пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

— Н-не смотри на меня так, — запинается она, пытаясь отвернуться. Кириллу нужно что-то сказать, он это понимает. Нужно подобрать добрые, подбадривающие слова — но он сбит с толку, член опускается, пока ее щеки теряют яркие краски. Он утирает лицо ее пижамными штанами, стараясь выиграть время. Скажи что-то, идиот. А что сказать? В его представлении, Рей — мозаика, которую он собирает, и каждый кусочек — красочная деталь, а она просто протягивает ему острый осколок обсидиана и предлагает куда-то его уместить. Кирилл растерян. Ты, моя овечка? Моя богинюшка весны? Ты убийца, как я? — Стой, — говорит он, и укладывает тяжелую ладонь на ее грудь, чтобы она не встала с дивана. Ей становится сложнее сопротивляться, негодующий румянец заливает ее лицо и переходит на шею, но Кирилл тянется ближе к ее лицу и шепчет: — Погоди. — Я не псих, — выпаливает Рей с огромными глазами, ерзая. — Был суд, мне предъявили обвинение, как совершеннолетней, Люк нашел мне адвоката. Самозащита — вынужденная мера. Я была оправдана по всем статьям. Я не псих и не убийца. Она старается сомкнуть бедра, между которыми он сидит. По ее попыткам уползти назад и по ее настороженному выражению лица он понимает — она сейчас сбежит. — Я знаю, — Кирилл ведет рукой по низу ее бедра, поглаживая шрам, затем двигается навстречу, чтобы утянуть Рей целиком на диван. Изнеможенные раны ноют, когда он плюхается позади нее, но ему нет дела — он занят тем, что смотрит ей в глаза, укладывая под нее цветастые подушечки. Наконец, он снова обретает дар речи. — Я знаю, что ты не убийца и не псих, Рей. Расскажешь, что случилось? Она набирает в легкие воздуха, будто бы готовится к долгому рассказу, но еще до начала ее нижняя губа начинает дрожать. — Я… — Рей пытается, но мокрый всхлип вырывается вместо слов, и она начинает плакать. — Ирочка, — бормочет он, притягивая ее ближе. — Ты в безопасности, здесь, я тебя держу. Ты чувствуешь себя иначе? Неужели я не помог тебе почувствовать себя лучше, вот только что? Знала бы ты, как я хочу тебя. Она зарывается лицом в его шею, а одной рукой нерешительно касается его ребер. Ее ногти выписывают искусные узоры, может, она рисует слова, которые не может выговорить сама. — Да, — наконец, слышится от нее спустя долгие минуты. — Я… я знаю. Вздохнув снова, она начинает рассказ. — Моя мама сбежала из России, когда я была очень маленькой, и забрала меня с собой в США. Я ничего из этого не помню, хотя… нет, на самом деле ничего. Она умерла в Нью-Йорке, а меня поставили на учет для приемных семей. У вас… у вас есть такая система? — Есть беспризорники, — отвечает Кирилл, пытаясь найти эквивалент ее примеру в своей стране. — Приюты, интернаты, детские дома — да. У нас есть такая система. Это не самые приятные места, чего он не говорит, конечно, но его сердце кровью обливается от одной мысли о том, какое у нее было детство. Кирилл гладит ее по голой спине, прослеживает каждую выемку между позвонками, а потом, придвигаясь еще на пару дюймов, укладывает сложенную руку под ее голову, чтобы она могла улечься на нее щекой, как на подушку. Затем он чувствует, как она расслабляется, хоть и чуть-чуть. Рей поднимает на него взгляд. — Во многих семьях было ничего так, на самом деле. Запущено, многолюдно, могли быть и жестокие дети. В основном, родители были уставшие и, эм, потрясенные. Нерадивые, можно сказать. Я росла бунтаркой, потому что, ну, могла. Потому что тогда им приходилось разговаривать со мной, обращать свое внимание на меня. — Мой бедный волчонок, — бормочет он, дрожь в ее голове раздирает его рану на сердце. Рей мнет губы где-то секунду, пока он не наклоняется, чтобы потереться об нее своими. Она выдыхает ему в рот и продолжает. — В общем, меня так и кидали от одних к другим — отчасти это была моя вина, потому что я все время дралась, а отчасти дело было в том, что так устроена система приемных семей. В ней тебя и так не обязательно оставят навсегда, а у меня еще был целый багаж проблем. Затем Ункар Платт принял меня, когда мне было где-то двенадцать. — Он сотворил это, — говорил Кирилл мрачным тоном, не задавая вопрос, а утверждая подозрение. Кончиками пальцев он очерчивает жесткую блестящую кожу. Она кивает. — Твой опекун, — он закипает, — сделал это с тобой. Рей отворачивается, пряча лицо в сгибе его локтя. — Он предпочитал брать подростков и ребят постарше, потому