Путь

Часы тикают так громко и так часто, что нормальный человек бы начал ехать крышей после пяти минут пребывания в комнате: все пространство вокруг усыпано циферблатами, показывающими разное время. Элиас скучающе потягивается и зевает, отпихивая ближайший кончиками пальцев. Почти в лицо лезет, скотина. Наощупь циферблат такой ледяной, что обжигает. Пальцы немеют. Парень потирает ладони и выдыхает. Изо рта выходит пар. Помимо холода ещё и влажно, так что состояние комнаты можно охарактеризовать примерно как кусочек Антарктиды в тропиках. Словно пространство желает замёрзнуть и развеяться одновременно. Так и не определившись, остаётся в шатком положении. Это лежит на полу и не шевелится, раскинув руки в стороны. Плечи чуть подёргиваются, когда это опирается о локти и чуть приподнимает верхнюю половину туловища, потому что не чувствует нижнюю вообще. Тело обволакивает черно-красная аура, принимающая неопределенно аморфную форму какого-то существа. Элиас кидает в его сторону кусочек булки, и тот замирает в нескольких сантиметрах от обезображенного рубцами печатей лица, губы изрезаны шевелящимися алыми линиями. С левой стороны рубец открылся почти до подбородка, но крови нет. Среди алой плоти белеет кусочек кости. Это изучает. Потом открывает рот. – Так не сработает, – парень хохочет и стучит по валику кресла кулаком. Так смешно, Господи. Какая прелесть. – Оно не влетит тебе в рот просто потому что ты этого хочешь. Это слышит его. Если конечно, разобралось с органами слуха. Человеческое тело ограничивает существо, оно ориентируется и понимает иначе, куда ярче и во всем многообразии. Все равно что человека лишить глаз, ушей, языка и отрезать все конечности. Погодите...тут ведь есть половина ограничений! Элиас хлопает в ладони и расплывается в улыбке. А после с любопытством замечает как хлеб плесневеет и распадается у него на глазах. – Ммм...а обратно можешь? – он кидает следующий кусочек. Это реагирует также неопределенно: не понимает, что с этим делать. Элиас задирает рубашку и нажимает на печать на плече, выдыхает и ведёт пальцами, мысленно облекая приказ в максимально понятную форму. Кусочек распадается на белый порошок муки, зависший в воздухе, а после становится несколькими зёрнышками прежде чем исчезнуть. Перестало существовать. – Ваааа! Прелесть! У меня есть идея! – он слетает с дивана и выскакивает из комнаты.

***

– Сегодня ужасный день, – мужчина, седобородый и внушительный, разводит руки в сторону, а после сжимает кулак и прижимает его к груди. – Сегодня мы узнали, что есть люди, не разделяющие наших взглядов. И убеждений. Да, они есть среди вас. По толпе проходятся шепотки. Восторг и ужас сплетаются воедино, когда указующий перст находит цель: молодого мужчину в середине третьего ряда. От него тут же бросаются в разные стороны как от чумного. – Подведите его сюда. Желающие связать бунтаря находятся быстро. Ведь самое главное, что бьётся практически у всех в голове "Слава богу, это не я!" Пророк в громоздкой инвалидной коляске. Его вывозят на сцену, бледного ребенка, отвратительного в своей искалеченности. Толпа затаила дыхание. – Сейчас здесь будет вершиться настоящее чудо. Все прекрасно знают об эсперах, верно? О том, на что способны существа, презревающие божественные законы! В ответ доносится восхищённый гул толпы. Горят глаза, безумным ярким блеском. – И мы пошли дальше, о да. Мы нашли то, что встанет выше. Мы сможем найти настоящего бога, нашего бога. И нечто здесь, нечто, выбравшее вместилищем недостойное грязное человеческое тело, – голос звучит почти завораживающе. – Оно тут, с нами. Само время! Вы видели как оно зрило, вглубь бытия. В будущее. Вы видели как оно читало ваше прошлое. – Но человек слаб. О, как же он слаб, – вступает