Ничего личного

◈◈◈

Чонгук понял всё сразу, но разум отказался принимать. Они не могли не успеть. Только не тогда, когда позволил себе отвлечься на секунду, не тогда, когда возложил ответственность на удачу. Удача — штука коварная. Решающий момент — и её больше нет. Он это знал. Знал! Пулей выскочил из машины, забыв обо всём на свете, завидев открытую настежь дверь, и на полпути вдруг затормозил, не желая принимать такие очевидные догадки. Он не хотел заходить внутрь и признавать поражение, там его ждал крах. Светлый паркет на выходе перечёркивали чёрные полосы подошв, сброшенная со столешницы подставка для вина и сумка с вещами на полу служили доказательством того, что он действительно не успел. В ушах застыл белый шум, перед глазами — пелена. Юнги вошёл следом через минуту. Медленно, будучи ещё слишком слабым даже для таких небольших нагрузок, и молча, анализируя увиденное. Хотя, состояние Чонгука говорило за себя. В глаза бросилась знакомая кепка, брошенная на пол, и внутри разлилось болезненное чувство — ещё несколько часов назад Чимин держал её в руках, придя к нему. Осознание худшего придавило к дверному косяку. — Что я наделал? — безнадёжно опущенные плечи, замедлившаяся в жилах кровь. Больше некуда спешить, больше некого защищать… Это последняя капля. Юнги хотел что-то ответить, но слов не находилось. Их застали врасплох. Пустота в этом доме пугала больше, нежели застывшие по углам тени. — Как он узнал? — всё ещё не своим голосом. Что бы ни случалось, Чонгук первый выбирался из передряг, таща на буксире и Мина. Но сейчас даже он не мог собраться, чтобы действовать вкупе со здравым рассудком. — Думаешь, Хосок? Поспешные выводы чреваты последствиями, кому как не Юнги об этом знать. И хотя преступление прозрачное, верить в лучшее — единственное, что осталось. Но Чонгук уже не слышал. С первой минуты осознания его как оглушило. Пропал дом, растворились стены. Тишина поглотила покой. Медленно, но верно надвигалась безысходность. И под её напором умирала даже самая малая искра надежды. Юнги переместился на диван и уронил голову, ощущая тяжесть не только в висках, но и на душе. Верить не хотелось, хоть и все признаки налицо. Что снаружи, что внутри — всё вдребезги. Пришло запоздалое сожаление о содеянном (этот гость всегда не пунктуален), ведь если не вёл себя, как мудак, всё бы могло обернуться иначе. Ирония в том, что боевой дух безнадёжно испустился. Это не те недоумки из департамента Чонджевон, что сами с собой не могут справиться, не дилеры с улицы красных фонарей. Это самый скверный вариант, который только может быть. — Нужно доложить, — и это тоже самый скверный вариант. И полностью бесполезен к тому же. Но нужно. Хоть что-то нужно, лишь бы не сидеть сложа руки, не считать минуты бездействия. Но Чонгук уже полностью потерял связь с реальностью. В мгновение ока он смёл со стола лампу, и тишина разразилась оглушающим треском. За ней полетели и другие безделушки, ставшие жертвами всплеска эмоций. Детектив тяжело дышал и еле-еле справлялся с уничтожающим бессилием. Как и все полицейские, он ненавидел это чувство. Да и как человек — тоже. Юнги не останавливал, даже не содрогаясь от резких звуков крушения. А потом циклон переместился в спальню, где хранились самые тайные воспоминания. Пусть хоть кто-то из них выпустить пар. — Я же знал, что нельзя их оставлять! Я же знал, что так будет! — орал в порыве гнева, не помня себя. — Почему я ничего не сделал?! Юнги по-прежнему молчал, сражаясь с собственной войной, которая происходила внутри, но была не менее разрушительной. А время шло, и шансы уплывали. Даже самые мизерные меркли, как искры, вылетевшие из костра. За их не цепляешься, потому что всё равно не успеешь. Но Чонгуку стоило хотя бы попытаться. Он чувствовал эту невыносимую тягу броситься на поиски, но что, если даже не с чего начать? В эмоциональном плане его здорово подкосило, и стоило бы действительно что-то немедленно