пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Выходя в тёмную морозную ночь, Кирилл молится всем, кто может его услышать — Белобогу, Чернобогу, старым богам света и тьмы, Иисусу и Богородице, его тёзке Святому Кириллу, который изобрел алфавит и воспитал славян. У всех них он просит пощады. Он молится своим деньгам, своей силе, пистолету Макарова в кобуре, которую он кинул в машину, ножу в чехле на левой икре, всему, что у него есть в жизни: пусть всё пройдёт мягко. Пусть я вернусь к ней, к нежности и любви, которая зародилась в этом номере. Он выезжает в район города, который застроен заводами и складами. Только мелькающие уличные огни являются единственными свидетелями того, как пот капает с его лба, как он бормочет себе под нос, и кровь его бурлит, когда мысли от её прекрасных темных сосков — её груди такие маленькие и мягкие, они идеально умещаются в руках и во рту, её тонкая талия зажата в его руках, она издаёт ликующие стоны, когда кончает, сидя на его бедре — переходят к мерзкому делу, которое его ждёт. Он добирается до обычного двора с многоэтажками в старом районе Вологды, паркует машину и идёт к назначенному месту встречи: ничем не примечательному зданию, неотличимому от соседних. Огни в окнах мелькают то тут, то там, на кружевных занавесках кое-где отражается голубой свет от экранов телевизоров. Снаружи неприметной рюмочной, вход которой ведёт в подвал, на обледеневшем тротуаре стоит Смирной Михайлович Митака, вжав голову в плечи из-за холода. С ним ещё пару бродяг, обе банды условились взять с собой только четырёх членов, но вовсе не они заставляют Кирилла вновь вспомнить о времени, проведённом в Берлине. Такое всегда случается, когда он видит Митаку. Они познакомились, будучи мальчишками, когда учились в частной политехнической школе, где делили одну комнату, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте. — Вы оба освобождены от уроков русского языка, — сказал им директор, чётко говоря на русском, пусть и с немецким акцентом. — Мы ожидаем, что свободное время вы уделите совместной работе над совершенствованием своего немецкого. Они неплохо сработались. Митака быстро научился давать Кириллу (тогда еще Вениамину — в Германии его звали Бенджамином) больше пространства, ведь тогда он как раз стал проявлять характер, а Кирилл в обмен никогда не задирал мелкого соседа за его серьёзный и заумный вид. Кирилл вообще редко думает о тех годах в Берлине, но когда видит Митаку, вспоминает колючую шерсть школьной формы, несвежую кашу, которую давали в столовой трижды в день, заучивание наизусть географии, математики, немецкого и физики. Было и постоянное восхищение коммунизмом, которое за скучающим лектором из класса в класс монотонно повторяли вялые дети. Нет, когда он думает о Восточном Берлине, он обычно вспоминает стену. Теперь стены нет, он знает. Её снесли, когда у него был промежуток между отсидками. Он смотрел на это по телевизору в своей московской квартире. Теперь Берлин единый город. А тогда стена делила его пополам — изрешечённая пулями, но непробиваемая, бетонная, выше трёх человек в высоту, с колючей проволокой наверху. Когда Кирилл думает о стене, то с головой погружается в воспоминания: он под пронизывающим осенним дождём стоит на углу улицы, когда чёрный блестящий БМВ останавливается с восточной стороны КПП «Чарли», вооружённый офицер Штази в последний раз проверяет документы водителя и автомобиль, который затем подъезжает к тротуару позади него. Окно опускается, и он видит дядю Люка, который улыбается и машет ему, чтобы он запрыгивал внутрь… Люк безуспешно пытался его спасти. И именно об этом он вспоминает, когда думает о Берлине. Его дядя, будучи