно — Леви не попал, ведь непроглядная тьма ночи предательски хорошо скрывала в своих объятиях фигуру притаившегося нечто, однако последующая череда выстрелов была удивительна точна и молниеносна. Едва различимый силуэт лишь в последний момент успевал перепрыгивать с ветви на ветвь, карабкаться по толстому стволу и уворачиваться от пуль-дур, которые преследовали его буквально по пятам. Секунда — и слышится сдавленное, болезненное мычание, которое с воем ветра доносится до ушей весьма отчетливо — это один из патронов наконец достиг цели. Подросток честно пытается уследить за всем происходящим, но все проносится перед глазами с действительно космической скоростью, поэтому приходится ориентироваться чуть ли не на одно шестое чувство. Оно временами подводит, но общую картину понять удается — счет в первые за долгое время переваливает в их пользу.       Аккерман с хладнокровной уверенностью шагает вперед, лишь слегка ведя плечом от непрекращающихся выстрелов, отчего подростку панически хочется в пару прыжков оказаться рядом и вытянуть его из сгущающейся вокруг темноты, но он не успевает сделать даже шага. Пространство улицы прорезает утробный полурык-полустон, словно на верху дерева кто-то отчаянно пытается улюлюкать собственную рану, по-детски раскачиваясь в разные стороны. Он даже может видеть, как сухие ветви качаются из стороны в сторону, отчего позапрошлые желтые листья окончательно срываются и пускаются в последний полет по ветру. Это выглядит.. Так неестественно ужасно, что подросток невольно ахает и замирает, наблюдая за раскрывшейся картиной.       Почему... Почему оно не атакует?       Просто сидит, наблюдая за ними с высоты нескольких метров, и даже после череды выстрелов не предпринимает ни одной попытки спуститься сюда, к ним. Что происходит?       Мужчина, видимо, думает о том же самом — он на время останавливается, не спуская тяжелого взгляда с длинной худощавой фигуры, едва различимой в редких отблесках единственного горящего на улице фонаря, и прекращает пальбу. Улюлюканье становится отчетливей.       — Оно не нападает, — слова Ханджи заставляют вздрогнуть и обернуться — подросток совершенно забыл о ее присутствии, и неожиданно раздавшийся голос за спиной чуть не служит остановкой заходящегося в контузии сердца.       Эрен лишь кивает, не в силах дать хоть какой-то ответ, ведь язык предательски прилип к небу и отказывается слушаться, отчего он чувствует себя беспомощно немым. Это, должно быть, именно то, что ощущают люди, когда не могут от страха зайтись в удушающем крике — настолько сильно чувство оцепенения.        Леви, однако, научен жизнью одним единственным правилом, которое не раз слышал каждый человек на Земле — «если драка неизбежна — нужно бить первым», поэтому смаргивает внутреннее затмение и лишь выше приподнимает руку, держащую оружие. Щурится, пытаясь лучше разглядеть что-то во тьме, и почти нажимает на курок. Фигура выгибается дугой, видя, в отличии от них, каждое движение, и жалобно мычит что-то совсем неразборчивое. В последующие секунды происходит нечто, что все они еще не раз будут вспоминать одинокими ночами, когда холодные стены дома кольцом оседают на плечи и шепчут на ухо страшные вещи, которые невозможно прогнать из головы включенными лампочками, чужим присутствием и наступающим рассветом.       Сгорбленная фигура одним прыжком срывается с толстых ветвей, даже не пытаясь увернуться от точного выстрела, который лишь слегка уводит ее в бок, прорывая темную плоть, и приземляется на газон в непосредственной близости от всех троих. Эрен не выдерживает — подрывается, за пару секунд оказываясь рядом с Леви, и дрожащими руками цепляется тому в плечи, силой утягивая как можно ближе к открытой двери. Ему по-детски кажется, что все зло отчаянно боится света, как в детских сказках, поэтому оранжевый прямоугольник земли кажется островком какой-то безопасности. Мужчина рефлекторно перехватывает его руки, и, сжимая тонкие запястья, заводит его за собственную спину. Лишь на секунду оборачивается, бегло осматривая с головы до ног на наличие ранений, и вновь устремляет взгляд на замолчавшее нечто.       Фигура наполовину спрятана в колючей темноте, но теперь ее можно разглядеть куда лучше и отчетливей, чем раньше. Подросток замирает, широко распахнув зеленые глаза, и старается даже не дышать. Отощалая черная спина согнута, являя свету только торчащие бусины позвонков и дуги ребер, которые выпирают из-под блестящей, аномально тонкой кожи, а чересчур длинные по отношению к телу руки в затравленном жесте прикрывают голову. Они подрагивают, ходят ходуном и очерствело сгибаются в районе запястий, пряча в ладонях то место, где у людей должно находиться лицо. Чудовище хрипит, воет и дергается из стороны в сторону, оставляя согнутыми коленями борозды вспаханной земли на плешивом газоне. Оно не подходит ближе и не пытается скрыться обратно в свое убежище — остается ровно на месте, заходясь в беспорядочной дрожи, отчего создается ощущение, будто оно бьется в неконтролируемом приступе.       Неожиданно все затихает.       Фигура замирает, храня абсолютное молчание, после чего выгибает длинные пальцы и едва заметно поглаживает безволосый череп, словно пытаясь себя погладить. Проводит острыми ногтями по полупрозрачной коже, опуская их чуть ниже, и тихонько стучит себе по лбу, что-то бормоча. Опять гладит себя, успокаивающим жестом проводя по голове, плечам и шее, и выгибается в спине. Эрен с замиранием наблюдает за тем, как начинает приподниматься её голова, и готовится встретиться со своим страхом лицом к лицу.       Возникшую тишину резко прерывает пронзительный визжащий звук, напоминающий вой ржавой электропилы — фигура неожиданно подскакивает на месте и дергается, после чего начинает безудержно дергать плечами, выть и бить, бить, бить свою голову о твердую землю, не жалея поблескивающего в свете фонаря черепа. В желто-зеленом газоне за несколько секунд образовывается глубокая борозда, земля из которой мокрыми комьями отлетает в разные стороны и приземляется практически у ног подростка, заставляя сделать несколько шагов назад. Это все выглядит как безумие в чистом виде, но подросток не может оторвать взгляда — он словно находится под каким-то гипнозом, заставляющим поднимать и опускать голову в такт движениям фигуры, которая еще несколько секунд дергается и замирает, тяжело дыша. Оглаживает грязную голову, которая каким-то чудом остается целой, после чего всем телом прижимается к земле и вытягивает руки вперед, направляя на них свои длинные, обломанные тут и там ногти. Медленно, сантиметр за сантиметром оно ползет вперед, пока тонкая полоска света не оказывается настолько близко, что освещает переднюю часть скрюченного тела. Сердце бьется слишком быстро — его тяжелые удары отдаются в голове подростка тяжелым набатом, отчего кажется, что череп вот-вот взорвется на мелкие осколки и украсит землю разноцветными мокрыми ошметками. Кричать невозможно. Единственное, что удается сделать — схватить Леви за руку, чтобы в любой момент иметь возможность утянуть его как можно дальше от распластанной на газоне фигуры, но и это не помогает справиться с разрастающейся в груди тревогой.

