Ничего личного

◈◈◈

Мозг плавился. Ни единой догадки, никакой зацепки, ничего, что бы могло объяснить рвение плохих парней убить Тэхёна, а ещё более худшего — уберечь. В центре событий не Чонгук, как могло показаться ранее, а Тэхён. На поле боя именно этот парень. По-че-му? Соврёт, если скажет, что не проскальзывала гадкая мысль устроить информатору допрос с пристрастием. Пока он в отключке, можно запереть где-то и сыграть на эффекте неожиданности. Жестоко? Определённо. Жалко? Это тоже. И да, гадко. А с гадостью Чонгук больше не ведёт игру. Хватит. Вытаскивать ответы насилием не станет, потому что, раз — на одни и те же грабли не наступает, два — похоже, кто-то сделал это раньше него… Чего совсем не ожидал, так это следов насилия под хлопковой тканью. Пижаму нужно было сменить, она впитала в себя запах пота и медикаментов, а ещё вызывала отвращение всем своим видом. Чонгук избавился от неё в первую очередь, оставив Тэхёна полностью нагим. И это тоже неприятно удивило — отсутствие какой-либо одежды под ней. То, что в клинике вполне могут отобрать право на свободу — уже не секрет, но то, что позволяют себе ущемлять человеческую гордость… это скотство. Заметная пожелтевшая гематома в области солнечного сплетения стала ещё одним неожиданным сюрпризом, а когда окинул взглядом тело полностью, обнаружил дополнительную россыпь синяков на руках выше локтей и плечах. Тэхён мог сам себе навредить? Могли его упрятать в «карцер» и лишить свободы действий именно по этой причине? Чонгук устал теряться в догадках, поэтому позвал на помощь. Знакомый судмедэксперт приехал по первому звонку. Человек проверенный, надёжный. Специализируется, конечно, на трупах, но и о живых кое-что знает. Следы насилия так и определил. — То есть, это не он? — подозрение всё-таки имело место быть. Вспомнить только, как отчаянно Тэхён пытался себя изрезать. Неважно, что под воздействием препарата. — Видишь следы на запястьях? Некоторые постарее, некоторые посвежее. Его держали связанным всё время, так что сам он никак не мог нанести себе урон. Тем более, что оставить самому себе такие следы специально — весьма проблематичная затея. — То есть, нет. — Абсолютно нет. Больше похоже на пытки. Чонгук уже никак не мог реагировать на подобные открытия. Всё скатывалось к худшему. — Долго он будет в таком состоянии? — Если ты всё верно описал, то его накачали препаратом с названием фенибут. Это такое себе седативное в малых дозах, но мощный транквилизатор в больших. Частое явление в психушках для совсем неадекватных. Я возьму на экспертизу его кровь, попытаюсь выяснить, что там ещё за «подарочек», о котором ты рассказал. От Джиу объяснений или хотя бы подсказок уже никто не ждал. — Что мне с ним делать? — Быть рядом. Он сам скоро очнётся, но ожидать можно чего угодно. Дружеский совет — не оставляй его одного. И наручники не прячь. После его ухода Чонгук ещё долго сидел возле постели информатора, вертя в руках и рассматривая его запястья, и решая что-то важное внутри себя. Следы последнего нервного срыва полностью не сошли, но уже выглядели не так страшно. Ладонь Тэхёна по-прежнему была холодной, как и всё остальное тело под одеялом. Нужно его согреть. Чонгук не испытывал ничего, кроме чувства вины и злости. Перед ним находился человек, нуждающийся в помощи, и детектив на отлично выполнял роль сиделки. На скорую руку обтёр тело влажным полотенцем, ещё более быстро переодел в найденные футболку и трикотажные брюки, чтобы тот не успел промёрзнуть. Подбил подушку и укрыл сверху мягким одеялом, предварительно проверив, не мешает ли что-нибудь. Совсем разваренный Тэхён действительно не имел возможности позаботиться о себе, поэтому Чонгук предостерёг любую угрозу, помня о словах Хосока. Теперь оставалось ждать. Для убежища он выбрал весьма нескромный, но точно надёжный вариант — небольшая вилла подальше от города, конфискованная у одного нечистого на руку чиновника. Пока шёл процесс передачи недвижимости государству, никакой опасности возникнуть не могло. Из-за лесной местности в доме витала свежая прохлада и потёмки, а панорамные окна демонстрировали вид на озеро. О природе Чонгук думал в последнюю