предпринять, но руки безнадёжно опустились. Его полностью накрыло. Увесистый стул показался лёгким куском пластика в напряжённых руках. Чонгук отшвырнул его прямо в своё отражение, прямо в собственное перекошенное от ярости лицо. Зеркало сокрушительно разлетелось осколками, пало к ногам. Но ярость не угомонил. Только силы истратил и сдался, замерев в кругу погрома, ловя своё отражение в нескольких осколках. Бессилие болит не хуже, чем любая рана. Вырвало в реальность собственное имя. И всё ничего, если бы не прозвучало так настороженно. Чонгук понадеялся, что Юнги что-то нашёл, хоть какую-то зацепку, но в проёме наткнулся на знакомое лицо. Казалось, новому ошеломлению места уже не хватит. Капитан Ким Намджун никоим образом не мог знать об их убежище, но тем не менее стоял здесь, собран и серьёзен, держа в руке оружие. Повисла тягостная минута непонимания. Намджун первым двинулся вперёд, полностью опустив пистолет, показав тем самым, что не враг. Выражение лица из серьёзного меняется на облегчённое. А затем и раздражённое: — Не потрудитесь ли объяснить причину того, почему одного из моих ценнейших сотрудников в отделе не видно неделю, а второй оказывается досрочно выписан из больницы, и только я об этом ни сном ни духом? — в своей обычной манере, и эта перемена налицо. — Как ты нас нашёл? — вопросом на вопрос. Чонгук не менял хмурого выражения, выглядя крайне мрачным. Даже сбитый с толку он не терял чувства осторожности. — Пришлось проследить, — поясняет более спокойно, показательно оглядывая погром в дорогом интерьере. — Как показывает практика, если ваша парочка исчезает с радаров — жди беды. Прошлый раз вы влезли в перестрелку, чуть не погубив себя и сослуживцев, а совсем недавно всё повторилось, и вот опять, — голос звучит до безобразия грозно, но совсем не трогает. — И кто же из вас так разбогател? Будь Чонгук немного повнимательней, будь Юнги хоть чуть-чуть уверен в своих подозрениях… — Рассказывайте, — Намджун вздыхает, когда молчание затягивается, приобретает при этом снисходительный взгляд. Им же и завоёвывает. Ему всегда доверяли больше, чем он заслуживал. Так и получается, что Чонгук не находит ничего лучше, как поведать всю правду от начала и до конца. Кто же мог подумать, что капитанское плечо будет так вовремя подставлено. Когда оказываешься на самом дне, любая соломина — спасение. Никакие страхи не шли в сравнение с тем, что появился хотя бы мнимый шанс всё исправить. С Намджуном уверенность в том, что не всё ещё потеряно, разгоралась только ярче. Капитан слушал предельно внимательно, а под конец осмотрел место преступления. К счастью, он не стал привлекать кого-либо ещё. — Поверить не могу, что вы проделывали столько всего за моей спиной, — возмутился он тяжко. — Хосок сказал, что в департаменте могут быть подставные люди, я не мог так рисковать. — избавившись от всех тайн, Чонгук ощутил облегчение. Теперь не приходилось следить за каждым словом, обдумывая наперёд, не приведёт ли оно к фатальному разоблачению. Теперь Намджун всё знал, и груз на плечах, разделённый с этой минуты на троих, стало немного легче нести. — И ты поверил? — капитан усмехнулся. — Хосоку? Прошу тебя, Гук, не наступай на одни и те же грабли во второй раз. Чей это дом? — Я нашёл его в базе. Он конфискован, — бесцветным голосом, не поднимая взгляда и особо не задумываясь над сказанным. — Ладно, ладно, — Намджун угрюмо отошёл от барной стойки, на которую опирался, и присел возле следов борьбы на паркете. — Нужно выяснить, куда он их забрал. Как я понимаю, от этого дома идёт только одна дорога, и выходит она на магистраль. Чонгук кивает. — Возле поворота он впопыхах мог затормозить и оставить следы шин. Съезди и внимательно поищи. Найдёшь что-то — сфотографируй. Важна любая мелочь. Я отправлю в участок. Может хоть что-то выясним. Вот, что было нужно. Указы. Самого Чонгука хватало только на их выполнение. Намджун умел раскладывать всё по полочкам, даже если