известным американским чемпионом по боксу, сумел получить бумаги, которые позволили ему несколько раз навестить Веню. Они встречались в закусочной, и официантки закатывали глаза, когда Люк входил дверь — с одного взгляда в нём узнавался американец. Поев квашенной капусты и сосисок, дядя начинал уговаривать его подать заявление на получение американского гражданства, сбежать из Советского Союза и уехать с ним в Нью-Йорк. — Я помогу тебе, Бен, — говорил ему он. — Лея хочет вытащить тебя отсюда. В Штатах тебя ждёт куда лучшая жизнь. Но разве мог он согласиться? Вне ведома Люка, Леи, Хана, да и кого угодно, кроме Митаки, он уже начал выполнять поручения членов Солнцевской Братвы, работающих в восточной Германии. На тот момент он уже сделал себе имя. Безжалостный, говорили о нём. Хитрый хлыщ, способный на всё. Уже тогда, когда ему и пятнадцати лет не было, он глубоко в этом увяз. В конце концов, Люк сдался, перестал его навещать, уехал обратно в Нью-Йорк. Вскоре после этого Вениамин бросил школу — бесцеремонно, не уведомив родителей — и уехал в Москву, чтобы стать шестёркой. Митака кивает ему. Пушистая ушанка на его голове придаёт этому жесту комичный вид. — Рен? — спрашивает он. — Ты с нами? Ну как, готов? — А что, не должен? — выпаливает он. Вид Митаки всегда выводит его из себя — странное чувство, возможно, вины поражает его, когда он вспоминает о том, как они встретились годами позже в Москве, после того, как Кирилл отбыл первый срок. Они оставались подростками — даже детьми. Митака искал работу. Он закончил школу с отличием, но никуда не мог устроиться, а Кирилл… Ну, Кирилл просто помогал старому приятелю. — Это то самое место? — спрашивает он, поворачиваясь к тяжёлой железной двери. Митака кивает. — Тогда, думаю, нам лучше покончить с этой хуйнёй поскорее. Митака бледнеет, наверное, из-за того, что он заметил, в каком испорченном настроении сегодня Кирилл, и кивает снова. Ну конечно, — думает он, пока они спускаются вниз по сырой лестничной клетке, где воняет плесенью. — За Митакой никогда не числилось жажды насилия и разрушений. А ещё у него не было элитного происхождения Кирилла: сын героя Великой Отечественной и американской дипломатки — Сноук был в восторге, когда Вениамин пополнил их ряды, хотя потом большое уважение к его отцу вмиг испарилось, когда пошли слухи, что Хан общается с милицией. Веня, они ж тебя используют. Через двери в конце лестницы Кирилл проходит в обычную рюмочную, которая, как водится, вызывает чувство клаустрофобии — стены увешаны спортивными плакатами и ружьями, из угла звучит приглушённый телевизор, по которому идёт футбольный матч, из-за стойки на него смотрит измученная бабулька. Дверь за её спиной ведёт на кухню; из окошка виден свет, за ним слышен лязг кастрюль. Четыре человека — один среднего возраста, другие трое не старше Кирилла — сидят за столом под лампочкой без плафона. У дальней стены расположились два пацана — Кирилл видит на их шеях татуировку «Солнцевская» — и поют для посетителей всякую ерунду для увеселения. Их фальшивая игра на хрипящем аккордеоне и пискливой балалайке компенсируется чистым пением. Венгры увлечённо их слушают. У старшего кружка пива под рукой, у других водка. Никто из них пока не заметил появления Кирилла с его соратниками. — Водки, — говорит Кирилл старухе, и она хмурится, но наливает ему рюмку. Пацаны перестают играть, молча кивая старшим. Рюмку Кирилл берёт с собой, когда идёт за столик венгров, где, прежде чем сесть с ними, снимает пальто и перчатки. Митака и его бродяги маячат позади. Затем, когда все молча уселись, напряжённо поглядывая друг на друга, Кирилл, вскинув бровь, смотрит на старшего венгра. Косым