очередь, но, присев на диван перед умиротворённой красотой, погрузился глубоко в себя. В доме преобладал сдержанный минимализм и серые тона, создавая впечатление очень угрюмого интерьера. Вся изюминка как раз в пейзаже за окном. Но погода сегодня разыгралась ливнем и порывистым ветром, от чего в необогретых стенах стало ещё и сыро. Чонгук зажёг камин, Тэхёна же обложил обёрнутыми полотенцем бутылками с горячей водой — какой-никакой обогрев. Постоянно трогал его ноги, проверяя, не согрелись ли те. В общем, не отходил. Совмещал всё это с работой, которая перешла в телефонный режим. Понимающие коллеги всё время держали в курсе событий, сообщая о каждой даже незначительной детали. В психиатрической клинике провели обыск, нашли там много чего занятного. Хосок оказался прав: многих «неудобных» людей свозили туда именно для того, чтобы «гуманно» усыпить. И неважно: здоров человек или нет. Чонгук вновь ощутил нарастающий гнев, но быстро постарался успокоиться. Толку сейчас беситься. Как выяснилось, разузнать, чем же так неудобен кому-то его информатор, тоже оказалось проблематичным. (Вот уж неожиданность!) Преступники застрелены, свидетели и причастные к преступлениям тоже. Как старательно кто-то всё подчищал… Сокджина уже допрашивали в отделении, но один из сотрудников, а точнее эксперт по поведенческому анализу обмолвился, что адвокат скорее всего не виновен. Он сам опешил, узнав от полицейских, на что нарёк младшего брата, и безропотно согласился сотрудничать с полицией до полного выяснения обстоятельств. Ещё Чонгуку скинули на телефон фотографии измятых листков с непонятными закорючками, словно пятилетний ребёнок хотел что-то нарисовать. Сказали, что обнаружили их в той самой палате, где держали Тэхёна. Но как детектив ни старался, ничего полезного из этого не извлёк. Сидеть сложа руки оказалось тяжелее, чем предполагалось. Чонгук так не умел. Он всегда контролировал весь процесс сам, перебирал на себя самую важную часть работы, доверяя только себе. Внутри всё горело от желания сорваться и начать действовать, но бросить Тэхёна тоже не мог. Попробовал даже растормошить информатора, но получил ровным счётом ничего. Тэхён не реагировал ни на голос, ни на довольно увесистые шлепки по щекам, ни на пощипывание. Накачали так, что на неделю хватит. Гиблое дело. Другая команда занималась обыском общежития. На экспертизу взяли всё, что находилось в комнате парней: от круп до приправ. Скорее всего, психотропное вещество попадало в организм через еду. Но абсолютно здоровый Чимин доказывал обратное. Тэхён нахватался яда где-то в другом месте. Тем не менее, Пака тоже потащили в больницу на анализы. Только вот Джиу не соврала, что препарат, которым травили Тэхёна, очень редок и его почти невозможно вычислить. С этим вопросом к ней отправился Юнги. Пока что вестей от него не было. Да и вообще ничего полезного за целый день. Кроме Юнги и знакомого судмедэксперта о местонахождении Чонгука не знал никто. В телефоне действовала функция, не позволяющая отслеживать звонки, но Чонгук знал, что если его кто-то захочет найти, то обязательно сделает это в ближайшие сроки. Хосока он не боялся, вдруг обретя в лице убийцы помощника. Как это действовало — оставалось очередной загадкой. Обойдя дом, вернулся обратно в спальню. Время — обед, но из-за плохой погоды дом до сих пор обитал в потёмках. Чонгук намеренно не включал свет и вообще старался не светиться лишний раз. Зашторил окна, запер дверь, проверил, нет ли чего подозрительного. В гостевой наткнулся на радио и не смог отказать себе в желании разбавить гнетущую тишину. Совсем тихо, чтобы не нарушить устоявшийся покой. Сотый раз проверил Тэхёна, который лежал без изменений. Потрогал едва влажный лоб, послушал дыхание и прилёг рядом на другой половине двуспальной кровати. Шёлковые простыни пропитались холодом, но Чонгук отыскал в шкафу пару одеял: одно себе, другое спящему, который никак не хотел согреваться. Организм требовал отдыха после бессонной ночи, так что уснул практически сразу. Разбудил его телефонный звонок, и Чонгук подкинулся, как ужаленный, спросонья не соображая, почему так всколыхнулось сердце. А всколыхнулось оно не зря.

