Путь

Слава смотрел как горит дом. Язычки пламени танцевали искрами, тянулись в ночное небо. Агнешка вытирала слезы грязными пальцами. Они не успели вытащить Белл-Белла, и он сгорел. Кот Белл-Белл, прожил у них почти два года, и вот. Слава хотел плакать и сам, но у него в отличие от сестры, чья способность ещё не раскрылась до конца, нет такой роскоши. Его эмоции ударят по окрестностям так, что их найдут. И хорошо, если он никому не навредит. Матриц возникает иной раз из-за эмоций так много, а любое вмешательство может привести к тому, что он просто случайно разрушает сознание и личность человека. Всю жизнь они бежали. Из города в город, из маленького города в большой и так до бесконечности, нигде не задерживаясь больше, чем на год. И то только из-за Агнешки остались здесь на целых два. Потому что та ещё была слишком мала, чтобы быстро перемещаться, но уже слишком выросла, чтобы мама или Божена несли ее на руках. – Вы в порядке? Слава богу. Уходим. Канетти напали на наш след, – Божена подошла к ним сзади и обняла. Агнешка уткнулась ей в живот и заревела. – Где мама? – Слава спросил механически, скорее ради того, чтобы как-нибудь себя отвлечь. Казалось, он уже знал, что случится дальше. – Встретимся с ней. Пойдёмте. – Но, Божена, Белл-Белл. – Прости, малышка. Но мы ничего не можем сделать. Пошли, – она сжала ее ладонь, и они поспешили быстрым шагом в сторону выхода из города. Божена, единственная из всей семьи, обладала пространственной вариацией способности. И именно поэтому могла сражаться. Могла из защищать. Слава торопился за ней. Тревога свернулась в душе тугим клубком. Страх. Так много страха, липкими прикосновениями ползущего по коже. – Божа, забирай их и уходите, – мама появилась неожиданно, из-за одного из переулков, длинные рукава скрывали искалеченные после пребывания в застенках пыточной руки, шарф–шею. Мальчика посетило отчётливое чувство дежа вю. Шесть лет назад отец... – Мам, я... – Божена попыталась возразить. – Они слишком маленькие. Их сломают, если ты не сможешь их защитить. Ты же понимаешь. Я могу выиграть время. Уходите через старый парк. – Мам...– Слава почти хрипел. Агнешка открыла рот, чтобы зареветь, и во взгляде матери мальчик прочитал откровенную мольбу. Он посмотрел на Агнешку и создал матрицу, почти рефлекторно. Его пальцы дрожали. Он хотел плакать, также как она, свободно, легко. Но он блокировал ее восприятие, вывел из строя волю. Нельзя. Так делать нельзя. Тем более с семьёй. Но у него нет выбора. Раньше это делала мама, но теперь ей понадобятся силы. Божена сжала их ладони, кидает взгляд на мать в последний раз и быстро увела их. Славу трясло. Он отодвинул свое восприятие, приглушая его. Не в первый раз лишает себя эмоций, но сейчас это особенно тяжело. Тело словно свинцовое. Оставлять дорого человека, обрекать на участь хуже смерти, это неправильно. Когда они выбрались из города и напролом шли через какой-то небольшой лес в сторону Львова, у Славы сдали нервы. Он опустился на колени и закрыл лицо руками. – Я не могу...я так больше не могу, – его трясло так, что он едва сдерживал эмоции. И хорошо, что кроме них людей здесь не было. Матрицы дрожали, отзываясь на его эмоции. Ведь он может управлять ими мысленными командами, а не только вручную. – Я ненавижу себя! Я ненавижу эту силу! Почему все должны умирать, чтобы мы жили?! Это нечестно! Так нельзя! Божена опустилась рядом на колени. Агнешка осматривалась тусклым взглядом, никак не в состоянии взять происходящее в толк. Она бы ревела или не понимала, но просто... не может. – Слав, я понимаю, – сестра прижала его к себе, заглянула в лицо. – Мне тоже очень больно терять, понимаешь? Но этот мир отвратителен. Если мы просто сдадимся, если опустим руки, ничего не изменится. Ты можешь ненавидеть себя, откинуть всё и позволить себя убить, потому что лучше не попадать туда живыми. В словах «неужели их жертвы пропали зря» тоже ни капли истины. Потому что в каком-то смысле это тоже