что, как он говорил, мы были теми еще испорченными выблядками, но мы хотя бы могли постоять за себя, — бормочет она. — Он был жуткой пьянью, но хорошо это скрывал от ПДН. Несколько лет все шло гладко — я просто держалась подальше от него почти всегда, домой возвращалась, чтобы поспать или переодеться. Так что, когда это случилось — мы с Фиби были уже старшими — мне было шестнадцать. Невыносимая боль в груди Кирилла превосходит собой боль от пуль. — Фиби через пару месяцев уже семнадцать должно было исполниться. Мы планировали ее День Рождения — она была из крутых детей, везде была большой шишкой, и она собиралась затащить нас в крышесносное место где-то в Челси, оно называлось Прожектор. И находилось в церкви. Странно, что я это запомнила? — Ты вовсе не странная, — отвечает Кирилл, и нежно целует ее в щеку под синюшным фингалом на правом глазу. — А если и странная, тогда я тоже такой. Губы ее дрожат снова, она пронизывает его взглядом, прежде чем снова спрятать лицо. — Ункар в ту ночь выпил слишком сильно и напал на одного из мелких, на мальчика — Бобби, ему было всего двенадцать. Люк уже… Он почти давится языком, рука твердеет при упоминании его дурацкого дяди, опять, но Кирилл справляется с собой и продолжает безмолвно поглаживать грациозные изгибы ее худого тела. Она замечает, конечно, но продолжает. — Люк уже начал учить меня драться. То есть, я дралась и раньше, но он учил меня драться с умом. Ункар был так пьян, Кирилл — в тот вечер он был в дрова, и бесился, как полный псих. Когда он бросился на несчастного Бобби с кухонным ножом, я ощутила, как что-то щелкнуло во мне и… Она кашляет, подавленная, и Кирилл пытается придвинуться ближе, но ближе некуда: они уже лежат вплотную друг к другу, их тела везде соприкасаются, так что он тянется и берет Рей за голову, причет ее у себя под подбородком. — Ты в безопасности со мной, милая, — напоминает он ей. Она кивает, горячие слезы текут по его шее. — Я закрыла Бобби собой. И он попал — не знаю, вроде, он целился ему в живот — попал мне в ногу. Было так больно, будто она горела или ее рвали на части, что, собственно, и происходило — и я просто среагировала, понимаешь? Толкнула его — очень сильно — и он потерял равновесие. — Молодец, — рычит Кирилл. — Ты поступила правильно. В этом дело? Поэтому ты не веришь, что ты хорошая? — думает он. — Потому что ты защитила мальчика от пьяного старика? — Он ударился головой, когда упал, — добавляет она. — Пробил череп. Боль, врачи сказали, спровоцировала сильный сердечный приступ или вроде того. Он кивает, но ничего не говорит, потому что она побуждает себя продолжить, потому что, думает он, ей нужно закончить рассказ. — Выглядит хуже, чем было на самом деле. Рана неглубокая, лишь задело мускул ниже колена. Понадобилась одна операция, а потом меня зашили. Но крови было много. Фиби была такой крутой — огромная нордическая блондинка с ярко-голубыми глазами и тонной опыта с улицы, в клубах ее звали Фазмой — она знала, что делать. Она сказала нам не вытаскивать нож, сдавила края пореза, держала их закрытыми и практически сидела на моей ноге, пока скорая не приехала. Она спасла мою жизнь. Кирилл помнит, как в первый раз увидел, сколько крови помещается в человеке, в пустом темном берлинском переулке — это было ужасно. Я должен найти эту Фиби и сказать ей спасибо, думает он. — Мне очень повезло. Острый компартмент-синдром не подтвердился, восстановление заняло всего пару месяцев, а потом я снова занялась боксом. Был суд, но Люк забрал меня к себе еще до обвинения. Другие дети дали показания, конечно, так что все дело было ясным, и его закрыли. Наш адвокат сказал, что единственная причина, по которой мне вообще выдвинули обвинение — мое, эм, досье. А после всего этого я осталась у Люка. Он установил надо мной формальную опеку через год или чуть позже. Кирилл решает проигнорировать весь длинный список заслуг ебаного святого Люка. Он вздыхает и пробует заговорить успокаивающим тоном. — В том, что случилось с тобой, ты не сделала ничего плохого, мой волчонок. Ты боец. Как я. — Если я боец, почему тогда я всегда чувствую себя задвинутой куда-то, будто со мной что-то не так? Почему я чувствую себя такой слабой, Кирилл? — дрожащим голосом она умоляет ответить. — Не знаю, — отвечает Кирилл серьезно, и опускает свои губы к ее губам. Затем он выдыхает в них обещание. — Но я не успокоюсь, пока ты не почувствуешь себя сильной.