◈◈◈

Юнги медленно ступал по больничному коридору, прислушиваясь к голосам. На рассвете в здании почти никто не бродил, но её он увидел. И это стало полнейшей неожиданностью, потому что Джиу по всем правилам преступного мира уже давно должна была скрыться. Но она здесь, на работе, как ни в чём не бывало. Боже, как Юнги ненавидит идти против своих. И ещё больше ненавидит, когда свои идут против него. Всё, что она говорила о непричастности к делам брата, — враньё. Весь образ верной и понимающей подруги оказался лжив! И, видит бог, лучше бы она скрылась. Эти злосчастные нулевые этажи скоро доконают. Подруга спустилась именно туда, где, как подсказывала табличка, морг. Стук её каблуков эхом отдавался в глубоком помещении, освещённом белыми лампами. Юнги следовал за ней тенью, не создавая лишнего шума. Раздавшийся удар двери позволил выйти из укрытия и приблизиться к последней преграде, отделяющей от самого сложного задержания. Джиу сама во всём виновата, и она должна понести наказание. Пальцы ложатся на ручку, легонько надавливают. Тихий щелчок — дверь открывается. Юнги делает шаг. Первый. И последний. Плечо схватывает женская рука, и в шею резко вонзается игла — с врачами шутить нельзя, сотню раз уже говорилось. Юнги слишком поздно понимает, что угодил в ловушку. Это же Джиу, сестра Хосока! Неужели не додумался? Или… предпочёл не думать? Звон железа — не дождавшиеся своего часа наручники и пистолет выпадают из ослабевших пальцев. Голова начинает кружиться практически сразу, не позволяя даже толком запаниковать или защититься. Колени подгибаются, но тонкие руки помогают опуститься безопасно, поддерживая со спины. Под затылком уже твёрдая плитка, а на фоне яркого белого света размытый женский силуэт. — Прости, — уже как сквозь вату и без тени сожалений. Юнги ещё пару секунд блуждает размытым взглядом по помещению и мгновенно засыпает.

◈◈◈

Приходил в себя он с ощущением жёсткого похмелья. Вернее, его будили голоса. Мужской и женский. Больше никаких раздражителей не было. Очень вовремя сообразил скрыть своё худо-бедно бодрствующее состояние, и, к счастью, ему это удалось. Голоса слишком заняты разборкой, а Юнги… ну, он на полу. Лежит. Тело затекло — трудно держаться. Что-то давит на запястья, да и руки словно в воздухе. Наручники? — Прошу тебя, не надо. Я сама могу справиться, — вещал женский голос издалека, сопровождаясь скрипом и шуршанием. — Тебя заподозрят. А так никто не подкопается. Я устраню все улики. — А как же Юнги? — Он тебя не выдаст. — Давай сбежим. Я помогу. — Ты хорошая сестра. И ты большая умница. Но я не хочу тобой рисковать. — Хосок, не надо, — всхлипы. — Не уходи… Умоляю. Юнги всё-таки открывает глаза. Положение настолько неудобное, что он не может больше лежать без движения. А ещё не может не посмотреть ему в глаза. — Хосок, — первой пробуждение полицейского замечает Джиу. Она же и тормошит своего брата, позабыв на секунду о слезах. Не вовремя? Они в каком-то помещении, похожем на палату, только без окон. Хорошая когда-то подруга умостилась на единственной койке в углу, а Хосок привязывает её руки верёвкой к перекладине. Точно не вовремя. Движения замирают, мужская спина напрягается. А потом раз — и яркая улыбка на всё лицо с разворота. — Доброе утро! — Хосок как раз закончил с тем, чем занимался, и теперь щедро может уделить внимание настоящему пленнику. — Ты немного не вовремя, — да это Юнги уже понял. — Придётся тебя устранить, — всё с той же улыбкой, словно они какую-то беззаботную игру ведут. Как в детстве, где вместо пистолета деревянные палочки, а пули воображаемые. Джиу на заднем фоне ощутимо разволновалась. Она всё ещё уговаривает не делать что-то там, но Хосок совершенно её не слушает. Старшая Чон будто забыла о всех преступлениях, которые совершил её брат. Неужели никогда не видела ту самую тёмную сторону родственника? Что ж, поздравляем. Хосок подходит к Юнги, который всё никак не может собрать себя по кусочкам, и присаживается на корточки. Слишком близко. Юнги пытается подтянуться, чтобы хотя бы на равных, но затёкшую шею простреливает болью, а руки едва выдерживают собственный вес. — Злишься? — гладкая ладонь проводит линию по щеке, но Юнги стряхивает её, только подтверждая слова Хосока. Прикосновения этого человека ему омерзительны. — За то, что бросил