Однажды зимой.

      Желтый. Оранжевый. Красный.       Огонь, без сомнения, всегда притягивал его неустанное внимание. Живой и яркий, игриво пританцовывающий на потрескивающих поленьях — он не давал ни единого шанса хоть на мгновение отвести завороженных глаз, в которых, переплетаясь с зеленью диких лесов, отражались разноцветные всполохи.       Его власть, несомненно, была неоспорима.       Захочет — теплыми языками согреет продрогшие от прогулки руки, зажжет рождественскую свечу или поможет заблудшему спутнику отыскать дорогу домой, бесстрашным светом искрясь сквозь стекла дорожного фонаря. Не захочет — мелькнет дразнящей искоркой между сёрой и чуть влажным коробком, давая надежду, а потом оставит с потухшим средь зимы костром, обрекая на долгую смерть от объятий холода. Ну а если возникнет желание… Запросто сдерет с задыхающегося тела кожу, одежду и волосы, оставив на месте пожара лишь жалобно съежившуюся горсть пепла.       Кого-то напоминает, не так ли?       — Эрен, — он вздрагивает от звука собственного имени, произнесенного низким голосом в этом заброшенном доме. За окном — метель и дикая пурга, стискивающая в своих рукавицах некогда надежные стены, но от интонации, сквозивших в бархатном баритоне — пожар сердца.       — Капитан..?       — Я же говорил — не называй меня так, когда мы вдвоем, — на плечи тут же ложится приятная тяжесть, а чужие пальцы обманчиво лениво и медленно проводят по оголенной коже, выглядывающей из-под белой рубашки. Она, впрочем, быстро кажется ему до раздражения лишней — хочется чувствовать эти прикосновения везде.       — Но... Мне неловко от этого, сэр, — сбивчивое бормотание прерывается коротким цыканьем и ладонью в волосах, которая сжимает вьющиеся пряди на затылке и тянет на себя так сильно, что почти больно. Хотел ли он, чтобы эта рука исчезла?       Да он скорее умрет, чем скажет такое.       — В койке ногтями спину драть — нормально, а называть по имени — неловко?       — Пожалуйста, не говорите таких смущающих вещей! Это...       — За выканье тоже получишь, — шепчут где-то под ухом, прерывая возмущенную фразу на корню. Ухмыляются, проводя кончиком носа по шее, и опускают ладони ниже, в область талии. Мнут, подглаживают. Играют, как кошка — мышкой, медленно вводя в состояние иступленного желания, от которого сводит скулы так сильно, что скрипят зубы. Он... Всегда так действовал на него, поэтому пытаться сейчас держать сердцебиение в норме — битва неблагодарная и заранее проигранная. Да и не сильно, в целом, хочется-то.       — Скажи мне, Эрен.       — Сказать ч-что?       — Не делай вид, что ты глупее, чем на самом деле, — от сомнительного комплимента в любой другой момент уголки губ непременно сложились бы в смущенную улыбку, а в глазах загорелась искра сверхновой. Только вот... Он действительно понятия не имеет, чего от него хотят эти требовательные, обветренные губы, вырисовывающие вдоль позвоночника кружевные узоры поцелуев.       — Ммм, — глаза закатываются, когда холодные пальцы пробираются под едва согревающую ткань рубашки и ненавязчиво очерчивают низ живота. Черт, иногда ему кажется, будто эти руки — его личный рай, а мужчина за спиной — главный из грехов.       — Ну же.. Я знаю, что ты можешь, когда хочешь.       — Хм.. Леви? — делает он попытку угадать, что же все-таки хочет от него мужчина. От собственного имени, произнесенного охрипшим голосом, человек позади довольно хмыкает и прикусывает мочку чужого уха. Чуть надавливает сжатыми зубами, смешивая удовольствие и боль, которые волнами жара-холода проносятся вдоль позвоночника, и ненавязчиво оглаживает внутреннюю сторону бедра.       — А еще что? — мурлычет он через хитрую улыбку, отстраняясь на несколько мгновений. Секунда — и на плечи кадета приземляется плотное шерстяное одеяло, в которое его укутывают сильные руки. Прижимают еще крепче, ближе — так, что кончик чужого носа утыкается в вихрастый затылок и прячется в шоколадных локонах, которые неизменно пахнут медом и миндалем. Подросток чувствует, как гулко бьется чужое сердце.       Он улыбается, накрывая своими ладонями чужие руки, и, преподнося их поближе к лицу, медленно растирает холодные пальцы. Дует горячим воздухом, целует заветренные костяшки и неизменно нежно бормочет что-то сквозь сжатые губы, и это бормотание звучит настоящей молитвой на человека, который сидит рядом.       — Я.. Люблю тебя, Леви.       Под ухом слышится довольное фырканье, и ему не нужно оборачиваться, чтобы понять — тот улыбается, чуть наклоняет голову и невесомо прикасается целомудренным поцелуем к щеке, прикрывая уставшие глаза.       — Правильный ответ…