взглядом он замечает, как Митака кивает пацанам и те, быстро убирая инструменты, выбираются из рюмочной. Бухгалтер Братвы объяснил Кириллу суть встречи. Венгры должны поставить им три десятка автоматов Калашникова по выгодной цене — куда дешевле, чем просят за то же количество украинцы. — Ez az a fickó? Nem valami nagy szám,* — один молодой усмехается. — Úgy néz ki, mint egy veszett kutya, — добавляет другой, которой выглядит даже моложе Кирилла. Он презрительно кривит губы. — Nem kellett volna idehívnunk a többieket. Ennek rossz vége lesz. Кириллу не нужно знать их странный язык, он всё понимает по их важным позам и насмешливому тону. Сраные венгры. Почему по-славянски не говорите, как все в Восточном блоке? Он не спускает глаз со старшего. — Kussolj te fasz, és ne legyél tahó. Beszélj oroszul, — он рычит на своих, глядя на Кирилла в ответ. Судя по кислым выражениям их лиц, он их упрекнул или приказал им. К Кириллу он обращается на кривом русском. — Я Фекет Янош, а это мои сыновья — Акос, Левент и Сабольч. Кирилл уже чувствует, как пот пропитывает его чёрную рубашку. Чёрт бы побрал ваши имена-перевёртыши и ваш язык. Он топает ногой, пытаясь сбросить нервное напряжение, а затем залпом выпивает всю рюмку. По его опыту, венгры — опытные переговорщики. Они вечно подозревают всех в обмане и использовании, может, потому что сами этим не брезгуют. Себя они с гордостью зовут умными людьми, и иногда их ум до добра не доводит. Хотя, Братва не может похвастаться тем, что у них дела идут лучше. Кириллу нужно, чтобы всё прошло гладко. И быстро. В первый раз за долгие годы кто-то ждёт его — кто-то, кто, он надеется, хочет видеть его живым. За один день он стал человеком, которому есть, что терять. — Ну, Янош, — говорит Кирилл, напрочь игнорируя трёх остальных. — Чем можешь порадовать?

***

Рей ложится в постель после того, как Кирилл уходит. Она выключает свет, сучит ногами, чтобы разогреть скользкие простыни, и закрывает глаза. Она ждёт пять минут — каждая длится целую вечность. Кажется, проходят целые века, пока девушка неподвижно лежит и мёрзнет в тёмном затхлом номере. С раздражённым вздохом она включает лампу обратно и, взяв из рюкзака полотенце, уходит в ванную. Здесь, наверное, еще холоднее, чем в комнате, и вода нагревается до тёплой аж несколько долгих минут. Рей сперва механически намывает себя, но затем вспоминает о губах Кирилла на своей груди, о тех сводящих с ума нежностях на русском, которые он бормотал ей, о его гигантских руках, держащих её за талию. Он трогал её там, где хотел, и она чувствовала себя так хорошо… Она опускает большой палец на свой клитор, лениво водит по кругу, скользит пальцами дальше по щели и внутрь неё. Ей нужно совсем немного времени, но этот оргазм выходит таким же холодным и неудовлетворяющим, как вода, текущая по плечам. Когда она делает шаг из-под душа, то пользуется остатками тепла от пара, пока разглядывает мокрую себя в зеркале над раковиной. Серая мышка, жилистая и длинноногая, с маленькой грудью, но хотя бы не обвисшей. Её смуглая кожа покрыта веснушками, которые она получила, загорая не одно лето напролёт на крыше вместе с По и Финном. Тазовые косточки показываются под плоским животом, но её конечности обтянуты упругими мышцами, её плечи крепкие, хотя ключицы с виду острые и хрупкие. От бедра до колена левой ноги идет гладкий шрам — эта рана уже давно зажила, по крайней мере, физически. Он ещё слегка ребристый там, где нож вошёл глубже всего, ближе к коленной чашечке. Рей отводит от него взгляд, заворачиваясь в одно из затёртых гостиничных полотенец. Она морщится перед зеркалом, выщипывает брови, чистит зубы. Быстро оглядывает зону бикини и