дело касалось мыслей других людей. Он безоговорочно бросился выполнять, больше не теряя ни секунды, ощущая, что есть шанс сдвинуться с мёртвой точки. Юнги в это время выглядел неважно, побледнев ещё больше и держась за раненую грудь. — Как ты? — заметил его состояние Намджун, подойдя ближе. — Работать сможешь? Снисхождение ни к чему. Виной всему его дурацкая выходка, и Юнги положит все силы на то, чтобы найти двоих пропаж. — Да, — уверенно заявил он, тяжело поднимаясь. Намджун медлил, но в итоге сдался: — Нужно проверить дом: гараж, балкон, террасу. И окрестности не помешает прочесать. А я пока свяжусь с департаментом, пусть камеры проверят. На магистрали в одну и другую сторону должно вестись наблюдение. Мин без задней мысли двинулся на улицу, тоже желая поскорее найти хоть что-то. А ещё занять голову чем-то помимо самобичевания. Обошёл небольшую террасу вдоль и поперёк по несколько раз, осмотрел каждый закоулок вплоть до люков и электробудки. Красиво выложенные дорожки давно забились жухлой листвой и грязью, полупустой бассейн обзавёлся мерзкими растениями, вода в нём почернела. Когда он закончил обшаривать окрестности и тыл, на улице уже темнело. Этот жуткий во всех смыслах день подходил к концу, а никаких зацепок до сих пор не было. И это только доказывало, с каким на самом деле умным преступником они имеют дело. Отделённый от дома небольшой гараж пустовал, пока Чонгук заимствовал машину. Ловить там особо нечего, и Юнги уже думал возвращаться в дом, чтобы доложить о безрезультативности обыска, когда заметил в полу маленькое отверстие. В нём пряталась выдвижная ручка, и за ней потянулись четыре квадратика плитки, являющие собой скрытый люк. Ничего сверхъестественного в небольшом винном погребе не было, разве что отделан красиво, почти как мини-бункер. Внутри автоматически зажёгся свет, подуло спёртым воздухом. На полках красовалось всего пара запылённых бутылок, так что лезть по крутым ступеням вообще не имело смысла; помещение всё на виду — нечему скрываться. Вот только, как всегда, оказалось одно но. Он слишком поздно заметил присутствие человека со спины. Не успел обернуться, как ощутил оглушающий удар по голове, а затем пинок в поясницу, чтобы упасть именно туда, вниз. Он не помнит, как скатился по ступенькам, помнит только боль, вышибающую воздух из лёгких. Это длилось бесконечно долго, а закончилось на холодном твёрдом полу, куда приземлился с размаху спиной и затылком. Сконфуженный взгляд уловил силуэт капитана на фоне дневного света, который без тени сожаления заколачивал обратно люк. Это было бы смешно, если бы не так грустно. Юнги пережил что-то близко схожее с обмороком, но пришёл в себя довольно быстро. Всё тело ныло и раздавало щедрые импульсы боли, голова обзавелась своим собственным пульсом. Но другое болело намного сильнее — Намджун. Чёртов капитан, чёртов предатель! Нужно было обратить внимание на чувство зарождающейся тревоги, когда он так легко их нашёл. Но куда хуже понимание, что Чонгук теперь в прямой опасности, а Юнги никак не сумеет ему помочь. Силы не возвращались, двигать ни руками, ни ногами пока не получалось. Даже вскрикнуть не выйдет, да и толк? Боль в растревоженной груди от недавней раны затмевала рассудок. Свет ещё не погас, но в скором времени это случится. В тихой влажной каморке, в которой холодно до скрежета зубов, Юнги, кажется, проведёт остаток своих дней. А ведь он уже успел обрадоваться, что одну смерть победил. Когда свет в погребе всё-таки меркнет, появляется другой. Не иначе, как с небес. Врата ада оказываются совсем под боком, замаскированные пустующими полками. Стоит перекатить голову на бок, как в поле зрения появляются грузные ботинки, находящиеся совсем рядом с лицом. Позади на фоне светлеет большое помещение с голыми стенами. Сам дьявол явился по душу? Его обходят и после небольшой медлительной паузы цепляют под плечи, вырывая из горла болезненный стон, а затем тащат к себе в логово.