достаточно лицемерно. Я не хочу тебе лгать. Я не прошу тебя ценить. Но хотя бы ради нас, ради Агнешки. Прошу. Не падай духом. Её слова не имеют никакого смысла. На самом деле нет выбора. Только жгучая вязкая пустота, которой отзывается способность. Его так трясёт, что он почти плачет. Как он от этого всего устал. – Послушай, – сестра сжала его плечи и заглянула в глаза. От этого понимания на ее лице хочется орать и разбивать кулаки о деревья. – Есть те, кому гораздо хуже чем нам. Те, кто изначально вытачиваются как скульптура из камня и собираются как кусочки паззла для какой-то цели. – Мне до этого какое дело?! – он то ли хрипит, то ли хнычет. – Ненавижу себя. Ненавижу эту способность. Ненавижу людей. Ненавижу весь этот чертов мир! – Разве от твоей ненависти что-то изменится? – в голосе Божены дрожит откровенная горечь. – Разве ее не слишком много и без того, Слав? Мы не боги, но мама многое отдала, помогая людям. – И что?! К чему это привело? Мы опять все бросаем... ещё и мамы. Мамы больше нет... Почему?! В чем смысл?! – он почти кричит. Божена наотмашь дала ему пощёчину, так, что он замер с открытым ртом. В уголках глаз блестели слёзы. – Я не прошу тебя уважать ее жертву, но ты не имеешь никакого права осуждать её за выбранный ею путь, – отчеканила девушка. – Отвечай только за себя и за свои поступки. А также за тех, кого ты сочтешь достойными защиты. Но не смей их судить, не смей делать их такими, какими ты хочешь их видеть, или сам станешь таким же как Канетти, Мражеки и их подобные. Потому что ты можешь делать подобные вещи с лёгкостью, так же как дышать. Это твой выбор: как использовать способность. Это твоя ответственность. Потому что у тебя лишь два выбора: жить с этим и использовать ее во благо, или пойти и помочь им сделать очередную марионетку. Ну, или хотя бы сдохнуть достаточно быстро, чтобы тобой не успели воспользоваться. Решай побыстрее. Только в первом случае вытри сперва сопли, а то напугаешь Агнешку. Девушка поднялась на ноги и отряхнула юбку, сжала ладошку младшей сестры и повела ее за собой. Слава остался сидеть на земле на коленях. Матрицы исчезли. Плечи все ещё подрагивали, но приступ миновал. Он встал и побрел за ними следом, стараясь не отключаться от реального мира.

***

Ради Агнешки? Ради Агнешки? Парень выл в голос, казалось, сейчас и волосы себе выдерет. Не уберег. Они забрали Агнешку. Забрали его маленькую сестричку. Черт возьми, они просто среди бела дня усадили ее в машину и увезли. Она конечно сама хороша, он же просил ее не ходить к подруге, пока немного не улягутся волнения в городе...но та живёт через две улицы, и чего он вообще ждал от двенадцатилетней девочки? Как они узнали? И почему не забрали его в таком случае? Он готов, правда. Пусть только появятся, и он заберёт каждого из них перед тем как умереть. Он ждал. Ждёт час, другой, третий на крошечной кухоньке. Слава хочет...он не знает. У него больше ничего нет. Они забрали маму, потом Божену, теперь Агнешку. Он даже не желает убегать. За что? За что ему любить этот мир? За что? Так смешно, так смешно до истерики, до колик в животе. Потому что за ним они не приходят. Он брел по улице бесцельно. В его жизни больше нет ни малейшего смысла. Повсюду разруха, голодные и искалеченные, в основном старики и дети. После начавшейся не так давно войны, везде царит хаос. В этом мире нет смысла, Божа. я видел твое тело. Ты убила одного из Канетти, за это тебя публично казнили. Сожгли заживо у столба, как ведьму в средние века. Жаль, меня не было. Я не мог оставить Агнешку в тот момент, или я...да что я вообще могу? – Пожалуйста, у вас есть еда? – старуха уцепилась за его штаны. – Моя внучка... Парень присел рядом, достал из кармана мелочь и без следа брезгливости на лице положил на трясущуюся морщинистую ладонь, а сам дотронулся до лба ребёнка. – У неё жар и обезвоживание. Нужна вода. Старуха слабо улыбается потрескавшимися губами. Он ощущает слабый гнилостный запах. Ноги гниют. Гангрена. Он возвращает горькую улыбку. – Возможно это слишком много...