***

Какое-то время они дремлют на диване, переплетенные телами. Он помогает ей снять рубашку, когда жар от него и от печи становится слишком сильным. Лучи солнечного рассвета скользят по тканым коврам на полу, пока Рей впадает в загадочные сны и выпадает из них. Постепенно она окончательно пробуждается. Генератор, который гудел на фоне еще ночью, сейчас отрубился — на нем, должно быть, стоит таймер, думает она — но в электричестве и нет нужды. Не здесь и не сейчас, когда она голая запутана в длинных конечностях Кирилла. Я не успокоюсь, пока ты не почувствуешь себя сильной, так он сказал. И снова Рей смотрит на его спокойное во сне лицо, его угрожающие татуировки — и она хочет. Внутри нее ужасный голод, жажда, черная дыра нужды, которая только расширяется… Не смей меня когда-либо бросать, хочется ей сказать ему. Если уж приручил, то ты за меня в ответе. Она высвобождается из-под него и подушек. Взглянув на свои брошенные одежды, Рей думает — с причудой — к чему этим заботиться? На кухню она идет нагая, подбирает забытый вязанный плед, оставленный на стуле, и набрасывает его на свои плечи. Без спешки, потому что ей нечем больше занять руки, Рей начинает убираться на кухне. Кирилл — шеф-ураган, понимает она, собирая грязные тарелки, кастрюли, чашки, открытые банки, которые он за собой оставил. После того, как все сложено в раковину целой горой, она открывает кран. Спустя моменты ожидания вода горячей все равно не становится, так что Рей просто добавляет побольше мыла и начинает мыть посуду. В задней стене дачи, как и в передней, протянулся ряд окон. Ум Рей уносится туда, пока она моет посуду и смотрит в безмятежный заснеженный лес. Ее мысли сплошь об этом утре, Рей вспоминает каждую реакцию Кирилла — каждое его слово — как будто проводит вскрытие. Я боец, напоминает она себе. Кирилл не первый, кто сказал ей это — По и Финн все время так говорят. Они не упускают случая сказать ей, как она сильна, когда у нее один из плохих дней. Но… из его уст это звучит иначе. С новыми знаниями о том, как Кирилл страдал по жизни, об ужасных решениях, которые ему приходилось принимать, как и ей — это слово теперь резонирует между ними. Я боец, как и Кирилл. Так он сказал. И если бы кто-то, вроде Сноука, пришел ко мне, когда я была в той дыре с Платтом, я бы отказала? Если бы он сказал, что я могу быть великой, что он может сделать меня великой, что я могу быть так важна, что все люди, которые делали мне больно, захлебнутся от зависти, смогла бы я сказать нет? Если бы Люк взял ее к себе и только манипулировал — притворялся, что учит ее добру, хотя учил бы творить зло — могла бы она стать такой же, как Кирилл? Осознавала бы хотя бы? Или, опять же, как Кирилл, пустилась бы туда же, к умышленному невежеству? Рей думает, что ответ ей известен, но не уверена, что он ей по душе. Из задумчивости ее вырывает резко, она почти роняет стакан в руке, когда за окном слышится злобный крик ворона, откуда-то из-за деревьев. В ответ ему галдят его сородичи. Чтобы заглушить их, она начинает насвистывать песню гномов из Белоснежки — единственную песню, которая ей хоть как-то дается. Звучит фальшиво, но радостно, и оттого ей становится лучше — когда она свистит, занимается делом и приносит пользу. Постепенно, тарелка за тарелкой, нота за нотой, дух ее восстает. Плед сползает с плеч как раз тогда, когда работа почти закончена. Рей как раз хочет повернуться и поправить его, когда пара теплых крепких рук обвивает ее талию. Кирилл вжимается в ее спину своим телом, подбородок уложив ей на плечо. — Ммм, — мычит он хриплым спросонья голосом, а затем нежно целует ее в щеку. — Ты и впрямь волчонок. Подвываешь