бреется, потому что у неё есть время и есть энергия, которые некуда тратить. Дело не в том, что ей стыдно или мерзко из-за волос на теле, просто Кириллу она может понравиться гладкой. Он может оценить. Может снова назвать её хорошей девочкой. Она не хочет принуждать его. Не такая уж и нужда. Но, если он захочет… Она не будет против. Когда не остаётся зон для бритья, она ложится обратно в постель. На протяжении ужасного получаса она старается заснуть, но даже в ушанке и закрытом нижнем белье, в длинных фланелевых пижамных штанах и шерстяном свитере ей холодно, тревожно, и сон её избегает. — Да пошло оно, — шепчет Рей в пустоту. Она натягивает джинсы и надевает ботинки, затем свою жалкую тонкую куртку. На пару секунд Рей притормаживает, думая о том, запирать ли номер, а потом быстро наведывается вниз к стойке, очень скованной пантомимой убеждает крайне вредную женщину, которая работает в ночную смену, возвращается назад с ключом и запирает за собой дверь. Она спешит выйти в ночь, надеясь, что это поможет сжечь адреналин, который мешает уснуть. Пока она бродит — бесцельно, пристально глядя на названия улиц, чтобы не заблудиться на обратном пути, — то делает свои выводы о Вологде. Этот город кажется ей неплохим. Она проходит мимо парочки деревянных домов пастельных голубых оттенков с причудливыми резными ставнями, тёмных магазинов, в витринах которых видны тонкие кружевные творения, кичливых кафе, в которые ей хотелось бы зайти днём. На улице морозно, но отчего-то не так невыносимо, как в гостиничном номере. Город безмолвен, сонлив, но она не чувствует себя одинокой, идя сквозь метель. Может, потому, что изнемогать себя прогулками для неё куда привычнее, чем ждать мужчину в четырёх стенах. У неё появляется чувство, что она снова обрела над собой контроль, вернула себе здравомыслие. Проходя мимо таксофона на углу улицы, Рей вспоминает про телефонную карту, которую Люк положил в нагрудный карман её куртки, и пытается достать её. На это уходит целая вечность, оператор требует, чтобы она набрала бесконечный набор чисел, а затем, несмотря на все её усилия, гудки идут и идут, пока на них не отвечает автоответчик Люка. То же самое с Финном и По. Пока Рей слышит свой собственный голос на их автоответчике, до неё доходит, что она не меняла время на часах. Она знает, который час в Нью-Йорке, но не совсем уверена, сколько времени здесь. Она вообще в часовом поясе Москвы? Без понятия. Всё, что она знает — время сейчас за полночь, никто в Нью-Йорке не отвечает на её звонки, а ноги так замёрзли, что их уже покалывает невидимыми иглами. — Ладно, — бормочет Рей, сдавшись, и идёт обратно к гостинице.

***

По крайней мере, товар у них есть, — думает Кирилл, когда сыновья Яноша по его приказу показывают ему разные модели автомата Калашникова. — Может быть, это даже не превратится в ёбаное месиво. — Большая часть из Албании, — поясняет Янош. — Сегодня они отчаянно втюхивают всё и всем. Денег не хватает. Печальный расклад. — Для вас, как раз, хороший, — пока спокойно отмечает Кирилл, как вдруг один из сыновей — Сабольч или как там его? — вскидывает автомат для демонстрации. — И для вас, — в ответ Янош мрачно улыбается. Внезапно один из прежде немых бродяг решает подать голос. — Эх, свиньи, вы же, по сути, наше же оружие нам и продаёте… — Заткнись, — командует Кирилл, стреляя в парня мрачным взглядом, тот сам себе, похоже, не хозяин — его стеклянные глаза и красное лицо говорят о том, что он перебрал водки. Может быть, ещё до того, как прийти в рюмочную. — Грузите по такой цене, что хоть смейся, хоть плачь! Калашников — лучшее советское изобретение! Не венгерское. Но вам этого не понять, вы, венгры, на порядочность