тебя, разрушил все твои мечты, планы. Ты ведь любишь меня, признайся. Интересно, кому от этого полегчает? Хосок хочет потешить своё эго? Юнги молчит, сохраняя совершенно спокойное выражение лица. Ему противно осознавать, что действительно испытывал к этому человеку какие-либо чувства. Но это было очень давно, и любовью вряд ли назовёшь. Здравый рассудок победил. — Сдайся, Хосок, и Джиу не пострадает, — также спокойно и безучастно, словно это Хосок связан по рукам и ногам. И лёгкая ухмылка, как доказательство превосходства. Только зрительный контакт выжимает все соки. Перед этим человеком сложно держаться храбрецом. — Надо же, как умеешь, — Хосок улыбается и, кажется, даже гордится. — У меня научился? Ещё минутка глаза в глаза, а затем он поднимается и отходит. Как-то быстро. Потерял интерес? Хватает с кровати куртку и натягивает на себя, особо аккуратно обходясь с перевязанным плечом. — Не пострадает, — слишком уж уверенно. На самом деле Юнги уже знает, что за этим последует. И, опять же, испугаться не дают. Слишком быстро поднимается оружие, слишком быстро спускается крючок. Выстрел прямо в сердце, на поражение. Без права на последнее слово или хотя бы прощание. Без лишних прелюдий — вот так просто и жестоко. Юнги даже боли не ощущает, так стремительно всё происходит. А после — звенящая тишина. — Ничего личного, — роняет напоследок и просто уходит, не до конца закрывая дверь. А Юнги… Он жив. Жив ведь? Пока ещё. Даже может увидеть побледневшее лицо Джиу с широко открытыми в ужасе глазами. — Нет… нет… — растерянный лепет срывается с её неживых губ. Поняла наконец? На грудную клетку будто кто-то тёплый кофе вылил. Чёрная водолазка мгновенно пропитывается липкой влагой, Юнги понемногу теряет рассудок. И сознание. Жизнь? Он перестаёт ворочаться и укладывает тяжёлую голову обратно на пол. Глазам больно от давления и света, сбитое дыхание обрывается раз за разом. Полноценный вдох уже только в мечтах. Всего лишь миг. Маленький миг, превращающий жизнь в пустое слово. И душераздирающий крик разрезает тишину. Джиу кричала, не помня себя, запрещая умирать, звала на помощь, не в состоянии добраться до Юнги сама. Орала и вырывалась из удерживающих верёвок, как сумасшедшая, не жалея собственных рук, раздражая кожу до кровавых пятен. Она проклинала родного брата и в то же время молилась за совершенно неродного. Злиться на неё бессмысленно. Не она сделала этот решающий выстрел в сердце. Ещё одна поставленная фигура на шахматной доске, которой дано выполнять приказы без права на собственное мнение. У Юнги добрая душа, щедрая, поэтому в последние секунды жизни он её прощает.

◈◈◈

Мир всколыхнулся. Департамент больше не выглядел таким живым и родным, как раньше. В любое время года, в любую погоду он казался чуть ли не самым уютным местом на земле — почти что домом. Дело не в стенах и не в том, что Чонгук проводил здесь большую часть времени. Дело всегда было в людях. К ним хотелось — вот, что важно. Но сейчас… Чонгук не мог на неё смотреть. Не хотел ни видеть, ни слышать, ни вообще находиться рядом. До сих пор не мог поверить… И не хотел. Заключённую привели в комнату для допросов в том самом больничном халате с кровавыми пятнами и алыми от той же крови руками. Она пыталась спасти Юнги, но это её не спасало. Чонгук не мог на неё смотреть… Но смотрел. До-олго. Стоял подальше, потому что ближе не получалось. Изучал. Пытался понять, в какой момент произошёл сбой. Она не выражала ни единой эмоции, словно рухнула глубоко бездну и переживала там собственный кошмар. Спрашивали — отвечала, не спрашивали — молчала. Джиу рассказала всё, что знала. Просто выложила на блюдечке одним непрерывным предложением, больше никого и ничего не боясь. Всё так, как есть. Процесс записали на камеру, после взяли отпечатки пальцев, подписали нужные бумаги и только после этого оставили их наедине. Чонгук устал. Слушал вполуха, пребывая в каком-то рассеянном оцепенении, но даже так сумел понять, что показаний недостаточно. Но это не было самым важным. Болело вовсе не от этого. Ему хотелось орать. Просто орать от бессилия и отчаянья, громя и круша всё вокруг. Но сил хватало только на мысль об этом. — Я не хотела, — непривычно низким, сломленным голосом шептала она, не фокусируясь ни на чём. Тысячный раз. — Я не хотела… — что ещё