***

      Ебучий случай.       Это, в принципе, все, что пронеслось в его голове после пробуждения. Отвратительного и пренеприятного, стоит сказать.       В заплывшем болью мозгу тонкой нитью обрывался какой-то то ли сон, то ли особо далекое воспоминание, которое уже невозможно было ухватить. Все, что оставалось — наслаждаться каким-то странным послевкусием, оставшимся от почти осязаемых прикосновений чужих рук. Что-то… Очень знакомое.       На этом все положительно заканчивалось.       Подросток делает жадный вздох, пытаясь прийти в себя, но тут же об этом жалеет — диафрагма незамедлительно кольнула, и, дрогнув где-то в груди, сжалась тугим узлом. Он закашливается, запрокинув голову наверх, и единственным желанием становится не заблевать кафельный пол своими легкими. Очень грязный и незнакомый, кстати, пол. Наконец откашлявшись, Эрен заплывшими глазами уставился на бледно-серую плитку, пытаясь понять, видел ли ее когда-нибудь. Вроде нет. Так где же он находится?       Голова раскалывалась, и чересчур яркий свет люминесцентных ламп не делал ситуацию лучше — те беспрестанно мигали и странно потрескивали, отчего перед прищуренными глазами тут же начинают мелькать разноцветные всполохи. Это, блядь, новый способ пыток?       Эрен сглатывает, чувствуя какой-то мерзкий привкус в пересохшем горле, и пытается восстановить хронологию событий. Та ползет в раскисших мозгах улиткой, отчаянно сопротивляется и мелькает огромными пробелами, но что-то выудить удается. Вот он сидит за столом, заказывает пиццу, собирается в магазин... А потом открывает дверь, беззастенчиво получая чем-то по многострадальной голове. Ага, вот почему она так трещит.. Перед глазами воочию предстает простреленное стекло машины, и подросток первый раз искренне радуется тому, что их улица так паршиво освещена — он не уверен, что спокойно смог бы пережить лицо водителя, который эту самую пулю получил. В последнее время рядом с ним и без того слишком много мертвецов.       «И опять из-за тебя» — скрипит внутренний голос, мыслями-ножами царапая стенки черепа. Эрен с ним согласен.       — Господи, — ошалело шепчет он в пустоту, неожиданно понимая один немаловажный факт.       Леви придет домой, а его там нет       Подросток предельно живо представляет перекошенное непониманием лицо мужчины, когда тот зайдет в молчаливый дом и позовет его по имени, в ответ получая лишь размеренное тиканье часов. Сделает пару шагов вперед, даже не снимая обувь, и в панике начнет проверять все комнаты, вырывая двери из петель. Проверит везде — гостиную, кухню, ванную и второй этаж, но с каждой секундой призрачная надежда будет тлеть в вздымающейся груди. И вот тогда он выйдет на улицу, после чего кинет взгляд на припаркованную в тени машину, и все поймет.       Что будет дальше, он представлять не хотел.       Хочется сорваться с места и побежать без оглядки, на память и на ощупь, чтобы как можно скорей окликнуть невысокую макушку и прижать к своей груди. Целовать-обнимать и обнимать-целовать, бормоча что-то про то, что он уже здесь и с ним все хорошо, лишь бы тень паники слетела с любимого лица. Это, увы, невозможно — затекшие руки заведены за спину и намертво перевязаны толстой веревкой, ворс которой больно врезается в кожу при каждом движении. Не к месту и не вовремя, но хочется расхохотаться в голос. Что он там говорил Леви про БДСМ? Судьба в очередной раз ставит его шутки палками в колеса, издеваясь донельзя изощренно.       Ноги, кстати, тоже перевязаны. Не к друг другу — к ножкам грубо выстроганного стула, спинка которого больно упирается в выступающие позвонки.       Остается только в пределах возможного вертеть головой, осматривая небольшую комнатку, но это почти ничего не дает — голые стены, чертовы лампы и кафельный пол мало проясняют ситуацию. Металлическая дверь с поблескивающими при мерцающем свете безосевыми петлями расположена аккурат напротив стула, давая иллюзию близости свободы. Словно дразнит, понимаете? Так и хочется прогрызть эти ненавистные веревки и кинуться вперед для того, чтобы впиться бледными пальцами в железную ручку. Но ох и ах, ах и ох — он даже не может толком дернуться без ощущения того, словно кто-то выворачивает затекшие кости. Вот черт… И как ему поступить, спрашивается?       Неожиданно по ту сторону слышатся неторопливые шаги, приправленные чьим-то веселым свистом, и через пару секунд дверь отворяется. Эрен против воли морщится из-за скрипящего звука, который эхом разносится по комнате, где мгновенно становится холоднее и неуютней. Он действительно не понимает — неужели так сложно хоть изредка смазывать эти ебаные петли?       — О, уже очнулся, — зашедший человек едва заметно улыбается, и парень готов поспорить, что эта улыбка — самая двуличная и отвратительная из всех, что ему довелось видеть.       Смотрят на него, не мигая, два желто-белесых глаза.       — Закклай, — хрипло произносит подросток, недовольно хмуря широкие брови. Кто бы сомневался, черт возьми.       — А ты уже наслышан обо мне, я погляжу, — мужчина ухмыляется и проходит внутрь комнаты, даже не удосужившись закрыть за собой дверь. Издевается, гад, и без слов говорит — «вот же, путь на свободу открыт, можно выйти в любой момент. Какая жалость, что ты не можешь».       — И не сказать, что фанат, — не остается в долгу он, буравя взглядом не предвещающую ничего хорошего физиономию. К ней просто намертво припаяно выражение ублюдского снисхождения, которым обычно одаряют чересчур громких и по годам глупых детей, не понимающих нотации взрослых. Это бесит. Хочется выгнуться, выпрямиться во весь рост и зарядить по этой нахальной роже, чтобы смазать раздражающую мину в одно неразборчивое нечто. Хочется, да не можется.       — Что Вам от меня нужно? — не спрашивает — выплевывает нахохлившийся подросток, чувствуя себя в этот момент героем чертового фильма. Клишованого, малобюджетного боевика-хоррора, чтоб его.       — Это довольно долгая история. Но нам, к счастью, торопиться некуда, — улыбается седовласый мужчина, небрежным движением поправляя и без того идеальный галстук. Осматривается по сторонам с презрительным блеском в нездорово желтых глазах, после чего решает продолжить. — Видишь ли — ты меня не помнишь, но тебя я застал еще лохматым мальчишкой — вечно в ссадинах, грязной и порванной одежде, которую не успевала штопать бедная Карла, — подросток дергается, слыша, как имя матери слетает с этих змеиных губ. Такой как Закклай просто не заслуживает называть ее таким барским тоном, поэтому желание вмазать по этой самоуверенной роже растет еще больше. — Помню, как Гриша брал тебя с собой в лабораторию, когда еще работал на меня. Неслыханная поблажка с моей стороны, стоит сказать, но у такого талантливого человека всегда есть некоторые привилегии. Парнишкой ты был, конечно, довольно занимательным… Бегал от охранников, показывал им языки, дергал за одежду. Даже меня один раз с ног снес, оттоптав все ботинки. Одним словом — сама энергия.       — К чему вы мне все это говорите? — подросток хмурится, не понимая, для чего все эти рассказы и покровительски-отцовский тон в скрипучем голосе. Хочет расположить к себе? Нравится собственный голос?       — Терпения тебе тоже всегда не хватало, — собеседник качает головой из стороны в сторону и ухмыляется собственным мыслям. — Так получилось, что именно в тот момент я разрабатывал, скажем так, свое главное детище. Кропотливый и долгий труд, направленный на то, чтобы создать нечто новое, доселе неизвестное и совершенное, — Эрен отчетливо видит, как после этих слов в глазах напротив что-то едва заметно меняется — за стеклами овальных очков мелькает настоящее восторженное безумие, которое сквозит даже в перекошенном улыбкой ртом. Сразу вспоминается одна небезызвестная женщина, которая говорит о своей работе с похожей страстью и манией. — Тогда у меня почти получилось, стоит сказать… Только вот твой отец подвел, сведя столько месяцев сосредоточенной работы к нулю. Людей, готовых отбросить ненужные рамки морали ради достижения великих целей, всегда не понимали и считали безумцами, знаешь ли, и твой отец не стал исключением. Назвал меня сумасшедшим, помешанным и одержимым идеей, которой, по его словам, не суждено было стать реальностью. Но ведь я не зверь и не диктатор, — мужчина в очередной раз улыбается, пытаясь придать своим словам убедительности, — и всегда отпускал тех, кто решил пойти своей дорогой. Держать кого-то насильно неоправданно и бесполезно, потому что их работа… Начинает хромать, как и ее эффективность. Но Гриша у нас моралист, знаешь ли, поэтому решил «спасти человечество» и прихватил с собой то единственное, чего не хватало моему детищу. Поступок дерзкий и смелый, стоит признать. Я, конечно, мог закрыть на это глаза, потому что твой отец — действительно не в меру талантливый и умный человек, который очень сильно помог моей работе. Только, видишь ли.. Неприятно это признавать, но он был единственным, кто знал, как эту самую вещь создать. Мастер своего дела никогда не раскрывает секретов, которые делают его работу такой исключительной. Ты ведь уже понял, о чем я говорю, верно? — спрашивает мужчина, делая шаг вперед и наклоняясь к лицу подростка так, чтобы их глаза были на одном уровне.       И Эрен понял.       Его регенерация — причина, по которой его искали. Это… Склеивает некоторые пазлы в картине происходящего.       — Вижу-вижу, что ты определенно смекаешь, о чем я, — Закклай довольно хмыкает и выпрямляется, начиная мерить комнату широкими шагами своих массивных и длинных ног. Делал он это непринужденно и будто играючи, но у подростка в какой-то момент все же сложилось впечатление того, что в любой момент эта нога готова обрушиться ему на лицо, выбивая душу и зубы. Интересно, а вырастут ли новые? Ханджи брыкалась, ежилась и пыхтела от желания, но так ни разу и не предложила проверить спектр его возможностей. Это, скорее всего, заслуга угроз одного небезызвестного брюнета.       — Но… Как вы узнали?       — Догадаться было несложно, — мужчина пожимает плечами, в очередной раз доказывая свое попечительское отношение к шатену. — Эрвин сильно подпортил мне жизнь, взявшись за вашу охрану, поэтому на какое-то время мне пришлось, скажем так, «залечь на дно». Это время, впрочем-то, я с удовольствием потратил на совершенствование уже готовых данных моего проекта. Ждал, пока волнения улягутся и внушил всем, что отбросил свои планы, для которых мне был нужен один единственный человек, но на самом деле никогда не выпускал вашу семейку из виду. Признаюсь — сначала я хотел пойти самым простым и не сказать что чистым способом, который включал обыкновенный шантаж, — последнее слово он почти выплевывает, показывая, что его оскорбляет такой низменный, не достойный его гениальности способ решения проблемы. — Гриша всегда не чаял души в тебе и твоей матери, поэтому ради вас беспрекословно сделал бы все, что от него требовалось. Брыкался, плевался и ругался в своей привычной манере, размахивая руками от злости, но подчинился бы. Я, к слову, непосредственно дал ему знать, что он не забыт, как и должок передо мной. Для пущей убедительности, понимаешь? Дичь всегда нужно немного погонять перед тем, как загнать в капкан — не так много сил остается для сопротивления. Однако твой отец всегда отличался железной упертостью, поэтому на все мои предупреждения лишь разразился бранью и уверил меня в том, что давным давно избавился от той самой недостающей детали… Ложь и блеф — подумал я тогда, но его тон и слова были весьма убедительны. Не передать ни одним языком мира, какая ярость охватила меня в тот момент — все можно сделать заново, восстановив с нуля, но на это могли бы потребоваться дни, недели, месяца! Я слишком долго ждал, чтобы оттягивать момент триумфа. Тем не менее в мою уже остывшую голову влетела мысль, поразившая меня для глубины души. Сначала я сомневался, не уверенный в своих догадках, но после уверился в своей правоте. Скажи мне, Эрен, — парень морщится, слыша, каким елейным голосом было произнесено собственное имя, — что сделает отец, когда любимому, единственному ребенку грозит страшная опасность? Тем более если этот самый ребенок и так меньше полугода назад чуть не стал жертвой поистине несчастного случая, — с намеком произносит мужчина, давая понять — о событиях зимы ему тоже вполне известно. — Попытается оградить от ударов судьбы, как настоящий родитель. А что может быть для человека лучше, чем безупречная, поистине фантастическая регенерация? Ничего! Такая способность — настоящий венец человеческого существования. Не страшны ни раны, ни болезни, ни другие невзгоды. Пуля? Ерунда! Холера, лихорадка или рак — сущий пустяк, не так ли? Гриша просто не мог, просто не сдержался бы от того, чтобы не одарить свое единственное чадо способностью, обеспечивающей ему практически полную безопасность. Разве я не прав?       Эрен сглатывает, чувствуя, как распахнутые глаза и губы выдают его с головой. Его лицо сейчас — открытая книга, и именно поэтому Закклаю не доставляет особого труда чуть наклониться, получше всматриваясь в открывшуюся картину, и самодовольно улыбнуться во все лицо.       — Прав.. Конечно же я прав. А теперь, если позволишь, я тебе покажу, ради чего ты здесь.

***

      Тихое стрекотание настенных часов, повешенных аккурат посередине высокой выбеленной стены, сводило с ума. Будь его воля — он бы уже давно сорвался с места и схватил несчастный механизм, чтобы бросить это ебаное исчадие ада прямо в раскрытое окно. Времени, однако, не оставалось даже для очередной вспышки бессильной ярости.       Тонкий пласт испещренной линиями карты — именно бумажной, ведь Смит терпеть не мог любое ее виртуальное проявление — представал перед глазами единственной возможной надеждой. Местами потертая, явно повидавшая свое, она повсеместно была изуродована многочисленными следами-дырами от канцелярских булавок. Некоторые из них до сих пор стратегически важно занимали свои места, обозначая те или иные координаты, но отчего-то Леви казалось, что они просто напросто издеваются над его расшатанными нервами. Поблескивали, блядь, своими разноцветными шапками при белесо-желтом свете, и говорили: «Смотри, наш дорогой Аккерман. У тебя есть целых несколько точек, где сейчас может быть твой ненаглядный Эрен. А может и не быть — кто его знает. Может — целый, живой и невредимый, а может — уже остывший, всеми покинутый и мертвый».       Он, в очередной раз обведя бешеными глазами полупустую комнату, чуть ли не рычит от разрывающего душу бешенства.       Зачем согласился оставить Йегера одного? Почему понадеялся на людей Эрвина, которые, посланные к дому охранять жизнь взбалмошного подростка, не смогли спасти даже свою собственную? Какого хрена не остался, послав все дела куда подальше, и не вцепился в мальчишку мертвой хваткой? Ведь прекрасно знал, чувствовал — опасность рядом, расслабляться не стоит.       Знал, но не остался, не послал и не вцепился. Ушел из этого чертового дома, понадеявшись на благосклонность судьбы.       Знал же по себе, твою мать, что судьба — та еще противная сука.       Сейчас оставалось лишь мерить нетерпеливыми шагами площадь ставшей уже ненавистной комнаты, ожидая отчета от рыщущих по округе людей Смита. Сколько уже прошло времени? Тридцать минут? Час? Пять? Сложно сказать точно, однако если прислушиваться к внутренним ощущениям — не меньше вечности. Хотелось послать все к черту и прыгнуть в брошенную у здания машину, отправившись на поиски самостоятельно. Перелетать тротуары, перескакивать все кочки и бордюры. Давить людей, если это будет нужно, черт возьми! Он, к слову, и планировал поступить подобным образом, но вовремя был остановлен все тем же хладнокровно сосредоточенным блондином. Аккерман может быть уже слишком далеко, когда назовут нужные координаты, а время на возвращение обратно может стать решающим. Именно поэтому он здесь — потерянный, невероятно злой и одинокий, среди этих безрадужных и будто ухмыляющихся стен.       