◈◈◈

Первый в году заморозок припал именно на эту проклятую ночь. С потресканных губ сорвался пар и мгновенно рассеялся в холодном воздухе. Намджун долго стоял на крыльце, пытаясь развеять мрачные мысли, но этот мрак гуще любого тумана. Холодом покрылась кожа, сердце и душа. Внутренности сковало пустотой. Затаившись, он ждал, сохраняя холодное спокойствие. Избавившись от Юнги, вернулся в дом, так же оставив настежь дверь. С окон льнул свет, и со стороны казалось, что внутри современного дворца царит домашний уют. Но в доме дьявола царило лишь предвкушение скорой расплаты. Голые ветви склонились над крышей, поскрипывали от слабых порывов ветра. Не пугали ни тёмные закоулки с неизвестными тварями, ни тени, мелькающие за спиной. Ничего не пугало так, как глаза человека, способного на убийство. Он натянул кожаные перчатки и достал со внутреннего кармана платок, в котором прятался охотничий нож. Лезвие блеснуло в свете ламп, резанув по глазам. Тонкое, чистое, почти зеркальное. Убийство не вызывало живых чувств, не вызывало дрожи, предвкушения; красоты здесь тоже мало. Намджун, наоборот, сожалел, что так сложились обстоятельства. Его второй ребёнок, последний живой сын — в руках хищников, похуже себя самого. Если не убьёт он, убьют его единственную кровь. Вот, почему так сложилось. Он прошёлся платком по всем поверхностям, которых касался, избавляясь от улик. Об этом доме никто не узнает, все страшные тайны сгорят вместе с ним. У Намджуна достаточно ресурсов, чтобы выстроить выгодный сценарий трагической гибели двух полицейских, которые оказались сообщниками главного преступника страны, и который их предал, убив. Весь план продуман не один раз от начала до конца, и половина уже пройдена. Дело за малым. Намджун притих, когда часть улицы озарил свет фар и в тишину вмешался шум двигателя. Он прицелился взглядом, навострив инстинкт, нож спрятал в карман. Медленным шагом ступил назад и той самой жуткой тенью скрылся за дверью. Рассеянный взгляд Чонгука встречает с порога. Сразу видно: отсутствие улик отобрало у него последнюю надежду. Но это никоим образом не действует на желание докопаться до истины. Детектив ещё пытается что-то предпринять, борясь до конца, как всегда это делал. — Где Юнги? — наконец задаёт щекотливый вопрос, скомкано доложив о безрезультативности расследования. — Его нет. — Он что-то нашёл? — Чонгук направляется к бару, чтобы выпить стакан воды. Намджун не шевелится, предчувствуя тот самый момент. — Увы, — роняет и вытаскивает нож, пока Чонгук стоит спиной. Тот за пару глотков осушает стакан, но не оборачивается. Отодвигает кувшин и роняет голову на сложенные руки. — Хоть что-то мы ещё можем сделать? — выдавливает из себя приглушённо, явно на последнем издыхании. Злится, бесится от того, что ничего не может сделать, и шумно дышит. Намджун делает пару шагов вперёд, не сводя твёрдого, как камень, взгляда. Между ними не больше двух метров расстояния. — Хоть что-то. Я не знаю, — и оборачивается, сбиваясь на полуслове. Глаза тотчас застывают на лезвии, но Намджун не теряется. Оставшееся пространство сокращается в долю секунды, и капитан наносит удар, отключив голову. Чонгук хватает его за запястье практически сразу, отдаваясь инстинкту, сконфуженно смотрит в глаза, не веря, не понимая. Этот миг растягивается на целую вечность, мир вокруг замирает, полностью прекращает существовать. Тишина давит хлеще, писк в ушах до невозможного противен. И внутри пульсацией разносится тупая боль. Глаза Намджуна стеклянные. Он не дышит, не моргает. А потом рывком вытаскивает нож и без особых усилий сбрасывает ослабевшую конечность Чонгука. Отойдя на пару шагов, смотрит, как багровеет тёмная ткань в области солнечного сплетения и как не шевелится Чонгук, впав в кратковременный шок. Капитана самого сковывает странное ощущение. В глазах та самая пелена, которая делает движения инстинктивными, та, что замораживает рассудок и даёт зелёный свет животному безразличию. Избавить от мук — мелькает снисходительное в голове. Избавиться от взгляда, что уже навеки выцарапался в памяти. Намджун подходит к Чонгуку и ударяет ножом вновь, почти туда же. Чем больше ран, тем быстрее придёт смерть. Чонгук издаёт сдавленный звук, но защититься не успевает, всё ещё не понимая, что происходит. Он хватается за живот, рассеянно комкает окровавленными пальцами ткань, а потом валится на пол, как подкошенный, съезжая по дереву. Намджун готовится ударить третий раз, наступая, пока Чонгук отчаянно скребёт руками и ногами к двери, не сводя одурманенного взгляда. Тело забывает простейшие функции, путается само в себе. Лицо как белый мел, в глазах смертельный перепуг. И недоумение. Всё ещё недоумение. Силы иссякают неоправданно быстро, а решающий удар уже на подходе. Это как страшный сон. Но это — реальность. Дрожь бьёт тело, перед глазами слишком ясно для такого дикого ужаса. И третий удар, который Чонгук уже чувствует. В шею. Предсмертная агония жестокая своей вечностью. Каждая утерянная капля крови ощущается на каком-то высшем уровне, и это не заканчивается до тех пор, пока Чонгук не начинает ею захлёбывается. Обратный отсчёт переходит на секунды. По полу кровавые разводы, размазанные отпечатки пальцев, которые хватались за гладкую текстуру, как за последнее спасение. Чонгук хрипит, пытается дышать, давится кровью, кашляет. Тело борется до последнего вздоха, растягивая мучения на неопределённо долгий срок. Он не хочет умирать. Темнота не менее ужасна, потому что после неё ничего нет. Чонгук борется до последнего, пытается выжить, ползёт и ползёт к выходу, хотя на деле уже лежит почти бездыханно. Разум дарит последние крупицы счастья, воображая, что убежать получается, что раны не смертельные, что Намджун не идёт по пятам. Где-то там, в мечтах, он продолжает жить, пока тело под покровом ночи выталкивает последние силы вместе с кровью. Глаза так и не смыкаются — продолжают жить. Смерти не жалко. Она всё забрала.