сказать? Ценность слов слишком преувеличена, ценность чувств никого не волнует. Она уже наказана. За то, что любила родного брата. Это не её вина. Но не спасает… — Тебя продержат здесь до полного выяснения обстоятельств. Если ты рассказала всё, тебе вскоре назначат слушание. Срок за соучастие в преступлениях от десяти лет. Если подтвердят напрямую, можешь сесть на пожизненное, — с отчуждённым видом, равнодушным тоном. Он развернулся к выходу, но у самой двери голос Джиу остановил. Что она, что брат её любят поболтать в конце. — Кэтофрол — засекреченный психотропный препарат, который используют на попавших в плен политиках или шпионах. Действует как наркотик, но ослабляет при этом защитный барьер, подавляет волю. При постоянном приёме обнаруживается нарушение сна, тревожность, провалы в памяти, галлюцинации. Вызывает зависимость и приводит к гибели. О Тэхёне Хосок мне ничего не говорил, но именно он вычислил этот препарат. Те четыре дня, когда Тэхён находился в больнице и не приходил в себя, помнишь? Хосок искал беспрерывно. Он также пытался найти того, кто ему этот наркотик подсовывал. Не нашёл. Узнал только, что это кто-то из твоей среды. Чонгук наконец-то обернулся, а Джиу посмотрела так, что стало не по себе. — Сделай одолжение — не стань такими, как они. Не стань грязью, — напоследок, совсем как прощание перед долгим-долгим отъездом. Или… Сначала Чонгук не придал значение зарождающейся внутри тревоги, проигнорировал сигнал бедствия, списывая всё на стресс, но когда наручники, которые всё время держали руки Джиу на виду, вдруг со звоном упали на пол… В руке её в тот же момент оказывается пистолет. Пистолет Чонгука. Когда успела?! Времени ни на мысль, ни на решение. На чистых инстинктах бросается вперёд и словно в замедленной съёмке слышит оглушающий выстрел. Схватывает её и вместе падают на пол. Успел! Успел! Успел… Уверял в этом больше себя, стискивая в руках обмякшее тело, будто жизнь в нём можно удержать силой. Чонгук отключил все мысли и чувства. Он не хотел воспринимать, понимать… Новый на очереди момент, который разделяет жизнь на «до» и «после». Он не желал снимать его с паузы. Стискивая волосы подруги в кулаке, крепко прижимал её утончённое тело к себе, раскачивался, рыча на каждого, кто пытался нарушить их границы. И впервые за много-много лет плакал. В конце концов, его утащил Намджун, применяя силу. Чонгук этого даже не запомнил, не заметил. Под ногами не было твёрдости, над головой не существовало неба. Всё рухнуло. Куда нажимать, чтобы перемотать назад? Где тот момент, с которого началось разрушение? Чон Хосок. Уже не было ни страха, ни человеческого сострадания. Осталась только ненависть. Первозданная в своём виде. Только горе затмевало собой даже солнце. И всё теряло смысл. Дальше всё проходило мимо него: не он сидел в кабинете под присмотром капитана, не он отвечал на вопросы, не ему пихали в руки стакан с водой, не с его щеки стирали чужую кровь… Свалился глубоко в прострацию, куда не добирался дневной свет. Чонгуку всего лишь двадцать пять, сам ещё не до конца сформирован, как личность. В полицию пошёл, чтобы стать крепче, мужественнее, смелее. Сама судьба ему это гарантировала, только вот цену не назвала. И словом не обмолвилась, что на руках будут погибать друзья. Что одни будут убивать других, подставлять, предавать. Не сломаться нельзя. Выдержать всё это сил не хватит. Чонгук медленно утопал в своём горе, зная, что выберется оттуда не скоро. Если выберется… Намджун не отходил, сочувствуя и сопереживая, поддерживая, как родной отец. Он уже пережил такое горе и понимал, как никто другой. Становилось ли от этого легче? Нет. Но теперь Чонгук его тоже понимал. Никто ничего не говорил, но в один момент капитан крепко-крепко обнял, а Чонгук задохнулся от переизбытка эмоций, которые хлынули в тот же момент. Сильные люди потому и сильные, что умеют чувствовать. А дальше глубокий бесцветный пробел длиною в жизнь. На деле — минут двадцать. Рекорд. И вдруг, откуда ни возьмись, Чонгука подняла на ноги ответственность. Где-то там нуждался в нём одинокий, брошенный человек, за которого никто не постоит. Один-единственный, который верил в него больше, чем он в себя сам. Для него Чонгук найдёт силы. Должен. Превозмогая боль, усталость, пустоту. О, об этом ещё предстоит узнать.