Эрен.       Как он сейчас?       Ему больно?       Страшно?       Уже все равно?       Вопросы детской каруселью вертелись в загруженной голове, вызывая ощутимое чувство какой-то мрачной безнадеги. Мир остановился, побледнел и вдруг стал невероятно враждебным, не вызывая в груди ничего помимо ненависти на вселенскую несправедливость. Чувство вины давило, взрывалось под бледной кожей сотнями петард, которые неизменно отзывались тупой болью в висках.       Эрен красиво улыбался.       Это то, что раз за разом почему-то всплывало в гудевшей голове.       Он… Сложно подобрать слова, которые описывали бы образ подростка в голове у Аккермана.       Импульсивный.       Неугомонный.       Настоящий.       Всегда с открытым взглядом и высоко поднятой головой, в которой вечно творилась такая неразбериха и хаос, что мужчина до сих пор не смог разгадать противоречивую головоломку, гордо именуемую «Йегер».       Считаешь, что подросток сейчас недовольно сожмет губы и расстроится, уйдя в себя? Он смеется, довольно щуря свои бесовские зеленые глаза. Думаешь, что выдаст что-то по-свойски нелепое и глупое, сжевано улыбаясь уголками губ? Серьезно нахмурится и спросит что-то обескураживающе прямо, лишь изредка хлопая своими непозволительно красивыми ресницами. Ожидаешь, что он сейчас как всегда помчится к своему чертовому фастфуду, строя блестящие глазищи очередной банке Колы? Со страдальческой миной пойдет в овощной отдел, заявляя, что нужно бы следить за здоровьем.       Одним словом — загадка.       Очаровательная, крайне прелестная и невероятно сложная. Верти, рассматривай, изучай — не поймешь ровным счетом ничерта, лишь еще больше запутавшись в происходящем. Можешь хоть диаграммы строить и вести статистику, пытаясь предугадать дальнейшее действие, но в любом случае потерпишь блестящее поражение.       Расстроишься ли из-за этого? Конечно нет.       А еще он был непосредственным.       Открытым, милым, по-настоящему добрым и отзывчивым. Всегда сострадал, не мог оставить ни одно живое существо в трудную минуту, стараясь изо всех сил оказать хоть какую-нибудь помощь. Какими-то внутренними фибрами считывал, не задумываясь, любую эмоцию или перемену в другом человеке. Тогда, в лесу, казалось невероятно сложным скрываться от этой всевидящей способности, которая тем не менее заставляла чувствовать себя опасно открытым, почти обнаженным. Умел, черт возьми, в нужный момент остановиться и взглянуть в лицо так проникновенно, что собственная ложь и притворство казались такими неумелыми, что становилось стыдно. Но, вопреки всему этому, подросток был также до смешного наивным. Щурился, недоверчиво косился и выдавал какую-нибудь саркастичную реплику, которая снайперски точно отлетала прямо в лоб, а потом неожиданно расслаблялся и веселел, глотая очередную порцию бреда. Это, опять же, вводило в ступор. Да и чего таить — неизменно вызывало противное ощущение собственной низости. Леви никогда не любил врать, а ложь в сторону мальчишки пусть и была временами необходима, но тем не менее стойко вызывала ощущение какого-то богохульства.       Вместе с тем Эрен был жесток, груб и бескомпромиссен. В один момент предстает добром в человеческом обличии из ткани, плоти и крови, а в другой со всей силы бьет замешкавшегося человека кочергой по голове. И не просто бьет — делает это с такой уверенностью и хладнокровием, что давным давно молчащее сердце заходится в необъяснимом трепете перед этой необузданной, ничем не укрощенной стихией, что пылает в чуть раскосых глазах. Это все вызывает натуральное непонимание, смятение и кучу вопросов, но… Захватывает. Многогранность внутреннего мира этой души манит далеким светом человека, давно не надеявшегося увидеть солнце.       А сейчас это солнце пропало.       Блеснуло, выглянув из-за низких серых туч, и было схвачено чьими-то цепкими пальцами. Спрятано в самый дальний карман черного плаща, который, развиваясь на стылом ветру, в один миг скрылся где-то вдалеке. Но не наивно ли думать, что такая вопиюще наглая кража останется безнаказанной?       Леви будет убивать.       Кромсать, рвать, грызть и втаптывать в грязь ровно до того момента, пока ему не вернут то, что причитается. Он поломает все пальцы, кости и всякую надежду на хороший конец любому человеку, кто осмелится хотя бы прикоснуться к его зеленоглазой беде. За каждый испуганный взгляд, рваный вдох и болезненное движение пальцев Эрена Йегера похитители получат сполна, и совсем скоро будут завидовать тем, кому повезло умереть более быстрым способом. Это Леви им гарантирует, и дикий взгляд, сверлящий сумеречный пейзаж за окном — отличное тому подтверждение.