Секунда

Две

Три

      Оно поднимает голову, и только после этого они могут увидеть перекошенное, размазанное дикой гримасой лицо. Глубокие глаза-впадины смотрят на них, не моргая, и только через пару мгновений Эрен понимает, что это и невозможно — любое подобие век отсутствует, поэтому белесые глазницы испещрены многочисленными сетками раскрасневшихся сосудов, которые придают взгляду чересчур нездоровое выражение. Кожа натянута на череп настолько сильно и плотно, что уловить любое, даже самое минимальное движение мышц не составляет особого труда, отчего создается ощущение, что под ней копошится миллион маленьких насекомых, пытающихся прогрызть себе выход наружу. Подростка передергивает. Он моргает, пытаясь перезагрузить картинку, но и через несколько мгновений видит ту же самую чудовищную реальность, которая становится лишь более сюрреалистичней. А потом... Потом Эрен опускает взгляд на рот, который, вопреки его ожиданиям, не изуродован голодной нечеловеческой ухмылкой.       Рта не было.       На его месте находится лишь зияющая своей неуместностью пустота, которая стягивается и растягивается с каждым утробным мычанием, которое выдавливает из себя ползущее к ним создание. Оно скребет ногтями землю, оставляя за собой лишь длинные линии вспаханной земли, и беспорядочно вертит головой в сторону каждого из них, не зная, на ком сфокусировать взгляд. Останавливается, словно чем-то пораженное, и тянет неестественно большую ладонь к собственному лицу. Чуть замирает, как будто размышляя, а после.. Преподносит к нему и вторую руку, надавливая поломанными ногтями на кожу в области рта так сильно, что пара секунд — и она рвется также легко, как кроится бумага под лезвиями ножниц. Эрен отчетливо чувствует, как к горлу подкатывает неконтролируемый комок тошноты — еще немного, и все органы вперемешку с недавним ужином окажутся на неподстриженной лужайке.       Нечто в это время продолжает стремительно и самозабвенно — пихает скрюченные пальцы в образующуюся на глазах глотку с таким усердием, что постоянно давится, кашляет и не перестает нервно дергать острыми плечами, по-прежнему не зная, на кого обратить свой взгляд. Воет, стонет и хнычет так натурально, что кажется — в брюхе у него кричащий младенец, который медленно растворяется в пищеварительном соке. Ненадолго останавливается, подползая на не слушающихся коленях чуть ближе, и все же фокусирует полное внимание на одной из застывших фигур.       Смотрит оно, конечно же, на Эрена.       Леви инстинктивно делает шаг в его сторону и полностью закрывает собой, в любой момент готовый отразить неожиданный удар или выпад, но это не мешает сущности на мгновение замереть, и, по-птичьи склонив голову, костлявым пальцем указать прямо на его истерзанное ужасом лицо.       — П..п...гг..е! — оно не хрипит — уже выплевывает нечленораздельные звуки, от которых хочется закрыть уши дрожащими руками так сильно, как только можно. Даже если он оглохнет — плевать. Что угодно, лишь бы не слышать этого противного полурыка-полувизга, проникающего куда-то под корку черепа и царапающего его, как тарелку — вилка.       — Чего оно хочет? — подает голос Ханджи, вопреки здравому смыслу делая неуверенный шаг перед. Ноги женщины дрожат и слегка подкашиваются, но за толстыми стеклами очков подросток на долю секунды может разглядеть искру безумия, которую никак нельзя перепутать с бликом фонаря. Что у нее на уме? Неужели..?       — Назад, блядь! — резкий окрик Леви заставляет ученую вздрогнуть и на уровне инстинктов отпрянуть, чуть не споткнувшись о собственные ноги. И, как оказывается, очень вовремя — неизвестное существо делает неожиданный выпад вперед, за секунду преодолевая разделявшее их расстояние, и тянет костлявую ладонь к растерявшейся женщине. Останавливает его меткий удар тяжелого армейского ботинка, который Аккерман с футбольной точностью обрушивает на безобразное лицо. Слышится хруст, вой и уже знакомое улюлюканье, которое внезапно перекрывает другой, тоже смутно узнаваемый звук.       Это... Сирены?       Конец длинной улицы окрашивается в красно-синие цвета, разрезающие беспроглядность глубокой ночи. Эрен чуть щурится и вытягивает голову вперед, на секунду отвлекаясь от основного действия у дома. Действительно — к ним, шелестя колесами по асфальтированной дороге, незамедлительно подъезжало сразу три полицейских машины. Подросток пару раз удивленно моргает, совсем забыв о существовании чего-то кроме их трех фигур и вздрогнувшего нечто, которое тут же раздосадованно скалится и шипит. Неприязненно озирается на Аккермана, переводя взгляд с его лица, шнурованного берца и обратно на дорогу, после чего разворачивается и в быстром прыжке исчезает из виду, оставляя после себя лишь лужу крови на потоптанном газоне и почти неслышный хруст раздвигаемых веток.       Наступает тишина.       Ханджи с опаской смотрит на свои ноги, руки и заляпанную красной жидкостью траву, в голове прикидывая варианты событий того, что было бы, если Леви вовремя не одернул бы ее, наградив обезумевшее лицо подошвой. Подросток тоже на секунду пытается представить эту картину, но вовремя себя одергивает и лишь вдыхает прохладный воздух перекошенным от переизбытка чувств ртом, проводя растопыренной ладонью по волосам. Хочется присесть, но ноги по безмолвному приказу напряжены и готовы в любой момент сорваться с места, если скрывшееся существо неожиданно решит вернуться по их душу. Он переводит взволнованный взгляд на мужчину, неожиданно чувствуя исходившую от него странную ауру, которая делает воздух вокруг плотнее и тяжелее.       — Леви? — он слегка дергает его за рукав, обращая на себя внимание. Мужчина пару секунд молчит, не отводя остекленелых глаз от того места, где несколько мгновений назад пропала их несбывшаяся смерть, но в конце концов поворачивает к нему голову. Тонкие губы поджаты, а в глубине зрачков плескается какая-то острая и неповторимая эмоция, которую, к сожалению, парень не может прочитать. Нечто... Напоминающее ощущения человека, который в последнюю секунду смог затормозить перед распахнутой пропастью. — Что такое?       — Хорошо, что они приехали, — тускло отвечает ему мужчина, имея ввиду хлопающих дверью машины полицейских. Некоторые из них достают из карманов удостоверения и спрашивают, что тут творится, но на них не обращают никакого внимания. Аккерман опускает пустой взгляд на свою руку, держащую поблескивающий в свете мигалок пистолет, и, отбрасывая его куда-то в сторону, произносит:       — Потому что патроны у меня закончились.

***

      — Одним словом — с первых секунд происходит гемостаз, а тромбоциты работают с такой бешеной скоростью, что минуют стадию стадию воспаления и практически сразу начинают пролиферацию! Уму непостижимо, но и эпителизация происходит практически мгновенно, а это совершенно не свойственно ни одному живому существу, известному науке! Нонсенс, прорыв, магия или новая ступень эволюции — я не знаю, как это назвать, но это совершенно потрясающе! — глаза блестели, а на лбу проступила мокрая испарина, однако женщина не обращала на это никакого внимания — ходила по кабинету, размахивая руками, и, запинаясь о разбросанные вещи, заходилась все новыми и новыми восторженными репликами. Эрен из ее монолога понял довольно мало, ведь это родители были сведущи в медицине, а он с самого детства хранил к ней непоколебимую холодность, но общий смысл все же проник в голову.       Это, правда, так ничего и не объясняло.       — Очкастая, — Аккерман раздраженно махнул рукой, когда женщина в очередной раз заговорилась и снесла стоящие на краю стола склянки, разноцветная жидкость из которых тут же полилась тонкой струйкой на кафельный пол. — Ты не сказала нам ничего нового. Все, что мы вынесли — это то, что у него ускоренная регенерация. Неожиданно пиздец — мы же этого и так не поняли. Чем ты вообще занималась все это время?       — Глупые кривозубые крестьяне всегда относились к деятелям науки пренебрежительно, — снисходительно протягивает она, поправляя складки на некогда белом халате. — Эта работа — настоящее решение головоломки, требующей детального и долгого рассмотрения. Я поняла схему работы регенерации Эрена, но вот ее причины остаются неизвестными. Пока.       Мужчина на ее слова лишь устало вздохнул и в привычной манере приложил руку к лицу, явно о чем-то размышляя, но не произнеся ничего вслух. Лишь иногда покачивал ногой, вальяжно закинутой на соседний стул. Эрен повел плечами и закусил губу, нехотя отрывая от него залипший взгляд. Хотелось то ли спать, то ли удариться головой о стену — он пока не решил.       Про вакцину отца, он, естественно, им рассказал.       Не нужно много ума, чтобы провести взаимосвязь между ней и неожиданной способностью, позволяющей ранам и повреждениям заживать с нечеловеческой скоростью, верно? По идее — сейчас необходимо было в первую очередь связаться с Гришей и расспросить все непосредственно у мужчины, только вот.. Связь опять пропала. Снова в его ситуацию с родителями пролегла бездна неизвестности, которая трепала нервы не хуже всяких чудовищ, стучащих в окна и караулящих у дверей. Все было хорошо — они созванивались, пару раз даже смогли поговорить по видеосвязи и в целом поддерживали контакт каждый день, но в один момент те просто не ответили на очередной звонок. Ему говорили не беспокоиться, ведь рядом с ними уже были необходимые для безопасности люди, и это, вероятно — вынужденная мера предосторожности, но в душе отчаянно кто-то скребся, не давая натянутой тревоге успокоиться.       Так что Ханджи, в силу своей необъятной любознательности и тяги к знаниям, решила расколоть этот кубик-рубика самостоятельно. Целыми днями торчала в лаборатории до кругов под глазами, засыпала на ходу и держалась исключительно на неукротимом энтузиазме вперемешку с кофе, но продолжала. Они с Леви как-то раз предприняли попытку забрать ее отсюда, отвезя домой хотя бы на пару дней, но дикие глаза и вставшие дыбом волосы от очередного поражения доказали, что свои благие намерения лучше оставить при себе. Так, по крайней мере, существовал шанс остаться не покусанными вошедшей в кураж ученой.       Спина затекла, поэтому он потянулся и выправил плечи, с опаской слыша, как хрустнули задубевшие суставы.       Что они имели еще?       По факту — ничего нового.       Все то же подвешенное, скрипящее плохим предчувствием состояние, которое ни одна потусторонняя или криминальная сила не торопилась прояснять. С той злополучной ночи в доме Ханджи прошло около полутора недель, но дни текли, и очередного визита чего-то сверхъестественного не наступало. Закклай тоже затих. «Спрятался в ебаную нору, отсиживая сжавшуюся задницу» — если цитировать Аккермана, и «затаился и ждет удобного случая» — если себя. Смысл, впрочем, одинаковый — формулировки разные.       Волна кондиционированного воздуха пронеслась по задумчивому лицу, заставляя его вынырнуть из омута своих мыслей. Иногда Эрену казалось, что в один момент он просто захлебнется в нем, и, не в силах больше держаться на плаву, окажется унесенным русалками на дно. Но он старался надеяться на лучшее.       