дома, ешь руками. Неотесанная. Дикарка. — Но тебе это нравится, — отвечает она, задом прижимаясь к его паху, сразу чувствуя даже больше, чем готовность начать. — Я грешу, и тебе это нравится, не так ли? — Твоя правда, мне нравится, — одна его ладонь касается ее живота. Другая скользит к грудям, гладит, дразнящее очерчивает соски указательным пальцем, затем он поднимается до ее горла и вдруг держит его в крепкой, но нежной хватке. — Такая хорошая, — бормочет он. — Можно?.. — Да, — стонет Рей, чьи костяшки уже побелели от того, как она сжимает край раковины, и ей все равно, что он хочет с ней делать, пока он делает это. Кирилл сжимает пальцы — едва-едва, достаточно, чтобы почувствовать, ровно столько, чтобы пульсирующий жар появился между ее ног. Его член трется об нее, наливается кровью, и все, чего Рей хочет — сползти на колени и научить его истинному значению греха… — Хочешь искупаться? — спрашивает он ровно, губами касаясь ее макушки и не отпуская ее горло. Тебя хочу, жаждет ответить она, и вот-вот ответила бы, да не может заставить себя произнести хоть слово. Только тебе позволено так касаться меня. Я ломала носы мужикам за меньшее. — Да, — тем не менее, говорит она, вслепую пытаясь отыскать ширинку — чтобы вытащить его, огладить, показать, насколько ей нравится его собственническая хватка. — Я разведу в бане огонь, — говорит он, чмокнув ее напоследок. Отпустив ее горло, Кирилл отступает и лицом поворачивается к гостиной. Подожди, пытается сказать Рей. Пожалуйста, сейчас же выеби меня на кухонном столе, думает она затем. Хочу днями чувствовать тебя в себе, хотелось бы сказать ей, глядя, как он одевается и выходит наружу. — Ладно, — вместо этого вздыхает она.

***

Собирая хворост под естественным навесом дачи, Кирилл мысленно беседует сам с собой. Он думает о том, что ему рассказала Рей и о том, какой она видит себя, исходя из своего детства. Спасение жизни мальчика не делает ее плохой или слабой, думает он, раздосадованный одной только мыслью об этом. Сноук наверняка считает иначе, но, если честно, как можно не восхищаться такой храбростью? Нет, жизнь, забранная ею, и обстоятельства этого — вот, что делает ее хорошей, невероятно благородной, невинной, той, которую он ни за что не заслуживает. Даже сейчас, он хотел только быть нежным и добрым, но положил руку на ее горло, почувствовал под пальцами ее пульс и захотел, чтобы она знала… Что? Что она принадлежит ему. Что она должна принадлежать ему, возможно. Идея абсурдная, но разум его ей захвачен. Он не заслуживает даже такой мысли, но не может справиться с собой, когда речь идет о Рей. Так что он сжал, всего чуть-чуть — и ей это понравилось. У этой пропасти они столкнулись. И его это испугало. Кирилла — монстра, закаленного тюрьмой — его напугала она. Потому что если Рей, хорошая невинная Рей, не испугалась его — позволила себе принадлежать ему — то она обрекла его на надежды, которые ему иметь не позволено. Я так эгоистично крал ее время, думает он. Я не заслуживаю даже лизать ее блядские кеды. Но он же спросил ее, верно? Он раз за разом давал возможность не выбирать его, а она каждый раз выбирала, и Кирилл каждый раз оставался сбит с толку, обманут в ожиданиях и восхищен. А что же Сноук? Скажи, что ты никогда не чувствовал, будто Сноук тебя использует, произнесла Рей. Кирилл не мог ответить, не солгав. Рей попала не в бровь, а в глаз. И что с того? Он не мог покинуть Солнцевских и Сноука спустя столько лет, уж голову его они себе точно оставят. А даже если бы он мог, что делать с его поступками? Забыть, списать на потерянную юность? Что с тем, ради чего он работал? Ради чего убивал? Бросить? Обесценить