***

      Голова болела.       Даже не так — болело все, но самыми яркими вспышками неприятного озноба служил, бесспорно, именно череп. Сам виноват — вскочил, стоило только Закклаю освободить его руки и ноги от шершавой бечевки, и попытался вмазать тому по самодовольной роже. Не учел, что за дверью априори должна была стоять какая-никакая охрана, и за все это он поплатился смачным ударом приклада прямо по многострадальному лбу. Он хотел бы сказать, что просто посмеялся в лицо возвышающемуся на полторы головы громиле, дал достойный отпор и смог вырваться из плена, убежав по пустынными коридорам, но... Не мог. По факту — подросток упал после первого же удара, за несколько секунд поняв, что изнеможенное тело до странности тяжелое и неповоротливое, а значит — совершенно бесполезное. Привкус во рту тоже был довольно необычным, что неизменно навело на мысли о том, что его чем-то безбожно накачали. Со стороны врага — очень умно и хитро, но как пленник он был весьма раздосадован и оскорблен. Немолодой мужчина хотел было прокомментировать его бесплодную попытку, уже начав складывать тонкие губы в покровительскую улыбку, но лишь поражено что-то пробормотал-пробулькал, наклоняясь ниже. Широко раскрыл глаза, впиваясь взглядом в его обескураженное лицо, и восторженно залепетал. Эрен нахмурился, отшатнулся и еще несколько секунд не понимал, чем вызвана такая реакция, а потом до него дошло — на лбу от приклада образовалась ноющая тупой болью рана, которая, выждав лишь пару секунд, начала стремительно затягиваться.       — Удивительно, просто поразительно… — сорвалось тогда с губ мужчины, который, видимо, до этого момента представлял всю силу его регенерации лишь у себя в фантазиях.       Сейчас подросток идет, шатаясь из стороны в сторону телевизионной антенной, в полном молчании. Глаза слепит какой-то фосфорный свет дрожащих ламп, которые уже лет пять плачут о замене, а в груди гнездится нехорошее предчувствие. Он понимает, что сейчас его отведут в нужное место, Закклай удовлетворит свою потребность в промывании мозгов и восхваления собственной значимости, а потом.. А вот что потом? Его регенерация — недостающее звено в сумасшедшем плане этого самодура, который идет перед ним, напевая какую-то явно доисторическую мелодию, однако каким образом они собираются это самое звено вычленять из молодого организма? Какое время это займет, и займет ли вообще? Он далек от науки и медицины так же сильно, как балерина — от футбола, поэтому схемы всех этих манипуляций для него совершенно непонятны. Кто знает — они, возможно, уже сделали все необходимое во время его бессознательного состояния, и следующая инстанция — пуля в лоб? От такого уже навряд ли спасет расхваленная сыворотка, ведь дыра в черепе заживает едва ли так просто, как порез на пальце.       Успеет ли Леви найти его?       Да и сможет ли вообще?       Промозглый холод, спертый воздух и отсутствие любых солнечных лучей ласково намекали ему, что находятся они скорее всего где-то под землей, как и полагается любой лаборатории, воздвигнутой очередным амбициозным психом. Такое место, он полагал, довольно непросто найти. Если возможно в принципе.       Он в очередной раз прикрывает усталые глаза, предпочитая идти по инерции — не хотелось смотреть на всю эту серость и сырость, которая обволакивала с каждой секундой все больше и больше. Если он здесь умрет… Это будет трагедия для его друзей и близких. Однако… Это решит большинство проблем.       Никто не будет в опасности.       Родители       Жан, Микаса, Армин       Леви       Эрен представлял, какое горе свалится на их плечи, прекрасно мог вообразить полные слез глаза, перекошенные болью рты и ссутуленные фигуры, стоящие рядом со скорее всего пустой могилой, но тем не менее в одном был уверен точно — его смерть станет избавлением от угрозы, нависшей над их головами. Ни Закклай, ни чертово чудовище больше не потревожат их покоя, ведь все будет решено в ближайшие несколько либо дней, либо минут. Своей смертью он обеспечит их безопасность, и это выглядит равноценным обменом.       