Я ворую слова

      я ребёнок и я — это шрамики на коленках.       к примеру, я на роликах, держусь верёвкой за велосипед. неизбежное падение, встреча коленки с землёй и улыбающийся полицейский, который проходил мимо. было так больно, правда, но я «уже взрос», так что не плачу. его лицо запоминается хорошо. совсем молодой, думаю я.       и пока я думаю, из коленки сочится кровь.       или я снова на роликах, но чуть-чуть постарше.       и я падаю уже специально.       у всех моих друзей — настоящие боевые шрамы.       у меня почти чистая кожа.       я беру чужие ролики и просто падаю. когда ты так юн не просто решиться на это, но я справляюсь, и все почему-то восхваляют меня. я не так уж и сильно разбил их тогда, но я ещё был шрамом над коленками.       и я ещё старше.       второй класс или около того. и я шрамы на лице.       я коснулся брови, как сейчас помню на уроке математики, и нащупал маленькую шишочку. и начал чесать, чесать, чесать. это были прыщик. не знаю, почему так рано, но к третьему году обучению — всё моё лицо состояло из маленьких ранок.       мама постоянно говорила перестать, но я, не ясно самому зачем, вновь и вновь тянулся к лицу. и чесал. и снова и снова.       я был своим лицом тогда в последний раз.       я снова старше. я снова шрамики.       но уже на руке.       так спонтанно, так случайно. я просто схватился за острый предмет и провёл. раз, два, три. много. много-много раз. я из многих шрамиков. тонких-тонких, паутинкой по чистой коже.       я остался этими шрамами, я покрывался ими годами. шрамы это и я, и моя история, и мои переживания, и моя личность.       я это шрамики.       уже не совсем над коленками, уже не совсем следы от прыщей.       уже по всему телу, уже уродливо широкие. даже на лице и мизинце левой ступни.       я это шрамики, своего рода боевые ранения.       только никто уже не восхваляет меня. почему-то.