свои грехи? Такой камень на душе и раздавить может — несколько лет жизни сгнили в тюремных казематах, душа вся черная от греха, отец стерт с лица земли одной пулей, а на коже навек остались следы принесенного им кровавого обета. Вот в один день Кирилл откажется от жизни Вора. И чем он станет без своей криминальной профессии? У него нет увлечений, друзей или каких-либо выдающихся умений. Никаких, кроме тех, которым его научила братва: как врать, как воровать, как убивать. Сноук однажды, еще во времена, когда Кирилл был его учеником, сказал ему, что он лишь винтик в механизме. Без него Солнцевские просто найдут другого Вора. А он без них? Останется бесполезным. И даже если бы у него получилось найти себе применение… Заслуживает ли он второго шанса в этой жизни? Он весьма уверен в ответе на этот вопрос. И тем не менее. Если бы Рей сказала, что он может лизать ее киску на сладкое каждый вечер, начиная с этого дня и заканчивая последним, может, он попробовал бы начать с нуля вместе с ней — наплевав на изгнание, провалы и хреново обезглавливание. Она его богиня перерождения, в конце концов. Может быть, с ней он может стать кем-то — хорошим. Полезным. Стоящим чего-нибудь. Да я могу послать все, когда захочу — рискнем, выпьем шампанского, сбежим куда подальше, думает он, выуживая из предбанника какие-то старые газеты и коробок спичек. Не глупи, Рен, говорит голос в голове, напоминающий тон Сноука. Поберегись. Уже поздновато для сказок. Еще одна мысль роет его, пока он поджигает трут в грубо сваренной стальной печи и дует на робкое пламя, пока проверяет камни в желобе над печью, а потом наполняет цистерну холодной водой из крана в углу. Если бы он позволил Люку забрать себя из Восточного Берлина, сделать себе американское гражданство и смылся бы с ним в Нью-Йорк, он мог бы встретить Рей куда раньше. Сучий Люк, поехавший ханжа, который въехал в Берлин так, словно им владел, и читал лекции для племянника себе под нос, чтобы остроухие немецкие официантки не прослышали о злых Советах. Люк, который ни разу не навестил мать Кирилла после развода. Люк, который для него олицетворял все плохое, что есть в мире, на протяжении многих лет. Дядя мог спасти его от этой ужасной боли — от знания того, как Рей страдала. Если бы он только сказал да… Он мог бы встретиться с ней, может, до появления урода-Платта. До всего, что с ними произошло. До того, как они сделали все свои выборы. В основном, до того, как я сделал, признает Кирилл. Он мечтает все то время, пока выметает из бани паутину и пыль, периодически возвращаясь к печи, чтобы проверить огонь. Они могли бы подружиться в детстве. Дружба переросла бы в первую любовь — сладкую, укротимую, разве что, только гормонами и домашкой. Зимой они бы делали снежных ангелов в Центральном парке и пили бы горячий шоколад в кофейне. Весной они пошли бы на школьный бал, как в кино — Люк завязал бы ему галстук, она надела бы что-то пастельно-розовое. Они танцевали бы, потея от волнения. А затем пытались бы робко флиртовать. Летом пошли бы на пляж — он старался бы не сгореть в безоблачный палящий полдень, а она надела бы такое маленькое бикини, что ему пришлось бы сидеть с книгой на коленях все время. Осенью они бы убирали листья во дворе Люка, румяные и смеющиеся. Он затащил бы ее в собранную кучу и, затаившись в цветах киновари и золота, украл бы ее первый поцелуй, а она украла бы его. Они могли бы разделить каждый первый раз. Но все случилось вот так. И теперь они напуганные, раненные звери, которые много повидали. Кирилл осторожно льет воду на раскаленные камни. С шипением расходится пар. А это моя вина, думает Кирилл. Это я во всем виноват.