плевать хотели… — Baszd meg! — рявкает один из сыновей и в секунду нацеливает дуло прямо в грудь этого парня. Кирилл резко вскакивает на ноги, как и Митака с Яношом, как и третий бродяга, которому хватает ума молчать. Атмосфера, уже напряжённая из-за невысказанных обид, становится враждебной. Эхо от резких слов молодого венгра, явно гневного проклятия, отражается от стен тусклого помещения, и звучит, как первый выстрел в бойне. Ну ёб твою мать. — Скажи своему тупому сынку опустить оружие, — Кирилл старается оставаться спокойным, держит голос ровным, но губы дрожат от тревоги, и глаз снова начинает дёргаться. — Скажи своему тупому лакею извиниться за свои слова, — сквозь зубы отвечает Янош. И Кирилл знает, что ответит ему. Он знает, как закончить все это. Но его гордость, его неусыпная гордость… — Зачем? — усмехается он. — Бродяга не солгал. — Мудак, — говорит другой сын, поднося ствол своего автомата к лицу Кирилла. Он же направляет на него свой пистолет, не успев даже подумать об этом. — Знаешь, — замечает Янош, почти тем же разговорным тоном, напряжение исходит от его фигуры, как и от его улыбки, — мы много о тебе слышали. Кирилл Рен — русский безотцовщина, бешеный пёс, хладнокровный убийца без сожалений… — Давай уже к делу! — выкрикивает Митака, у которого глаза чуть ли не на лоб лезут. Он потеет и трясётся, бедолага, выглядит даже хуже, чем Кирилл. — Гляньте-ка, кто заговорил! — Янош мерзко смеётся. — Ладно, так и быть, сразу к делу. Мы боялись, что ты не захочешь работать с нами или попытаешься… пересмотреть условия. И поэтому мы решили взять с собой подкрепление. Как по команде, усталая старуха за стойкой тянется назад и стучит мясистым кулаком по кухонной двери. Та открывается. За ней шестеро русских в костюмах, забитых татухами, прямо как Кирилл. На их руках, шеях и лицах целая иконография, они похожи на Кирилла и Митаку — но есть ключевые отличия, которых Кириллу хватает, чтобы понять, что эти ребята не из Солнцевских. Отличия, которые говорят, из какой именно они братвы. Злобное лицо последнего из этих мужиков — то, которое Кирилл с трудом может забыть. Борис Иванович Морозов, главарь Тамбовских парней и тот самый человек, который, когда они вместе сидели, оставил ему шрам, рассекающий его лицо и грудь. — Ну здорово, Ханович, — тянет он воркующим тоном. Блядь. Блядь. Блядь. — Тамбовская братва? — рычит Кирилл. — Ты притащил блядских Тамбовцев сюда, туда же, куда и нас? Янош пожимает плечами. — Хотел убедиться, что ты будешь честен. Ты не хочешь? Может, они захотят. — Кидалово ёбаное… — стонет пьяный бродяга. В эту же секунду, когда его слова даже не успевают затихнуть, один из яношевских сынков — Левент или как там его? — прицеливается и голову бухого разносит на кусочки. Боже мой, — думает Кирилл, рефлекторно опрокидывая ближайший стол и прячась за ним. Оглушительный град пуль бьёт по дереву, щепки разлетаются повсюду. Он считает до пяти, дважды проверяет предохранитель пистолета, крестится и готовится к тому, что должен сделать. Пошло это «гладко» нахуй. Кабы живым отсюда уйти. Это его последняя мысль перед тем, как он поднимается.

***

Беспокойство начинает грызть Рей, когда она уже привыкает к постели, уже давно перевалило за час, если верить её наручным часам, но она уверяет себя, что Кирилл прямо обещал вернуться. Прогулка помогла умерить её пышущее беспокойство, она в тепле — ей удалось найти обогреватель в старом шкафу. Теперь он стоит на тумбочке у кровати, его раскалённые спирали излучают оранжевый свет. Он сказал, что расскажет всё, что ты захочешь знать, — напоминает она себе. Разум начинает погружаться в темную негу дремоты. Он вернётся. Он так сказал.