Из бледно-голубого здания они с Леви вышли молча, предпочитая на несколько мгновений остановиться на ступенчатом крыльце и насладиться теплыми лучами солнца, которое вот уже несколько дней дарило людям свое присутствие. Весна была в самом разгаре — темно-серые тона окончательно растворились в зеленеющих высоких деревьях, синем небе и золотисто-сладком воздухе, который проникал в легкие растопленной патокой. Тут и там резвились дети, перекрикиваясь между собой своими тонкими, трогательно-наивными голосами, и кое-где небесное полотно рассекали стаи прилетевших с юга птиц. Парень ненадолго задумался, вспоминая, как в свое время тоже топтал теплую земную твердь своими крохотными ногами, а где-то за спиной как всегда неслись Армин и Микаса. Славные, беззаботные деньки детства, навсегда оставшиеся в памяти солнечным радужным бликом.       — Куда пойдем? — спрашивает он у мужчины, который, несмотря на вечное недовольство и маску равнодушия, припаянную к бледному лицу, тоже наблюдал за просыпающимся от сна зимы миром с легкой улыбкой.       — Есть идеи? — Аккерман одним точным щелчком отправляет потушенную сигарету в урну, и, проведя ладонью по развивающимся волосам, спускается к припаркованной у здания машине.       — Нуу... — Эрен потягивается, перебирая в голове возможные варианты, но отметает почти все. Сегодня.. Хочется чего-то особенного? Теплого, спокойного и такого же лениво-мягкого, как разыгравшаяся на улице погода. — Можно устроить пикник, — неуверенно протягивает он, перепрыгивая через невысокие ступеньки. Наклоняется, заглядывает в лицо Аккерману и смеется, видя перекошенную скептичную мину. — Ну Лееви! Это должно быть весело. Наверное.       — Ага, — скептично тянет мужчина, садясь за руль и тут же включая кондиционер. — По дороге заедем в магазин — купим мне шляпу с широкими полями, корзинку и платье, чтобы я бежал по цветущему лугу на манер принцессы Дисней.       Подросток звонко смеется и прячет раскрасневшееся лицо в широкие ладони, представляя эту картину. Что ж...       — Не бойся, я обязательно заберусь на любую башню, в которой тебя закроют.       — И спасешь? — мужчина скептически ухмыляется, выруливая на идеально ровную дорогу и смотря по сторонам так внимательно, чтобы ни один чересчур заигравшийся ребенок не попал под колеса.       — С твоим характером придется спасать дракона, я полагаю… Ауч! Да понял я, понял, — он съеживается и вдавливается в спинку сидения, пытаясь спастись от тычков Леви, но тот непреклонен — останавливается лишь тогда, когда от хохота подростку окончательно становится сложно дышать, а в уголках глаз скапливаются натуральные слезы.       — Ты просто зверь, — выдыхает он, придя в себя. Приходится открыть окно, чтобы свежий воздух проникал в машину со всех сторон — это помогает разгоряченным щекам остыть, да и ощущение ветра в волосах и под футболкой радует. Дает.. Ощущение свободы.       Леви едет в неизвестном направлении, лишь изредка поглядывая на притихшего подростка и странно улыбаясь собственным мыслям, которые по обыкновению не озвучивает вслух. По радио играет незамысловатая мелодия, и парень лишь тихо постукивает ладонью по острому колену, подпевая. Откуда он знает слова — неизвестно, но каждый раз попадает в припев и куплет, чем немало удивляет самого себя.       — Не хочешь сыграть? — неожиданно доносится сбоку, и парень, засмотревшись на расстелившиеся по нему облака, не сразу вникает в суть вопроса.       — Прости? — неуверенно тянет он, переведя взгляд на следящего за дорогой мужчину.       — Прощаю, — ухмыляется он, не удивляясь, впрочем, рассеянности подростка. У того всегда было внимание сосредоточенно на всем и сразу, поэтому заблудиться в собственных наблюдениях и мыслях — явление совсем нередкое. — Сыграем, говорю?       — В шахматы или бадминтон? — насмешливо тянет Эрен, выгибая аккуратную бровь. Он уже давно смирился с тем, что эту привычку он неискоренимо перенял у Аккермана, и бороться с ней — задача неблагодарная и невыполнимая.       — В «научить Йегера шутить», — хмыкает мужчина, закатывая поблескивающие в лучах закатного солнца глаза. — А если серьезно — обычное «правда или действие».       — Леви.. — подросток запинается, пытаясь мягче сформулировать свою мысль. — Ты.. Не надышался ничем у Ханджи в кабинете? Не брал с полки конфетку, допустим? Или, может, пил из особо подозрительной кружки? Мало ли что она могла туда налить, знаешь ли.       — Тебя еще потыкать, или что?       — Все-все, понял, — парень не выдерживает и вновь смеется, примирительно выставив руки перед собой. — И.. Что ты хочешь спросить? Есть какие-нибудь ограничения? Мне можно обо всем спрашивать?       — Полегче, — мужчина усмехается, с ювелирной точностью входя в поворот. — Игра еще не началась, а ты уже задал миллион вопросов. Давай сделаем так — если тема безопасная — говоришь «зеленый», вызывает дискомфорт — «желтая», а если предпочитаешь о подобном не говорить — «красный». Это для того, чтобы я не лез тебе слишком глубоко в душу.       — Это напоминает мне что-то из ролевых игр, — задумчиво протягивает подросток, поглаживая подбородок. Слышать от Леви такое предложение поиграть — довольно неожиданный нонсенс, но очень интересный, стоит признать. У них с мужчиной слишком мало было свободного времени, чтобы узнавать получше прошлое друг друга, а это — отличный способ узнать все, что давно вертелось в голове. Аккерман, судя по всему, был абсолютно такого же мнения.       — Уступаю, — джентельменски говорит брюнет, не глядя убавляя громкость ненужного сейчас радио.       — Как мило. Хм.. Правда или действие?       — Правда, — легко пожимает плечами мужчина, словно и не планировал выбирать что-то другое.       Эрену требуется несколько секунд, чтобы сформулировать хоть что-то в своей затуманенной теплом и весной голове. Нет, вопросов у него хватит на тысячу и одну ночь, однако что выбрать первым?       — Какой твой любимый цвет?       — Серьезно? — мужчина рядом озадаченно приподнимает тонкие брови, стараясь сдержать рвущуюся с уголков губ улыбку. Было ясно, что он ожидал чего-то более серьезного, чем выявление таких вот предпочтений, и этот наивный вопрос немного удивляет.       — Ну а что.. — тушуется Эрен, против воли тоже начиная улыбаться. — Без прелюдий никуда, знаешь ли.       — Общение со мной явно не идет тебе на пользу, — он устало выдыхает, словно действительно расстроен, но озорной блеск в глазах выдает с головой. — Зеленый.       Подросток немало удивляется, недоверчиво косясь на сидящего рядом мужчину. Тот всегда предан своим черно-серым тонам, и очень редко в его гардеробе можно увидеть персонажей другого спектра, поэтому особо не верится. В подтверждение своих догадок он поворачивает к Аккерману голову и внимательно сканирует с ног до головы, понимая, что действительно прав. Рубашка, идеально выглаженные брюки и привычные берцы — все они не дают ни одного доказательства словам мужчины. Эрен насмешливо фыркает и качает головой, не понимая, зачем мужчине недоговаривать в таких простых вещах, после чего случайно цепляет взглядом свою макушку в зеркале заднего вида. Хочет уже отвернуться, не видя там ничего нового или интересного, но замирает. Чуть наклоняется, озаренный внезапной догадкой, и неуверенно откидывает мешающую челку со лба.       С зеркала, недоуменно хлопая длинными ресницами, на него смотрят большие зеленые глаза.       — Что ж.. — откашливается он, чувствуя, как губы сводит в неконтролируемой улыбке. — Я тебя понял. Эм… Правда?       Мужчина пару секунд молчит, явно о чем-то размышляя. Щурится от чересчур яркого света, который лучами-иглами тянется к лицу, и откидывает солнцезащитный козырек.       — Кто был первым человеком, которого ты убил? — вопрос летит в расслабленного подростка пощечиной, заставляя вздрогнуть на месте и затравленно съежиться от неожиданного тычка собственной памяти. Он буквально плавает в прострации несколько секунд, явно не готовый к такой теме. В голове острыми картинками всплывают картинки прошлого, которое кажется пусть и таким далеким, но ни капли не забытым.       «Каково это — впервые убить человека? Обнимать и утешать не буду, но как минимум можешь выговориться»        «— Это не первый раз, — тихо проговаривает Эрен, видя, как зрачки мужчины после его слов сужаются на пару миллиметров, а очередной вдох едва заметно замирает в груди на несколько мгновений.       — Сколько тебе было?       Ривай внимательно вглядывается в лицо подростка, словно впервые видя и силясь найти в и без того знакомых чертах что-то доселе не замеченное.       — Семь»       — Желтый, — тихо говорит он, чувствуя, как собственный голос непривычно хрип. — Ты же должен знать и сам — документы Эрвина и все такое.       — Этот лис спрятал их довольно глубоко, так что наткнуться на них просто так было невозможно, — отвечает ему Леви, ведя плечами. Было отчетливо видно, что ему не особо приятна реакция и резко потупившийся вид Эрена, и что он наверняка уже пожалел о своем вопросе. — Потом я отыскал их. Держал в руках — только открой, и все узнаешь. Но я.. Положил их обратно в архив и ушел, так и оставив папку закрытой.       — Но почему?       — Я хотел услышать эту историю от тебя. Мне показалось неправильным смотреть на то, что сам ты, возможно, не захотел бы мне рассказать. Это все равно, что рыться в нижнем белье.       Какое-то время они едут молча. Подросток пытается собраться с духом, подобрать нужные слова и справиться с воспоминаниями, которые до этого вечера были в самом дальнем углу шкафа его памяти — покрытые толстым слоем пыли и надежно скрытые от солнечных лучей. Это дела совсем минувших дней, и ему иногда кажется, будто этого и не было вовсе. Так — всего лишь преследуют отголоски прошлой жизни.       Маленькие, по-детски нескладные ноги с глухим эхом шлепают по мокрому асфальту, но их обладатель совершенно не обращает внимания на отлетающие от красных, пахнущей новой резиной сапожек капли. Погода — мерзкая и дождливая, но на душе — настоящая радость и счастье. Как по-другому? Сегодня — конец учебы, и впереди ждет несколько месяцев полной беззаботности и отдыха. Лето в этом году началось мокрым и холодным, но это не беда — можно отлично провести время и при таком раскладе. Единственный минус — Микаса заболела, и это не может не огорчать маленькую, еще не заклейменную злобой душонку, которой совершенно мал ярко-желтый дождевик. Однако на плече рюкзак, а в нем — лекарства, которые мама с папой передали слегшей с ангиной Аккерман. Эрен точно вылечит ее, а потом обязательно выглянет солнце, поэтому переживать совершенно не о чем.       Знакомое крыльцо скрипит под высокими подошвами и отдает неприятным запахом сырости — старое дерево насквозь промокло и словно пропиталось мрачной погодой, поэтому он преодолевает ступеньки в несколько прыжков и тут же залетает в дом, прячась от разыгравшегося ливня. Стучать даже не стоило, ведь он — постоянный и желанный гость в этом доме, и его всегда встретят здесь с радушной улыбкой и теплыми объятиями.       