◈◈◈

Ладно, Юнги понял, что драматичность умирания на самом деле простая человеческая изобретательность. Погреб — для отвода глаз, а настоящие сокровища спрятаны совсем близко, за стеной. Хотя, сокровища — преуменьшение века. Более-менее приходит в себя он у стены, к которой его подтянули и облокотили. Открыв глаза, дожидается, когда тёмные пятна рассеются. И обмирает, увидев двоих пропаж. Третья — Хосок, стоит рядом и сканирует недовольным взглядом. — Ей-богу, как малые дети. Глаз да глаз за вами, — журит он с нескрываемой притворностью. Это как не умереть от укуса змеи, но попасть в зубы крокодилу. Хосок приседает рядом, задерживается на мутных глазах. И чуть ли не с заботой осматривает ушибленный лоб. — И как таких, как ты, берут в полицию? Вернее, как ты до сих пор живой остался? На осознание ситуации уходит немало времени. Боль тоже немного отпускает, отходя на второй план. К счастью, ничего серьёзного падение с лестницы не причинило, лишь кратковременный выпад в прострацию и явно долгосрочное падение в другую. Эту. — С божьей помощью, — цедит Юнги, пытаясь пересесть удобнее. — Богом меня ещё не называли, спасибо, — Хосок улыбается, являя ямочки на щеках. — Что с ним? — в глаза бросается то, что лежащий совсем рядом Чимин не двигается, выглядя при этом неважно. Юнги дарит всё внимание ему, хотя напротив человек, встреча с которым после всего произошедшего кажется дурацким вымыслом. — Простое снотворное. Всё с твоим ненаглядным будет хорошо. Юнги поворачивает голову и застревает в глазах Хосока, как в вязкой трясине. Он близко. Слишком близко. Сканирует, нагло не отводя взгляда, улыбается, вызывая этим самым стойкое отвращение. Чего-то явно ждёт. Но всё, что может дать Юнги — недоумение стопроцентной концентрации. — Его я не планировал брать, но он получился неплохим рычагом давления, — и невинно пожимает плечами. Для Хосока не существует запретов и преград, не существует сострадания и жалости. Этим он и страшен. Но если его слова и должны прояснить ситуацию, то совсем нисколечки. Только сейчас Юнги в полной мере обращает внимание на второго пленника. Тэхён сидит прямо за спиной Хосока: взлохмаченный, нервный, резкий. На привязи, как пёс. Вокруг расположилось куча листов, половина из которых уже исписана. Юнги недоумевает, почему информатор сам на себя не похож и почему даже не обращает внимание на его появление. Он ворочается из стороны в сторону, припадает то к одному листу, то ко второму, словно охвачен безумной идеей, которая отгораживает его от целого мира. — Тэхён? — ответа, ожидаемо, не следует. Острый на язык информатор сейчас будто проглотил его, полностью абстрагировавшись от внешней среды. Выглядит это нездорово. Сам Тэхён выглядит нездоровым, да даже сумасшедшим. — Тэхён! — громче, но опять безрезультатно. Хосок расплывается в улыбке, а Юнги едва удерживает порыв съездить по этому лицу кулаком. — Он выполняет обещание, — снисходит до объяснения. — Скоро всё закончится. — а затем внезапно вперяет ладонь в грудную клетку Юнги, прямо туда, где заживает огнестрельная рана. — Не сильно на меня обиделся? Юнги хватает духу отбить его руку и зыркнуть свирепо. — Намджун уже готовил для тебя пулю. Он был уверен, что ты мне помогаешь. То, что ты едва не умер от моей руки, заставило его усомниться в своих подозрениях и оставить тебя ненадолго. То, что Намджун не тот, за кого себя выдаёт, уже понятно. Но Юнги всё равно смотрит с презрением. — Я должен сказать тебе спасибо? Хосок ухмыляется: — Было бы неплохо. Юнги уже хотел было отправить его к дьяволу, но внезапно подавляет эту идею. И внутри от неозвученных ещё слов тянет и ноет, и даже страх стирается перед пониманием одного ужасного: — Джиу поэтому умерла? Это тоже часть твоей игры? — он прекрасно знает, куда метит, но уже не боится. Хосок в лице не меняется, но глаза выдают