Неожиданно фигура перед ним останавливается, и понимает он это каким-то шестым чувством, уловившим волну воздуха, едва заметно ударившую в лицо. Он размыкает веки, пусть это и стоит колоссальных усилий — обессиленное тело с каждой секундой все настойчивей требует горизонтальной поверхности, на которой можно забыться глубоким сном. Смотрит прямо, замечая, как чужая спина чуть ссутулена под натиском прожитых дней, и вопросительно выгибает бровь. Мужчина этого видеть, конечно, не может, но все же подходит к неуместно современной панели в стене, подставляя морщинистое лицо. Подросток ухмыляется. Сканирование сетчатки — довольно пафосно, совсем в духе седовласого мужчины, которого ударить головой о ближайший косяк хочется больше жизни. Интересно, почему они поставили такую навороченную и дорогую технику в месте, которое всем своим видом напоминает заброшенный притон? По временами сморщенным в презрении губам и старательно избегающим грязи движениям можно было понять, что и сам Закклай считает это логово чем-то вроде помойки, не достойной его присутствия. Так что, видимо, это перевалочная станция, которая скорее всего сравняется с землей ровно в тот момент, когда с ним будет все кончено. Осторожен, ублюдок. А исходя из этого…       Его навряд ли успеют найти.       Это осознание в очередной раз заставляет сердце болезненно сжаться, но подросток наперекор этому чувству лишь выше поднимает голову и расправляет плечи, с каким-то мазохистским удовольствием чувствуя, как ноет грудная клетка. Он не сдохнет здесь, ежась и плача от страха — он погибнет, не отрывая взгляда от ухмылки собственной смерти, и костлявой суке придется признать, что ей не удалось сломать очередную жертву превратности судьбы.       Эрен морщится, когда металлические двери пару раз вздрагивают и разъезжаются с противным скрежетом, но все-таки делает несколько уверенных шагов вперед. Открывшееся помещение — грязная, затхлая комната с хорошо ощутимым запахом разложения, который тут же ударяет в чувствительные ноздри. Приходится приложить немало усилий, чтобы плотно сжать пересохшие губы и сдержать рвотный порыв, пусть перспектива облевать дорогой костюм мужчины и кажется весьма заманчивой. Под ногой что-то жалобно хрустнуло, но он не опускает глаз — не хочет лишний раз травмировать психику, которая и так едва удерживается на отметке «адекватно».       — Уж прости за скудность обстановки, — почти искренне извиняется человек впереди, незаметно пытаясь прикрыть нос рукавом собственного пиджака. — Здесь довольно сложно… Поддерживать порядок.       Эрен на эти слова лишь скептически изгибает бровь и кривит губы, со странным удовольствием наблюдая за смятением ученого. Тот разворачивается, намереваясь добавить что-то еще, но поднимает болезненные глаза к его лицу и замирает, чем-то пораженный. Как-то взволнованно хватает воздух ртом, и, нервно дернув щекой, отворачивается. Словно.. Увидел призрака, поздней ночью присевшего у изголовья кровати.       Но почему?       Подросток пару раз озадаченно моргает, слушая, как в собственной голове шелестят одубевшие шестеренки мыслей. Хватает догадку за хвост, словно та — Жар-птица, и самодовольно ухмыляется.       Этот жест он, как всегда, скопировал у Леви.       Ему не раз говорили, что в такие моменты он и сам становится похожим на Аккермана.       Закклай понял это.       И испугался       Это осознание прошлось по горлу и желудку, как сладкая патока — настолько приятно было видеть, как на самодовольном и вечно пренебрежительном лице тенью проскальзывает тревога. Он бы многое отдал, чтобы увидеть это еще раз, но к сожалению мужчина больше не был настроен на диалог. Шел спереди, напряженно ссутулив плечи, и предавался каким-то своим мыслям.       Подростку сложно было сказать, сколько они так прошли — пятнадцать минут, полчаса, час — время растянулось в одну большую жевательную резинку, оттягиваемую меж пальцев чересчур баловливым ребенком. Потолок и пол медленно сливались между собой, отчего Эрену казалось, что он идет в доме-перевертыше, и падение на грязную влажную плитку абсолютно неизбежно. Что ж… В таком случае он все-таки попробует ухватиться за подол идеально выглаженного пиджака и попытается потянуть за собой в надежде, что и эта тварь вдоволь повозится в грязи.       Мужчина впереди останавливается, и, вернув себе прежнее самообладание, медленно оборачивается на подростка. Сначала косится, словно чего-то ожидая, а потом демонстративно снисходительно улыбается.       — Почти пришли, — зачем-то информирует он, вновь преподнося нездорово расширенные зрачки к сканеру. Что такого находится в конце их пути, если это держат под такими мерами предосторожности?       Этот проблеск интереса, впрочем, быстро затянуло в болото непреодолимой усталости. Ему уже было все равно, что будет дальше.       Послышались голоса, чьи-то приклеивания, восклицания.       