***

В него прилетает пуля слева и парочка тяжёлых ударов от Яноша, но Кирилл умудряется пришить троих Тамбовцев, пока Митака, парень нервный, но стойкий, когда дело доходит до драки, разбирается с другими двумя. Они потеряли третьего помощника, однако, если судить по луже крови, которая расплывается вокруг одного из лежащих на полу сыновей — Акос, или как там его? — он тоже живым не уйдёт. — Picsába! Fogd a fegyvereket és induljunk! — кричит Янош на других двоих, ещё стоящих на ногах, пока пытается закинуть на плечо умирающего сына. Рюмочная в руинах, усеяна трупами людей из обеих банд, залита алкоголем из побитых бутылок, повсюду разбрызганы кровь и потроха. Кирилл разрывается между венграми, которые убирают автоматы обратно в сумки, и Борисом Морозовым, который сбежал через кухонную дверь, когда понял, что перевес сил уже не на их стороне. — Иди, — мрачно шепчет Митака с пепельно-бледным лицом. — Я тут разберусь. Друг познаётся в беде. Старый добрый Митака. Теперь уже без колебаний, Кирилл кивает и кидается через изрешечённую рюмочную, через грязную узкую кухню в тёмный коридор на другом конце, который ведёт к выходу. К тому времени, как он поднимается наверх, делая два шага за один и стуча себя по пулевому ранению, чтобы держаться в своём уме, Кирилл уже знает, что опоздал. Он слишком медленно бежал, дал слишком большую фору. Он вырывается наружу через другую железную дверь, такую же, как с другой стороны здания, только чтобы увидеть очевидное: Морозов давно ушёл. Кирилл спотыкается и падает на колени в снег, его кровь оставляет вокруг багровые следы. Он смотрит на безмятежную усыпанную снегом стоянку — пустые машины, тихая детская площадка, синий свет в окнах, где люди сидят в своих квартирах, в безопасности. Блядь, думает он.

***

— Рей. Поднимайся. Сейчас же. Это будит её — приказ, который она спросонок не понимает. — А? — спрашивает, потирая глаза. Кирилл носится по номеру, а Рей, поморгав какое-то время, привыкает к яркому свету снаружи, пока мужчина закидывает её рюкзак себе на плечо. — Ирина, — говорит он. Скалится, как загнанное животное, и под её пристальным взглядом поднимает руку, стуча себя по левому боку. На кулаке остаётся кровь. — Милая. Хорошая моя. Вставай с этой блядской кровати и надевай ботинки. Сейчас же. Он выглядит почти спятившим, бросаясь к ней, чтобы сдернуть с неё одеяло, подавая ей кеды. — Ла-ладно, — запинается она. Не успевает Рей завязать шнурки, он хватает её за предплечье, сжимая до боли, и тащит с кровати. — Подожди, моя куртка, и я ещё в пижаме… — Твоя одежда у меня, нам пора, — рычит он, и пихает ей в руки её куртку свободной ладонью. Она наспех одевается, пока он хватает свой чемодан, и тогда они выдвигаются, шагая по коридору так быстро, что Рей приходится бежать, чтобы Кирилл не оторвал её запястье, это искажённое отражение их более раннего пути по этому коридору… — Что происходит? — она, наконец, находит в себе силы на требовательные вопросы, пока Кирилл тащит её за собой по большой лестнице и сквозь лобби. Он не отвлекается ни на женщину за стойкой, ни на ключ, который должен ей вернуть. Он без пальто и перчаток, — осознаёт Рей. — Кирилл? — зовёт она, её голос становится выше по мере того, как усиливается паника. — Что за хуйня происходит? Но он не отвечает, продолжая тащить её наружу, на снежную улицу, а Рей спотыкается следом, пока они не садятся в машину. Кирилл отпускает её, чтобы бросить их вещи на заднее сидение, и она сама уже наполовину в машине, одной ногой в салоне, когда слышит: — Ханович!