боль. Что-то там внутри ещё живёт. И Юнги даже не догадывается, что этот неосознанно проявленный кусочек слабости — песчинка в космосе боли и горя. Но эти боль и горе не для общего обозрения. Хосок просто не может уже контролировать себя на все сто, потому что этого горя под завязку. Но он вдруг опять улыбается, полностью игнорируя вопрос. И поднимается, возвысившись над третьим пленником. — Подождёшь меня? Нужно помочь ещё одному оболтусу. Юнги с опаской думает про Чонгука, боясь спугнуть удачу. Ему кажется, что если попросит об одолжении, то Хосок обязательно что-то выкинет. Но этого не случается. Хосок действительно идёт на помощь именно к нему — к детективу. — Какую игру ты ведешь? — не выдерживает Юнги разъедающих нутро вопросов. Хосок останавливается вполоборота у двери, опять с улыбкой на лице. В глазах его тоже нездоровый блеск, но это уже никогда не уйдёт. — Ту, в которой все получают то, чего заслуживают. Юнги подавляет идею потребовать объяснения этих слов практически сразу. И дело не столько во взгляде и секундами на счету, сколько в интонации и манере подачи. Своей неоднозначностью Хосок… восхищает? С таким союзником любые горы по плечу. Юнги долго не отводит от него взгляда. Это так странно: радоваться, что оказался в лапах самого опасного хищника. Это так странно: чувствовать облегчение от того, что он появился в этот момент. Хосок — убийца. Так почему же помогает? Зла на него не хватает. Однозначно не хватает. — Тогда будь осторожен. Хосок умышленно задерживается и картинно заламывает бровь, точно издеваясь. — Я за Чонгука беспокоюсь, — находит важным уточнить Юнги и едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Хосок всё так же стоит, всё так же улыбается, но при этом вдруг добреет во взгляде, словно его что-то зацепило: — Как бы не так, офицер Мин, — ироничная игривость уходит, тон становится спокойнее. — Я буду аккуратен. Дверь щёлкает, нутро успокаивается. Чонгук в безопасности — тоже странное чувство. Да всё странное. Юнги собирает силы и подползает к Чимину. Кожа его холодная, но в подземном помещении температура даже выше, чем в погребе за стенкой. И воздух здесь свежее. Чимин спит крепко-крепко, как недавно Тэхён, пока Чонгук обивал порог больницы. Всё плохое — дело рук Хосока, всё хорошее — тоже. И века не хватит, чтобы его понять, поэтому Юнги бросает это гиблое дело и полностью сосредотачивается на главном. Внутри поселилось чувство, что всё будет хорошо. Он подтаскивает Чимина ближе к себе, укладывает голову со светлыми мягкими волосами себе на бёдра и гладит. Плавно, осторожно, как самое ценное сокровище во всём мире. Теперь он точно его никуда не отпустит. Теперь никому не отдаст. Даже если в голове Хосока что-то щёлкнет, Юнги зубами выгрызет свободу, потому что речь теперь не только о нём. Любовь делает людей сильнее. Любовь делает людей мудрее. И желание защищать, заботиться, оберегать — самое чистое и истинное её проявление. Юнги всё-таки стаскивает с себя куртку, задевая все болезненные синяки, успевшие образоваться за короткое время, и укрывает Чимина поверх, подобрав его худые руки. На левой рукав куртки задран до локтя, на белой коже пара проколов и образовавшийся синяк. Он задерживает взгляд и очередной раз напоминает себе, что больше такого не допустит. А прямо по курсу Тэхён, которого некому пока успокоить и обнять. На него падает вся концентрация света во всём помещении. Он всё так же мечется возле бумаг, бормоча под нос что-то непонятное. Шипит, на мгновенье замирает и вновь бросается исписывать листы. Один, другой, третий, и так по кругу. Он не может сосредоточиться на одном, пытается выполнять три задачи одновременно, разрываясь. Без понятия, для чего это нужно, но Юнги знает, что внятного ответа не получит. От Тэхёна так точно. Наверное, хорошо, что Чимин спит и этого не видит.