Неужто здесь есть кто-то помимо их и тех громил, которые перепутали его с грушей для битья? Откуда-то из пустоты выныривает хрупкая женская фигура, и светло-серые глаза на мгновение пересекаются с его собственными. Девушка в белом халате выглядит совсем молодой — он сомневался, что она могла закончить институт больше, чем каких-то пару месяцев назад. Круглые румяные щеки несоразмерно резко переходят в узкий, чуть вздернутый подбородок, и нос-кнопка украшен россыпью светло-золотых веснушек. Она, впрочем, прерывает зрительный контакт почти сразу же — словно увидела какого-то зверя, который вызывает непреодолимое отторжение. Или, может, это жалость к животному, идущему на скотобойню? Неожиданно в его груди проскальзывает что-то наподобие сострадания — девчонка наверняка не знает, в какое именно место попала, а осознание, возможно, придет к ней слишком поздно. Он по отцу узнал и понял, что из такого невозможно убежать и скрыться окончательно, а длинные пальцы прошлого даже спустя года будут пытаться сомкнуться на беззащитной шее.       Остальные же люди на него даже не смотрели. Кивали Закклаю, перебрасывались дежурными фразами, иногда пожимали руки — но все как один смотрели куда-то вкось, словно перед ними — неодушевленный предмет, который всего лишь нужно обогнуть. Для всех них проще было улыбаться и делать вид, словно ничего не происходит.       — О, директор! — голос под ухом кажется до странности знакомым, но подросток в последний момент сдерживается и не оборачивается, предпочитая оставить очередного человека без лица проигнорированным. Затылком чувствует, насколько выше и шире подошедший из-за спины незнакомец, и изо всех сил сдерживает инстинктивное желание отпрянуть в сторону.       — Какие люди, — протягивает довольно мужчина, и от его лукавой улыбки в уголках глаз собираются сетки глубоких морщин. Он сам, вопреки своей привычной брезгливости, протягивает руку, и ее тут же накрывает чья-то широкая ладонь. Эрен косится, незаметно пытаясь вглядеться в чужое лицо, но видит только крепкое плечо чуть ли не на уровне своих глаз. — Как продвигаются дела?       — Не жалуемся, — смешливо отвечает собеседник, и подростка почти сшибает электрическим импульсом от того, насколько привычно звучат растянутые гласные в словах и интонация, с которой неизвестный отпечатывает свои реплики. Тепло чужого тела вполне ощутимо опаляет напряженно сведенные лопатки, но он упрямо не поддается на провокацию и остается на месте даже тогда, когда рукав чужой рубашки соприкасается с его оголенным предплечьем.       — Это хорошо, хорошо… — по-отечески бормочет мужчина, в неосознанном жесте приглаживая уже украшенную сединой бороду. — Я загляну ближе к вечеру, посмотрю, как именно проходит процесс. Невозможно пропустить столь впечатляющее зрелище.       — Вы полностью правы. А как… — невысказанный вопрос собеседника растворяется в неожиданном звоне сирены, которая, выплескиваемая на них со всех сторон, эхом распространяется по комнате.       Он плохо понимает, что следует после этого — перед глазами лишь мелькают то расширенные в изумлении бледно-желтые глаза, которые быстро сменяются чьими-то руками и белоснежным коридором, в который его впихивают до безобразия грубо и быстро, то незнакомые встревоженные лица, на которых помимо прочих чувств плотной маской запечатлена паника. Его толкают, подгоняют, что-то кричат на ухо — все смешиваются в одну разнообразную массу, из которой он уже ничего не может вычленить. Лишь шатается, словно пьяный, и изо всех сил пытается не поддаваться чувству возросшей надежды, которая может оказаться совершенно беспочвенной.       Что-то случилось.       Что-то, что ввело смятение в этот подземный мир, и ему отчего-то кажется, словно он знает, чье имя внесло этот переполох. Но зачем надеяться, если в любой миг вой сирены может затихнуть, а из динамиков послышится издевательски-довольное «ложная тревога»? Его сердце еще стучит и борется, но после такого вполне себе может разбиться.       Чужие руки исчезают, коридор сменяется белоснежной комнатой, в которой пахнет не хлоркой, а крепким кофе и корицей, что в окружающей обстановке выглядит донельзя сюрреалистично. Скрипит дверь и чьи-то крупные ладони хлопают прямо перед его немигающими глазами.       Это выводит из транса. Эрен моргает, словно чем-то пораженный, и невероятным усилием воли все же фокусирует взгляд на чужом лице, которое всматривается в его собственное с каким-то непонятным благоговением.       Серо-голубые глаза кажутся абсолютно незнакомыми, и лишь какое-то едва заметное выражение в блестящих зрачках заставляет задуматься, не видел ли он их раньше. Подросток честно пытается припомнить, где мог бы с ними пересечься, но приходит к выводу почти молниеносно — это их первая встреча, и все это чувство — не иное, чем какое-то наваждение.       Сердце пропускает удар, когда широкие губы расплываются в улыбке, и, не в силах сдержать радостные нотки, произносят:       — Ну здравствуй, брат.