девушка, почти девочка. Ее темно-русые заплетённые в косу волосы спускаются почти до пояса. Она носит длинное платье в стиле древне-русских одеяний. – И он так любит оправдывать свою слабость, свои пороки. Перекладывать вину за свои поступки на других. И собственное предательство тоже можно оправдать, – изящная кисть поднимается в воздух в изящном жеста, словно она сжимает в пальцах смычок. На ее лице лежит печать скорби, грусть и принятие. Словно она готова объять и принять все грехи мира. Ясный взгляд полон понимания, такого звенящего, на грани. Она раскидывает руки в стороны, словно пытаясь обнять всех. Снова гул, почти обожание и дикий неимоверный восторг. – Прошу, я не делал ничего! Я верен! Верен вам! Выбранная жертва пытается сопротивляться и рвется из пут. – Желаете ли вы увидеть подтверждение его греха или готовы положиться целиком и полностью на Судий ваших? – гремит голос мужчины. – Верим. Верим. Верим. Верим, – рокочет толпа. Эмоции сплетаются тугим узлом, так, что ниточки уже и не разделить. – Покажи им, что происходит с теми, кто считает, что может нам противостоять, – приказывает мужчина. Мальчик в коляске шевелится, чуть меняет позу. В пустых глазницах загораются зелёные огоньки. Окровавленные бинты на запястьях свисают почти до самого пола. Что-то капает, запах почти свежий. Пространство начинает колыхаться; по нему словно бьют с неимоверной силой. Люди замирают, переглядываются, перешептываются. Жертву словно сжимает в тисках, пространство стискивает ее в объятиях, чтобы та не рванулась. Мальчик не приближается. Вместо него вытягивается окровавленный бинт, словно пронзает пространство, останавливаясь в миллиметрах ото лба несчастного. Время неразрывно связано с пространством. Бинт шевелится, мажет кровью лёгким движением по лбу. А после тело выгибает. Пересечение линий возможностей будущего, ждущего этого человека. Выбрать лишь один. И реализовать прямо сейчас, выдернуть его душу из всех возможных вариаций. Мальчик ждёт, словно выбирает. Губы беззвучно шевелятся на лишенном человеческого выражения лице. Тело падает бесформенным кулем на пол, под спиной лужа крови. Жертва ограбления. За секунду до смерти. Тело восстанавливается. Человек снова возвращается таким, какой был, в мгновение ока. И распластывается с вывернутой наизнанку грудиной. Кровь хлещет во все стороны, расцвечивая пол. Следующий вариант менее зрелищный. Человек просто стремительно стареет и разлагается, оставляя после себя скелет – мгноверия целостности. Идеально белые кости осыпаются на постамент с неестественно громким грохотом в звенящей тишине зала. Пространство затихает. Люди молчат, а после восторженно и дико орут, перекрикивают друг друга. Эмоций так много, что они бьют, наполняют зал. Девушка широко улыбается, мягко ласково, касается темноволосой макушки, буквально царапая ногтями. Существо почти не реагирует на внешние раздражители. Зато ощущает печать. И поднимает подбородок, повинуясь чужой воле. Что ж. Сейчас обошлось. Но она ощущала рассеянную силу, которая могла сделать то же самое со всеми в зале, исключая, пожалуй, их. Но...не сейчас. Не время. Стоит, пожалуй, убедить Элиаса поответственнее относиться к дрессировке. Впрочем, результат... она впитывает чужие эмоции словно губка воду. И улыбается, так искренне, так нежно. – Скажите, – говорит хриплый старческий голос. – А он может делать наоборот? На старика, который осмелился открыть рот, сразу обращаются десятки глаз. Кажется, некоторые уже начали примериваться, стоит ли наглецу оказаться рядышком с костями прежнего нарушителя. – Не стоит гневаться на брата вашего, – девушка чуть укоризненно обводит людей взглядом, усаживается на колени и протягивает старику руку. – Поднимитесь, дедушка? Тот с трудом встаёт