◈◈◈

Намджун стоит над телом, окутан мертвой тишиной, что вновь звенит в ушах. Как постамент, до сих пор не дыша. Чонгук тоже не дышит. Его пустой взгляд устремлён в никуда, везде ядовито-красная кровь. Капитан приседает рядом с телом и начинает шарить в куртке. — Чёртов предатель, — шепчет умалишённо, не ощущая эффекта своих же слов. Они — слабая попытка оправдать жуткий поступок. В его руках с десяток листов, сложенных пополам, с ярко-красными пятнами крови. На них всё то, за чем так долго охотился. Намджун улыбается, скалится, точно теряя рассудок. Он победил. Победил. Но на глазах слёзы. Человеческие, настоящие. Жгучие до боли. Он тоже как будто погиб. Душа умерла. Он убил Чонгука. Настоящее осознание, хоть и малая его часть, приходит только сейчас, когда сознание выныривает на секунду из мрака. Синее пламя жадно пожирает ценную информацию, ради которой была положена не одна жизнь. Исписанные листы сгорают дотла, посылая в открытое небо мерцающие искры. Намджун не ощущает ничего, кроме тупой боли в сердце. Конечности покалывает то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Доволен? — со спины. Намджун не оборачивается, чувствуя, что тело неподвластно. — Ты выиграл. Молодец. Хозяин этой ночи плавно огибает замершего капитана и становится прямо напротив лица, безумно скалясь клыками. В его глазах горит огонь, но это не отражение. — Твои сыновья оба мертвы, ты знал? Намджуна прошибает холодный пот. — Второго убили ещё до сделки с тобой. Он не может пошевелиться, не может говорить. Его язык прирос к нёбу, кости превратились в ржавый неподъёмный металл. — Ты действительно думал, что выйдешь сухим из воды? Намджун только и может что выкатывать глаза от каждого слова. Происходящее выбивает из колеи своим сюрреализмом. Что-то очень сильно меняется. Изначально всё было как-то не так. Он пока не внимает, о чём говорит Хосок, но это не из-за гипноза, а обыкновенного шока. Расслышать такой ужас с первого раза ни у кого обычно не получается. Он не собирается верить в то, что не сумел защитить свою семью. Ни за что. — Давай сыграем игру — «ящик» называется. Я досчитаю до трёх, а ты перережешь себе глотку. Как тебе идея, а? Давай на счёт три, — и лёгкий смех, больше похожий на рокот. — Один. В руке нож, который, Намджун может поклясться, он не вытаскивал из тела Чонгука. Разум поддаётся уговорам чужака, Намджун ему больше не указ. В голове густой туман, упрощающий систему мышления. Выполнить. Острие касается шеи. — Два. — Стой! — Голос Чонгука заставляет отшатнуться, пасть ещё глубже во мрак. Его потряхивает, обливает липким потом. Как?! — Не делай этого, Хосок. Пожалуйста. — Издеваешься? — недоумевает тот, смотря за спину Намджуна. — Он убить тебя пытался. Считай, убил, — и взгляд обратно в глаза, но уже с омерзением. Ночь всё ещё густеет вокруг них, слабый костёр от бумажек-пустышек едва-едва справляется с темнотой. Они на террасе, откуда чудесный вид на озеро, от которого сейчас только отражение тёмного неба с галактикой звёзд — завораживает не хуже, чем гипноз Хосока. Приближающиеся шаги подобны грому. Намджун не готов видеть в живых того, кого зарезал собственными руками минуту назад. Он свихнётся. И он видит Чонгука. Целого и невредимого. Он вырастает перед глазами, точно восстав из мертвых, и это действительно сводит с ума. — Смерть — слишком легко, — говорит он низко, и Хосок отступает, доволен холодом слов. Ему по душе всё то, что касается расплаты. — Оставь его. Я разберусь. Чонгук не приверженец жестокости и насилия, он верен себе и закону. Он поступит справедливо. В его глазах столько всего, что если превратить это в удары, то ни один человек не вынесет подобного избиения. — Ладно, — недовольно соглашается Хосок, вновь выходя на передний план, когда детектив исчезает. — Но можешь отрезать себе палец, — и сверкает озорством в блестящих глазах. Пока ночную тишину не разразил истошный крик капитана, Чонгук просит Хосока отвести его к Тэхёну, Чимину и Юнги. Тот легко указывает путь, а сам приступает к излюбленному блюду, которое обычно подают холодным. Пусть насладится вдоволь, Чонгук ему не судья. Сначала он видит Юнги, который сию же минуту взводит глаза кверху и благодарит господа-бога за то, что спас его друга (и даже не догадывается, что сейчас вытворяет