***

Морозов не исчез в ночи, чтобы зализать свои раны. Он ушёл за подкреплением и теперь стоит напротив гостиницы. Кирилл не может понять, как он их нашел. Может, женщина за стойкой их сдала, а может, за ним следили от самой Москвы. Трое выходят из Мерса Морозова, четверо присоединяются к ним, вылезая из ближайшего внедорожника. Восемь Тамбовцев против него и Рей. Кириллу не нравятся их шансы. Всё случается разом, но в замедленной съёмке, в этот раз Кирилл не ждёт, пока они начнут. Он достаёт пистолет из кобуры под пиджаком и снимает предохранитель, открывая огонь. Когда в ответ открывают огонь, он толкает Рей за себя, пихает назад и вниз, за капот своей машины. Другая пуля попадает ему в левое плечо и он вскрикивает, когда жгучая боль пронзает всю руку. Блядь. Он заставляет себя подняться и стрелять, сумев убить троих, прежде чем другие начинают отвечать, вынудив его спрятаться обратно. Тогда ему приходит в голову, пока пули рикошетят вокруг них с Рей, что такого прикрытия недостаточно. Когда Кирилл поворачивается, чтобы проверить её, то видит на её лице выражение, которого у женщин прежде не видел. Она, наконец, очнулась ото сна и выглядит — за неимением лучшего слова — просто, блядь, одичавшей. Он понимает, что это, скорее всего, страх, её инстинктивная реакция на опасность — драться, а не убегать (для него она теперь вне всякого совершенства), — но пялится с изумлением на её чудесный вид. — Нам нельзя здесь оставаться, — шипит она, и он бы закатил глаза, потому что это и дураку понятно, да вот только всё ещё смотрит на неё, раскрыв рот. Не спрашивая у него разрешения, она выхватывает у него пистолет, встаёт и делает несколько выстрелов. Бросая пистолет в сугроб, она издаёт боевой клич, а затем обегает Кирилла и мчится навстречу мужчинам. — Рей, нет! — кричит он, пытаясь схватить её за ногу, но она шустрая, летит по снегу… По его расчётам, трое ещё в бою, остальные ранены или мертвы. Рей бьёт ближайшего к ней. Ебать. Если с ней что-то случится, если ей навредят, если я её потеряю… Кирилл точно знает, что его магазин пуст, запасные в салоне, слишком далеко, чтобы он мог достать. Хотя, у него ещё есть нож. Он достаёт его и заставляет себя встать, опираясь на крыло машины, готовый идти на помощь Рей, и обдумывает то, что видит. Мужик, не особо ему по росту, но почти такой же высокий, и почти такой же мускулистый, дерётся с Рей. Она бьётся двумя руками и, когда он размахивает своими кулачищами, легко уклоняется от его размашистых ударов, чтобы затем приблизиться и ударить его по корпусу или лицу, вкладывая в кулаки силу. У мужика уже кровь под носом, он прикрывает ребра — Кирилл думает, сломала ли она ему хоть одно. Ему хана, — осознаёт он. Она прекрасна, прекрасна в гневе, как никто, и у него возникает безумный порыв просто стоять здесь и пялиться на то, как изящная нежная девочка ходит кругами и надирает задницы тамбовским козлам. Кирилл слышит низкий оценивающий рык. Он оглядывается и находит источник звука: Морозов тоже наблюдает. Он облизывает губы и шагает к ней. Ну всё, — думает Кирилл. — Вот за это ты и сдохнешь — даже не за мой шрам или наши взгляды. Пока двое оставшихся Тамбовцев застыли, глядя на драку и посмеиваясь от удивления, Кирилл ныряет за машину. Он обходит их на корточках, а встаёт уже за их спинами. Одному безымянному мужику он вонзает нож в почку. Морозов хитрее. — Ты ранен, Ханович, — дразнит он, уклоняясь от ножа и доставая пистолет из кобуры на ноге. — Я пристрелю тебя так же легко, как вскрыл твою рожу. Слабак. Кирилл рвётся вперёд, пытаясь выхватить пушку из его руки. Но Морозов целится, Морозов победоносно смеётся, Морозов… Гремит выстрел. Морозов, выдыхая, падает на колени. Он подносит руку к шее, из которой рвётся фонтан крови. Ещё один выстрел — и он падает лицом в снег. И больше не шевелится. Когда Кирилл оглядывается в ту сторону, где звенели выстрелы, то видит то, от чего перехватывает дыхание. Рей стоит над телом силача, с которым дралась, из его груди торчит нож — его? У него в руке что-то было? Он пытался зарезать её, а она отобрала? Пистолет этого мужика в её дрожащих руках. Под её опухшим правым глазом темнеет фингал, но, в остальном, она цела. — Ирочка, — бормочет он и тянется к ней. Что я с тобой сотворил? Он хочет спросить у неё, но не может вымолвить ни слова, всё так болит… Рей издает жалкий вой и падает в его объятия, горячие слёзы пропитывают его рубашку, когда она утыкается лицом ему в грудь.