не могли бы вы позаботиться о ней, пока она не умерла? – она смотрит с мольбой. – У нас больше никого не осталось. Пожалуйста...я не хочу, чтобы она умерла вот так...от холода. Слава не сводит взгляда с мечущегося в бреду ребенка. И кивает. Напоив старуху водой, он забирает девочку и уносит к себе. Все попытки сбить жар не увенчались успехом. Она умерла на третий день, так и не придя в сознание. Он копал могилу на окраине кладбища, за что получил лопатой и был вынужден ретироваться. А потом его выставили на улицу, платить за комнату было нечем. Он выбрал следующим убежищем старый заброшенный дом, где организовал маленькое пристанище для умирающих. Ему неоткуда было взять лекарства, но он облегчал их участь: отключал боль, просматривал их жизни, слушал исповеди, вызывал счастливые воспоминания перед самой смертью. Все презираемые, жалкие умирающие беженцы знали его, боготворили его. Просто за то, что он помогал им таким образом и не просил ничего взамен. Слава их не переубеждал, хотя хотелось. Он чувствовал себя ужасным, отвратительным человеком. Ведь по правде ему просто не было особого дела. Он делал это все лишь потому что не то, чтобы мог что-то ещё. Кто-то цеплялся за жизнь, кто-то просил не продлять агонию. Тогда он впервые столкнулся с тем, что его просят убить, чтобы избавить от мучений. Заражение крови уже входило в последнюю стадию, и парнишка, вероятно не слишком удачливый доброволец из партизан, получил пулю в руку. Он выполнил желание. Слава не мог сражаться, но это не значило, что он не мог убивать своей способностью. Это просто: мягко и осторожно разложить ядро на составляющие. Дальше макет сам рушится. Быстро и безболезненно. Слава их не винил за то, что они хотят уйти. Даже если это побег, это их право. Его – только принять выбор и помочь по возможности. Он слушал и смотрел. Десятки, сотни людских жизней, счастливых и не очень. Жизней, таких отличных от него. У некоторых нет почти ничего, кто-то сгорал в самом расцвете. Действительно... в чем смысл, Божена? Человеческие жизни не равны, сколько бы они не говорили обратное. Всегда найдутся те, кто будут решать... И все же почему они не приходят за ним? Город в осаде, под его стенами армия. Наступает голод. Воцаряется ад. Теперь уже не до поисков удобных способностей. Люди обезумели, кидаются друг на друга словно звери. Слава сам не понимает, почему все ещё жив. Поток отчаявшихся вырос в разы. Они так хотят исчезнуть, и он их не обвиняет: мужчины, женщины, дети. Может там, на другой стороне, ждёт спасение? Они хотят узнать, им некуда бежать. Они приходят и приходят сплошным потоком. Целый город. Из восьмисот тысяч человек по меньшей мере половина смирилась со своей смертью. Слава не возражает. Чужие желания давят, жажда в глазах, мольба. Он тонет в этом, тонет. К тому времени, как появляются войска и снимают осаду, город опустел больше чем на две трети... во многом случае благодаря ему. – Ты Ангел Смерти? Так они тебя называют. Ангел, который дарит последний поцелуй и лёгкую безболезненную смерть, творит чудеса. Слава равнодушно смотрел на появившихся военных. Наверное, его казнят. Ведь убийство, даже если это по желанию самого человека, под запретом. –Я говорил им, что не люблю это прозвище. – Твои услуги пригодятся нам, в армии. Ты, кажется, ещё и врач. Пойдёшь с нами. Он не возражал. Они говорят столько слов, слов таких бессмысленных и пустых. Он давно потерялся среди бесконечности чужих историй, криков,стонов и молитв. Желания, их так много, что они его поглотили. В любом случае, всего лишь помощь. Насколько она классифицируется в рамках морали, он не знает. Там прошло больше года, среди страданий, попыток спасти жизни или облегчить страдания, когда пригодились и уроки матери и Божены. А потом в военном лагере появилась пара эсперов-Канетти, два брата. Славе не было особого дела, даже если они попробовали бы его убить. Пока