этот самый господь-бог). Затем видит Чимина, лежащего на его ногах. — С ним всё хорошо, не беспокойся, — отмахивается Мин. И уж потом находит взглядом Тэхёна. Сердце пропускает удар. Он не знает: радоваться или не спешить. Тем не менее, шагает к нему. Тэхён сидит молча, бездумно глядя в пустоту. Выглядит плохо. Хуже, чем когда-либо. Его трудно узнать. Чонгук присаживается рядом, осторожно касаясь плеча. Неуверенный взгляд на Юнги — тот с мрачным чувством вины пожимает плечами. — Тэхён? — осторожно, боясь спугнуть, боясь потревожить. Тот едва заметно вздрагивает, а потом фокусируется на знакомом лице, словно только сейчас заметил. Долгие минуты уходят на осознание увиденного. Он медленно моргает, чуть заторможено хмурится, неуверенно шевелит губами: — Чонгук? Глаза щипает влага от чувства облегчения — Чонгук не ожидал счастливого финала. Он до сих пор не верит, что после всего произошедшего видит Тэхёна живым, почти невредимым. Но живым! Остальное поправимо. Касается влажного лица руками, осторожно обводит пальцами контур. — Ты в порядке? — не похожая ни на какую прежде улыбка никак не желает сходить с лица. Тэхён не в порядке. Его нужно обнять, согреть для начала. Потом накормить, уложить отдыхать. Выхаживать, пока не поправится. И оберегать. — Ты здесь, — шепчет Тэхён, тоже не веря, что всё закончилось. Он осознаёт реальность слишком ясно, поэтому не сомневается в своих словах. Мыслей в голове целый водоворот, и это очень изматывает. Он хочет улыбнуться, но не может. Хочет заплакать, но слёз не найдёт. Тело слишком бренное. — Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — Чонгук обнимает, чувствуя холод кожи под тканью и тепло близости душ. Он не помнит, когда прежде ощущал что-то подобное. — Всё хорошо. Боже, сколько всего они пережили. Не верится, не верится, не верится… Эмоции просятся наружу. Пережитый стресс находит лазейку и суётся вперёд без очереди. А Тэхён вздрагивает, и Чонгук обнимает покрепче. Он рад, что всё обошлось. С этой минуты всё будет хорошо. Они оправятся, придут в норму. Главное, что все живы. Тэхён опять дёргается, и Чонгук опять крепче сжимает, принимая такую реакцию за всхлипы. Но это вовсе не всхлипы. Говорят, перед тем, как сгореть, звезда сияет ярче. Третий вздрог заставляет Чонгука напрячься, повременить с поспешными выводами, ощутить тошноту от преждевременного осознания. Он совсем не хочет понимать то, что понимает, но на плече уже ощущается липкая влага. Стоит на миг отодвинуть от себя Тэхёна — и поглощает новая бездна. Из носа информатора без остановки хлынет кровь, глаза безжизненно закатываются, тело всё пуще разбивается в возрастающих судорогах. Юнги со стороны орёт, чтобы Чонгук немедленно уложил его на пол, но тот не слышит, провалившись глубоко-глубоко в глухой ступор. Этот момент словно на раскадровке. Каждая секунда хуже прежней. Но время неумолимо идёт, истекает. Любое выражение сходит с лица, само лицо сходит с Чонгука. Он не может отвести взгляд. Не может заставить себя действовать. Душа внутри густеет от кошмара. Словно не своими руками он всё же укладывает бунтующее тело на пол, переворачивает набок и удерживает крепко руками. Тэхёна выгибает, ещё чуть-чуть — и затрещат кости, ломаясь. По растянутым губам стекает на пол пена. Чонгук сам не понимает, когда начинает умолять, чтобы ему помогли. Его самого трясёт и колотит. Юнги, оставив Чимина, подползает, неспособный двигаться на своих двух, но ничем помочь, увы, не может. Когда Тэхён постепенно затихает, увядая на глазах, Чонгук боится этого ещё больше. Остатки своих сил он тратит на то, чтобы удержать его жизнь, вновь крепко обняв. Он не сдаётся и на этот раз точно удержит. Он не отпустит. Не отпустит! Всего пара секунд, которые длиннее всей жизни. Они бессовестно забирают её всю. Тело в объятиях наконец расслабляется, рука сползает, ударяясь костяшками об пол. Тэхён засыпает, так и не сомкнув до конца глаз. Таким тихим, чудесным в своей вечности сном, на плече человека, которого бы очень хотел увидеть перед тем, как сгореть. А рядом море бумаг, до которых нет никому дела. И что из этого ценнее жизни? Хосок стоял поодаль. Если что-то и чувствовал, то виду не подавал. Шанс на смерть был велик. Организм не справился с высокой дозой опасного препарата. Чуда не случилось.