***

Мерседес Кирилла изрешечён пулями, задние стёкла полностью разбиты. Морозный ветер гуляет по салону, пока Рей неуклюже ведёт машину к выезду из города, к шоссе. Её правую руку жжёт там, где пуля прошла вскользь, и под правым глазом, куда ударил тот придурок, пульсирует боль. Но ты в порядке, — напоминает она себе. — Ты жива. Он тебя не зарезал. — Куда? — её голос тихий и напуганный, адреналин, который переполнял её в том порыве, иссяк, и она рискует взглянуть на Кирилла. Он бледен, но он и раньше таким был. На мгновение он откидывает голову назад. — Здесь налево, — направляет он, стеная от боли. Следующие несколько минут заняты его инструкциями и её исполнением, и, когда они возвращаются на М8, Кирилл произносит: — Дальше на север. — Уверен? — спрашивает она, отвлекаясь от вождения, раз уж они на прямой. — Может, лучше вернуться в Москву? — Ты хочешь найти свою семью в Архангельске. Тебе понадобится помощь. А мне нужен отпуск, — бормочет Кирилл. Он стучит окровавленными костяшками по своим рёбрам. — Давай на север. Рей дрожит от утреннего мороза и нарастающей тревоги. Она не может просто так спустить всё это, не без вопросов, не без ответов. Что она наделала там, во что ввязалась — это её ужасает. — Кирилл… это было… безумие. Я… это безумие, — каркающим голосом произносит она. — Что… прошу, скажи мне, что происходит. Кто ты такой? Он вздыхает. — Ты не знаешь? А я тебя знаю. Я думал, ты Василиса, но теперь я понял. — Что? Его губы слегка дёргаются, взглядом он находит её. Его глаза не могут сосредоточиться на одной точке. — Масленица. — Кирилл, тебе нужно в больницу. — Нет. Никакой больницы, — он качает головой, поднимает одну окровавленную руку и кладет её поверх её руки, лежащей на руле. — Марёна. Масленица. Богиня зимней смерти. И возрождения. И снов. Это сон, Масленица? Ты мне снишься? — Я не… — Ты спасла мою жизнь. Жизнь за жизнь. Смерть зимы должна идти на север, должна принести весну этой ледяной стране. Рей разрывается между душевным подъёмом от его слов и ужасным волнением от его невнятного голоса, бессвязного потока мыслей. Его глаза закрываются, а тело обмякает. Рука падает на её колено. — Пожалуйста, — умоляет она, надевая свою ушанку на голову Кирилла в отчаянной попытке облегчить его страдания. Он дышит, но дыхание уже поверхностное и хрипящее. Рей не едет дальше, сидит, пялясь на обочины, заваленные снегом, который проезжающие мимо машины освещают оранжевым. Слишком большой выбор. Слишком много требуется от неё, и хватка, в которой она держит свой страх, начинает слабнуть — волна ужаса захлёстывает. Езжай в Москву, брось его на пороге больницы, купи билет на следующий самолёт и держись подальше от проблем. Улетай, прежде чем полиция узнает, что ты убила двоих перед гостиницей в Вологде. Если о тебе узнают, какие последствия могут быть? Но… она уже далеко зашла. И она уже близка, всего в дне-другом езды. И она не может его бросить. Я в это ввязалась, — думает она. — Не знаю, могу ли я теперь от него уйти. Не думаю, что ушла бы, даже если бы могла. Ладно, — говорит Рей себе, когда Кирилл падает головой на окно. Она переключает передачи и выезжает на шоссе. — Ты в порядке. Никто тебя не пырнул, только дали в лоб пару раз, да пуля задела, даже швы не нужны. Ты в порядке. Спрячься где-нибудь, вы с Кириллом разберётесь со всем этим. Вместе. Ты в порядке. Ты в порядке. Ты в порядке.