и, опираясь на палку, проходит вперёд. – Ты можешь это сделать, верно? – девушка сидит, чинно сложив ладони на белой ткани прикрывающего колени платья. И даже не оборачивается на сидящего в коляске мальчика. Кажется, предыдущее движение истощило его. Он больше не шевелится. – Сделай его моложе. Скажем, лет тридцати. Существо прислушивается к ее словам, размыкает губы, и проговаривает каждую букву отдельно. – Р-а-н-и-ш-е? Гулкий холодный голос наполняет помещение. В нем звенит нечто потустороннее, леденящее. От того как складываются звуки в слово, кажется, звенит сама реальность. – Раньше. Назад. Выполни его желание, покажи людям малую толику своих сил, – она, все также сидя на коленях, поднимает руки ладонями вверх. И начинает петь. У нее негромкий, но звонкий и чистый голосок. – Покорно предайся Божественной воле Воззвавшего к жизни всех смертных Творца... Люди подхватывают, вторят. Они знают эту песню. Они не перестают петь, пока там, за спиной девушки старика окутывает черно-алая аура, поднимает в воздух и полностью скрывает с глаз. Она постепенно светлеет, словно очищаясь, становится почти воздушного розоватого цвета заката. Искры сыпятся в разные стороны, разноцветье прекрасной радугой. Девушка качает руками, плавно двигая корпусом то вправо, то влево, отчего широкие рукава платья беспрестанно колышутся. На них опадают искорки, замораживая кусочками льда. Она наслаждается. Она спокойна, купаясь в эмоциях, забирая и отдавая. Даже если её не станет прямо в это мгновение, она не стала бы жалеть. Восторг бережно окутывает душу и растекается. Она делится своими эмоциями, экранирует чужие, сильнее, насыщеннее, заводя толпу и так по кругу снова и снова.. – На Божию благость свое упованье Возложим с спокойной душою во всем; Тогда все и тайные сердца желанья Господь увенчает отрадным венцом, – под самый потолок звенит многоголосый восторженный и счастливый хор. Сияние опускается обратно на пол и начинает развеиваться розоватым туманом по всему помещению. Тело едва заметно, но очертания фигуры куда более ровные. Палка откатывается почти к самой спине девушки, но едва ли кто-то обратил внимание. Туман обволакивает передние и задние ряды. Чем громче и ярче эмоции, тем плотнее туман. Он мимолетно касается, но людям кажется, будто с их душ снимают все горести и печали. Эмоции струятся единым потоком, все собираются в нечто неимоверно огромное. Девушка забирает и отдаёт, не прекращая петь. – Надейся! Он видит души сокрушенной Всю скорбь и страданья в жестокой борьбе; Но верь, и увидишь тогда несомненно, Что все Он устроит ко благу тебе. Ко благу тебе... Финальные строки расходятся колокольным звоном, янтарными прекрасными переливами, когда туман окончательно развеивается, оставляя молодого мужчину, которому его одежда резко стала мала, потому что он раздался в плечах, прибавил в росте как в самый расцвет сил. Люди заозирались. Сошла усталость, у некоторых разгладились морщины, перестала болеть натруженная после работ в полях/на заводах спина. – Чудо! Чудо! Чудо! – они все хлопают в ладоши, ревут от непрекращающегося восторга, захлёбываясь в эмоциях. Мальчик в коляске неподвижен, он лишь рвано дышит, едва заметно, едва слышно. Под кожей шевелятся печати, но пока в пределах нормы. Недавний старик рыдает от счастья, то хватая за руку девушку, то едва ли не разбивая лоб об пол перед хрупкой фигуркой в коляске. – Ну полноте вам, полноте, – девушка, наконец, поднимается на ноги и кланяется. – Не могу передать как нам важен каждый из нас. Надеюсь, вы и в дальнейшем не оставите нас без поддержки. Она чуть поднимает уголки тонких губ в нежной улыбке, в глазах цвета мурены просьба. Разумеется. Нет шансов. Сегодня существо показало себя более чем полезным. Начало положено.