Но не сегодня.       Он по-наивному удивленно приподнимает пушковые брови, окаймляющие раскосые и чересчур большие для круглого лица глаза, после чего тихонько снимает обувь. Какое-то странное сегодня жилище Аккерманов. Нигде не играет привычная музыка, с кухни не раздается аппетитный запах кексов, которые здесь ели практически каждый вечер. Да и света не было — лишь отблески белесых лучей пробивались сквозь заплывшие дождем окна.       Порванная в очередной драке лямка портфеля с тихим шелестом скатывается с дождевика, глухо приземляясь на ворсистый ковер. Он не знает, почему, но старается ступать мягко и бесшумно — точь-в-точь как соседская кошка, которую он каждый день гладит после школы. Получается не так хорошо, как у нее, но он старается, и скрипящие половицы лишь совсем изредка нарушают купол тишины, царящей в коридоре.       Мальчик не заходит — заплывает на кухню, предусмотрительно выглянув сначала из-за покоцанного временем и их с Микасой играми косяка. Никого нет — лишь только недопитая кружка чая одиноко стоит на пустом столе, на котором небрежно рассыпаны хрусталики сахара. Странно. У Подруга всегда отличалась любовью к чистоте и порядку, так что вот так не убрать за собой.. Не свойственно. Может, это ее родители? Но ему кажется, будто он не видел их обуви на пороге.       — Заткни эту дуру! — мальчику стоит огромных усилий не вскрикнуть от резкого голоса, раздавшегося где-то в недрах двухэтажного дома. — Нужно быстрей заваливать девку и сматываться, пока родители не приперлись!       — Она кусается, мать твою! Если такой умный — возьми и попробуй сам! — слышатся быстрые, явно раздраженные шаги, а потом следует звонкий звук пощечины и знакомое хныканье, раздавшееся явно сквозь перекошенный страхом рот. Микаса?..       Мальчишески угловатое тело покрывается хороводом мурашек, и причина этому — явно не редкие дождевые капли, срывающиеся с растрепанных волос под ворот помятой рубашки.              Кто эти люди?       Где взрослые?       Что делать?       В маленькой голове вертятся, шелестя зазубринами, шестеренки панических мыслей. Нужно срочно позвонить родителям и попросить приехать, вызвать полицию, супермена, скорую — кого угодно. Однако ярко-синий мобильник со следами многочисленных наклеек преспокойно лежит в глубине небольшого рюкзака, похороненный под другими вещами. Батарея его, конечно же, села еще на последнем уроке. Теперь он понимает, что играть на литературе в змейку — не лучшая идея, но осознание этого приходит как всегда слишком поздно.       Взгляд широко распахнутых зеленых глаз беспорядочно мечется по периметру кухни, пытаясь ухватиться за предметы, которые могли бы дать хоть какую-нибудь подсказку или мысль, как вести себя в сложившейся ситуации. Кружки, тарелки, сахарница — все не то. И магниты на холодильнике не помогают — лишь раздражают своей неуместной красочностью.       На краю столешницы, поблескивая в рассеянно-сумеречном свете, лежит забытый кем-то нож.       — И потом я пырнул того, кто был ближе всех. Не знаю, как это получилось — чистая удача, адреналиновый всплеск или что-то еще. Было ясно, что затея обречена на провал, но родители Микасы вернулись как раз вовремя, а вот «спасти» того ублюдка не удалось, — заканчивает он свой рассказ, с удивлением вглядываясь в оранжевые полосы закатного солнца. Кажется, он слишком увлекся событиями прошлого, из-за чего его душа и впрямь унеслась в залитый дождем и пахнущий грозой день.       — Понятно, — глухо отвечает Аккерман, останавливаясь рядом с незнакомой заправкой и пристроенной к ней магазином. Вывеска горит вырвиглазным салатовым светом, отчего подростку неожиданно сильно хочется обкидать его булыжниками, разбросанными вдоль пустынной дороги. Это, конечно, последствия выдернутых из глубин минувших дней воспоминаний, и он это прекрасно понимает. Желание от этого, конечно, меньше не становится.       — Еще с тех времен ты был чересчур смелым малым, верно?       Эрен ухмыляется, понимая, что мужчина, в принципе, чертовски прав. Чертовски прав и как всегда донельзя умел в том, чтобы развеять гнетущее напряжение очередной саркастичной фразой.       — Еще каким, — он хочет сказать еще что-то, но его опережает легкое касание чужих губ, приземляющееся на прохладный из-за открытого окна лоб. Леви целует быстро, смазано и почти невесомо, отчего у подростка появляется неконтролируемая потребность в том, чтобы потянуться за удаляющимся лицом. Лицо ухмыляется, фыркает и теребит по спутанным волосам, говоря подождать пару минут.       Мужчина выходит из машины и лишь на секунду оборачивается на сидящего в ней подростка, одаряя одним из своих нечитаемых взглядов.       Волнуется, паршивец, что полез так глубоко.       Но Эрен не против.       Ему, как ни странно, стало легче. Эти события не осели на душе каким-то осадком вины или сожаления, однако.. Рассказать об этом мужчине было неожиданно важно — под конец рассказа он уже не сдерживался и упоминал каждую деталь, что воочию представала перед зелеными глазами, будь это резко скрипнувшая ступенька или узор на потертых обоях в комнате. Было до странности приятно осознавать, что Леви интересует прошлое подростка и, что самое главное, не отталкивает при всех нелицеприятных красках. С каждым произнесенным словом он понимал, что они становятся ближе, роднее, сплоченнее. Будто сплав, скрепляющий их друг с другом, крепнет от откровений ударами наковальни.