он не увидел мальчика лет восьми. Точную копию Божены. Мальчик улыбался, смеялся, расковыривая один из трупов после очередного боя. Мальчик ущербен до такой степени, что практически не может чувствовать. Славе достаточно поверхностного анализа матрицы. Кажется, тогда его сорвало так, что если бы не начавшаяся внезапная атака противника, его бы точно убили прямо на месте. А так они даже выиграли благодаря неожиданной активации матриц, вызвавшей заминку у противника. Потом на некоторое время между ними возник мир, странный иррациональный. Сын Божены, Элиас, начал приходить к нему, смотреть на лечение, задавать вопросы. Славе приходится напоминать себе о том, кто это. Впрочем, идиллия длится не дольше пары месяцев, потому что мальчишка, вероятно почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы разоткровенничаться и с гордостью свой первый проект, немецкого мальчишку на два года младше с неживыми глазами. Да ещё и извинился, потому что наверняка сделал много что не так. У Славы сдают нервы, и он выкинул экспериментатора пинком под задницу в лужу грязи. Единственное, что его спасло от немедленной расправы, появление начальства. После их разводят по разным отрядам. Слава даже рад. Вряд ли он бы вытерпел ещё больше с двумя Канетти под боком. С теми, кто с его сестрой, сделал такое, он даже дышать одним воздухом не хочет. Но, парадоксально, когда он остывает, то понимает, что просто не может убить ребенка с лицом как у своей сестры. Как же он себя за это ненавидит. Но этот случай словно разбудил его. Теперь он хочет узнать, хотя бы узнать, что произошло с младшей. Война шла к завершению, уже подписали мирный договор, но есть и те, кто не сдались. Агнешка находилась на поле боя при своей Хозяйке, кажется кто-то из Жданеков. Он не видел сестру каких-то жалких шесть лет. Шесть лет. От нее не осталось ничего. Слава не знает, каким образом ухитрился пробраться по полю боя и не умереть. В руке застряла пуля, по лбу течет кровь. Агнешка смотрит на тело своей Госпожи. И молчит. А после атакует его. Она не умеет, совсем жалко выходит, нелепо, когда он отбивает попытку. Смотрит вглубь. От эмоций его трясёт, и он окончательно теряет контроль, проживая ее жизнь. Не впервой, он такое делал, когда помогал другим. Но сейчас это больно. Агнешка. За что? За что они так с тобой? Оружие он выронил ещё когда бежал к ней, пальцы смыкаются на шее. Кажется, на его лице почти нет выражения, когда он ощущает все, что чувствовала она. Сколько боли. Она на грани, на пределе. Даже если он удержпт её душу, способность почти разрушила ее тело. За что они так с ними всеми? За что? За что? Пальцы давят, жмут, хрупкое тело девушки дёргается, но она даже не пытается помешать. От этого ещё горше. Больнее. Его снова рвет на части. Он отпускает лишь когда она замирает. Слава молча сидит, не обращая внимания на происходящее вокруг. Сотни матриц вокруг. Он синхронизируется. Люди умирают десятками. Он закрывает лицо руками и дарит им всем лёгкую смерть. К тому времени как битва закончится, выживших не будет. Он плачет, закрыв лицо руками. И пространство гудит, матрицы лезут под пальцы. Он может изменить. Может попытаться. Встать, пойти, найти тех Канетти, которые все ещё где-то на фронте. Пустоту души расцвечивает одно из старых стихотворений, которое им когда-то читала Божена. – Стандарты судеб, форматы мыслей, Кресты распятых запретных смыслов... Ему смешно. О, так смешно. Наверное. Он сомневается. Он уже не различает, где его эмоции, а где чужие. – Стандарты мыслей, форматы судеб... Пренебреженье во взглядах судей... – смешок. – Вы! Судьи! Значит у вас есть право решать?! У вас оно есть?! Смех переходит в хохот и расцветает истерикой. Он сидит в грязи возле трупа любимой сестры и гладит ее по длинным спутанным волосам. Прохладные пальцы скользят по выпирающей скуле. Он может встать, пойти и что-то изменить. Отомстить им. Прямо сейчас. Да, он...только немного посидит. Совсем немного....