      Он так сильно его любит

      Чересчур откровенная мысль влетает в голову спущенной купидоном стрелой, и подросток пару раз осматривается по сторонам, проверяя — вдруг кто-то мог подслушать, что творится в его голове?       Глупо? Да, но что есть, то есть. Эрен давно понял, что его чувства давно преодолели планку простой влюбленности, пусть он и не заметил, как они окончательно вышли из берегов. Просто в какой-то момент проснулся, спустился на кухню и в очередной раз посмотрел на давно вставшего Аккермана, который по обыкновению пил свой дурацкий чай. Перемялся с ноги на ногу, смущенно улыбаясь, и заметил кружку свежесваренного кофе, стоящую аккурат возле его стула, после чего окончательно понял — это оно.       То самое, что в книгах, сказках и театрах увешано сотнями роз и сопливыми речами, которые от жизни диаметрально далеки, однако оно самое.       Все, что оставалось — пожелать доброго утра и сесть рядом, вдыхая запах кофейных зерен, перемолотого бергамота и любви. Вот так просто.       А вот любит ли его Леви..?       Додумать мешает хлопок двери и резкая тяжесть пакета на коленях, который, шелестя светло-зеленым пластиком, медленно кренится в сторону. Приходится ойкнуть, в последний момент предотвращая падение, и не без интереса заглянуть в разноцветное содержимое. Хлеб, нарезка, сыр, клубника. И где взял, спрашивается, не в сезон? Бутылка воды, складной нож и плед, завернутый в прозрачный тонкий целлофан. Подросток хмурится, непонимающе и недоверчиво. Неужели..?       — Ну что, поехали на пикник, чудовище? — хмыкает мужчина, нажимая педаль газа и выезжая на зацелованную оранжевыми лучами дорогу. Эрену ничего не остается, кроме как закинуть голову и засмеяться, подставляя оголенную шею теплому ветру.       Любит? Конечно же любит.

***

      Тик-так       Тик-так       Настенные часы не идут — бьют по разболевшейся голове наковальней, и от ее ударов не спасают ни приоткрытое окно, ни горсть выпитых таблеток. Почему регенерация не работает сейчас, интересно? Или, может, эта боль фантомная, вызванная старой-доброй памятью организма?       Размышлять об этом не хочется, как и не хочется думать вообще. Единственное желание — заснуть, уткнувшись помятым лицом в перьевую подушку, и смотреть разноцветные сны, в которых все спокойно и хорошо. Желание, в принципе, осуществимое, но невыполнимое в конкретных условиях — он и без этого проспал сегодня до двух часов дня, а длинная стрелка изрядно надоевшего ему механизма едва переползает на жирно обведенную восьмерку.       Сидит, предаваясь своим страданиям, Эрен один.       От этого не хорошо и не грустно — просто странно. Он давно отвык от одиночества, привыкнув, что рядом извечно маячит невысокая макушка. Непременно темная и с идеально уложенной прической, разумеется. Однако в тот вечер все немного иначе — Леви рядом нет. Они не поругались, не не поделили место у дивана и даже не перегрызлись из-за оставленной парнем грязной кружки, которая до сих пор красуется на краю раковины — просто Аккермана вызвали на работу. Смит, раздобыв какие-то чрезвычайно важные сведения, в срочном порядке позвонил брюнету и сказал приезжать, прихватив с собой одно зеленоглазое недоразумение, однако оно в последний момент заворчало и засопротивлялось. Не хотело, собственно, но все равно в последний момент уперлось и выявило желание остаться дома, ссылаясь на личное время и пространство, которого якобы не хватает. Мужчина тоже пыжился, ругался и перекрикивался, но в итоге сдался под напором зеленющих глазищ и уехал, названивая каждые тридцать минут. Зачем Эрен это сделал?       Да черт бы знал.       Просто в какой-то момент ему показалось, что его стало слишком много. Нет, не Леви, конечно же — сам подросток всегда был рад вечно ворчащей и недовольной компании.       Его самого.       Отчего-то подумалось, что это нечестно, что ли? Влетел, захлопывая за собой дверь старого дома, и осел тяжелой тушей на порог, заодно забирая все время и внимание Аккермана.       Он, если честно, банально боялся надоесть Леви, и поэтому решил дать тому хотя бы небольшой отдых от своей влипающей в передряги персоны.       «Инфантильно и глупо» — скажет кто-то, «хотел как лучше» — ответит тот.       В голове сразу вспоминался небезызвестный автор со своей точной и жизненной фразой, которая отчетливо промелькнула в его голове тогда — «избыток вкуса убивает вкус».       Эрен посидел, подумал и решил, что спорить с классиками — затея неблагодарная, и лучше прислушаться к великому уму.       Пусть проветрится, хоть немного переведя свой фокус внимания на что-то другое. Парень даже предложил ему остаться и выпить Эрвином что-нибудь эдакого, вспоминая славные деньки прошлого, но кроме ворчания и особо отборных матов не услышал ничего конкретного.       Вот и сидел, мучаясь один на один со своим недугом, и не знал, чем себя занять. Должно ли это тоже волновать его? Ему казалось, если честно, что да. Все-таки раньше он умел наслаждаться жизнью, впитывая в себя каждый момент и эмоцию, а в последнее время это как-то притупилось. Все свелось к одной выстроенной схеме, которая состояла лишь из двух звеньев — «выжить» и «Леви». Удручает, не так ли? Вот и он так думал. Подросток совсем отвык от того, что нужно чем-то самостоятельно разбавлять свой досуг и времяпровождение, пытаясь не сойти с ума от безделья, и теперь воочию встретился с последствием этого. Именно в эти секунды он чувствовал себя таким пресным и скучным, что от отражения в зеркале чуть ли не тошнило. Это, опять же, подбивало на определенного рода мысли — неужели он совсем отвык от жизни, центром которой не является невысокая фигура Аккермана? Насколько нужно было сосредоточиться и замкнуться на человеке, чтобы без его присутствия рядом просто сесть и второй час смотреть в стену, считая удары настенных часов?       Подросток тяжело вздохнул и уткнулся головой в сложенные на столе руки, чувствуя, как немеет спина.       И самое комичное в этой ситуации было, конечно, то, что первопричиной волнений была опять же небезызвестная черноголовая персона.       Было страшно, что в один злополучный момент Леви просто надоест амебное и не интересующееся ничем создание, которое ходит за ним безмолвной тенью. Боялся, что тот поймет, что влюбился в пышущего тягой к жизни и приключениям подростка, который смотрел на мир восторженными глазами, а в конце концов оказался рядом с равнодушными к жизнью созданием.       Абстрагироваться от Леви чтобы нравиться Леви       Вы слышите, как за окном разносятся сирены кареты скорой помощи?       — Ну хватит, — одергивает он сам себя, чувствуя, как странно звучит собственный голос в полной тишине. Мажет взглядом по плохо освещенной кухне, отмечая, что пора бы поменять лампочку, и выходит в темный коридор.       Шаги отдает едва слышным эхом, неприятно давя на нервы, но и от этого он старается отмахнуться. Назойливое чувство постоянной паранойи тоже пора исключать из списка постоянных спутников, если по окончании всего он планирует жить здоровой и счастливой жизнью.       Страшно ли ему одному, спросите вы? Ни капли. Он не слепой и не глупый, поэтому прекрасно заметил, как Аккерман специально растягивал время и странно медлил в дверях, постоянно косясь на экран своего сотового, и успокоился лишь тогда, когда тот брякнул звуком принятого сообщения. На пороге подросток специально выглянул с невысокого крыльца и осмотрел ближайшую парковку, видя, как там затаился неприметный черный автомобиль. Который, разумеется, он ни разу не видел за все проживание здесь.       «Приставил няньку» — со смешком понял он тогда, закрывая за удаляющимся Аккерманом дверь и не без облегчения заметил, что паранойей здесь страдает не один он.       Вариантов у него было несколько — можно было либо посмотреть фильм, либо поиграть в приставку, столь любезно купленную Леви несколько дней назад. С одной стороны — новая часть любимой саги сама себя не посмотрит, но с другой — и миссия сама себя не пройдет. Выбор сложный и душеволнующий, поэтому принятое решение вызвать пока пиццу казалось временной капитуляцией перед поставленной головоломкой. Неплохо было бы еще сходить до магазина, купить газировки. Главное успеть это сделать перед тем, как вернётся Аккерман — что-то ему подсказывало, что вид пустующего дома без одного взбалмошного подростка вполне может вызвать сердечный приступ, который обернется для него, Эрена, чередой отборных пиздюлей.       Он быстро набрал нужный номер, и, пару раз пролистав электронное меню, остановил выбор на той единственной и неповторимой любви, которую бесчестно вытеснил Аккерман своим бритым затылком — Маргарите. Доставка быстрая — всего пятнадцать минут, поэтому можно успеть одеться и привести себя в порядок, пусть и не хотелось со страшной силой. Дикое желание плюнуть на все и доехать на скейте до ближайшего супермаркета прямо в пижаме боролось с пониманием того, что на протяжении всей дороги на него будет пялиться пара глаз из небезызвестной чёрной машины.       Удобство или приличие — вот в чем вопрос, вертящийся сейчас в голове у подростка. Сойдясь на компромиссе со своей совестью, он все-таки надел привычные черно-рваные джинсы, которые Аккерман не переставал называть «проститутскими», но оставил широкую домашнюю футболку. Динозавр на ней выглядел пусть и не так устрашающе, но впечатлял точно, поэтому Эрен был полностью готов ловить на себе осуждающие взгляды. Если, конечно, он не встретит в магазине еще одного фаната Годзиллы.       Проходя мимо входной двери и включая в коридоре свет, чтобы осмотреть в зеркале свой парадный костюм, подросток краем уха подхватил странную возню, доносящуюся со стороны улицы. Кинул взгляд на часы, прикидывая, прошло ли указанное время, после чего простодушно усмехнулся. Курьер наверняка сейчас проигрывает в неравной битве с дверным звонком, который в этом доме не работал вообще, и додумается постучаться лишь через несколько секунд.       Раз.       Два.       Три.       Четыре?       Четыре!       Подросток открывает дверь после первого же стука, предвкушая удивленное его внезапным появлением лицо курьера. Улыбается дежурно и вежливо, быстро здороваясь и уже протягивая руку для того, чтобы принять заветную коробку, обтянутую тонкой бечёвкой. Чуть замирает, упираясь взглядом в широкую грудь, находящуюся практически в один уровень с его перепуганными глазами. В последний момент успевает скосить взгляд в сторону прямо на одинокую парковку с одной единственной машиной, которая блестит при свете фонаря своим лакированным бампером. Поднимает глаза на лобовое стекло, уже готовясь закричать, но понимает — оно покрыто сеткой разномастных трещин, посреди которых зияет выдавленная дыра от пули. Это значит, что...?       Последняя мысль, которая мелькает в его тяжелой от удара голове, с диким звоном стучащей от соприкосновения с блестящим паркетом — "во всем виноват Шекспир".