***

Рей наблюдает через кухонное окно, как Кирилл исчезает в предбаннике. Она долго стоит на месте, глядя на тонкий дым, поднимающийся из трубы бани и исчезающий в сером небе. Он взял тебя за горло, сжал и тебе понравилось, думает Рей, чувствуя, что это клеймом выжжено в ее памяти. Она сходит с ума? Это и есть любовь? Любовь — это забыть о том, как ты видишь себя, заменив это мыслями о том, как видит тебя твой любимый? Кем ты можешь быть? Если Кирилл говорит, что она хорошая, делает ли это ее хорошей? Если она скажет ему то же самое, станет ли этой правдой? Может ли она дать ему искупление, его татуировкам и всему остальному, если будет просто достаточно его любить? Может ли она любить его, даже если он не уйдет из братвы? Способна ли она на такой уровень доверия, особенно кому-то, кто так очевидно погружен в преступный мир? Пожертвую ли я всем, что считаю истинным и важным, всеми своими убеждениями о правильных поступках, ради сохранения этого — чем бы это ни было? Чтобы вырваться из запутанной полосы мыслей, Рей натягивает свои грязные джинсы и свитер, сует ноги в расстегнутые кеды и вываливается в сугроб. С другой стороны бани, прямо противоположно той двери, в которую она вошла утром, открыта другая дверь. Съедаемая любопытством, Рей обходит постройку из тесаных бревен и попадает внутрь. С удивлением она находит не темную закопченную каморку, в которой раньше пряталась, а отдельную прихожую, чистую и яркую, залитую солнечным светом через два окна, тут же поставлен простой стол со стульями. К дальней стене приставлен шкаф. Открыв одну дверцу, Рей обнаруживает на полках полотенца, тапочки, мыло, шампунь и даже чайный сервиз. — Предбанник, — раздается за спиной голос Кирилла. Обернувшись, Рей видит его в проходе, разделяющем две тесные комнаты. Он смотрит в ответ, на его прекрасном лице сейчас царит выражение, которое тяжело разобрать. — Предбанник — это вроде прихожей для ванной. Здесь можно перевести дыхание, когда внутри становится слишком жарко. Он заходит в комнату полностью, прикрывая за собой дверь. — Парная почти готова, если хочешь пойти туда. Она кивает, а затем громко сглатывает слюну, когда он стягивает с себя пиджак и рубашку. — Рей? Ты в порядке? Но Рей забывает, как говорить, потому что его забитые татуировками руки расстегивают ширинку, затем берутся за пояс брюк и стягивают их вниз. Трусов на нем нет. И он не обрезан, чем отличается от каждого пениса, с которым она сталкивалась в своей жизни. — Догола? — спрашивает она, слыша свой голос писклявым. Кирилл стоит перед ней во всей своей красе, не возбужденный, но несомненно и без того одаренный природой. Предательский мозг Рей на этой ноте берет отпуск. Кирилл пересекает комнату в несколько жалких шагов, останавливаясь, когда подходит достаточно близко, настолько, что ей приходится поднять изучающий взгляд с его члена к его восторженным глазам. Он крутит в пальцах узлы ее вязаного свитера, ноздри его раздуваются, пока он смотрит на нее в упор. Она не знает, каких слов ждет от него — может, каких-то мрачных, развратных. Но вместо этого Кирилл бормочет: — Ты вся пропотеешь насквозь, но… если не хочешь раздеваться передо мной, можешь взять полотенце, милая. В этом предложении есть вопрос — невысказанный, но, тем не менее, ощутимый. Рей не хочет, чтобы Кирилл строил догадки, она хочет, чтобы он четко понял ее позицию. Так что она стягивает свитер через голову, не отводя от него взгляда. Его глаза на долю секунды задерживаются на ее груди, он прерывисто вздыхает, а затем снова смотрит ей в лицо. Улыбается — одни уголки губ едва поднимаются вверх, почти незаметно. Но Рей, хоть и новичок в этом деле, преданно исследует мельчайшие движения его мимики, так что замечает это. Следом снимаются кеды и джинсы, теперь они оба раздеты друг перед другом. Рей застенчиво ему улыбается и протягивает руку. Схватив ее своей большой лапой, он, развернувшись, ведет ее в темную туманную комнату. — А вот и парная, — говорит Кирилл, указывая на помещение. Первое, что бросается в глаза — исчезнувший мусор, еще с утра лежавший в комнате. Запах, пыль — ничего из этого нет. Помещение окутано серебристым паром, освещается через стеклянное окошко в печи, где мерцают шафрановые и апельсиновые оттенки пламени. Широкая лавка, на которой Рей лежала, теперь полностью ей видна, она прилегает к двум стенам. Другая стена занята большой печью с желобом, заполненным камнями, и с баком для воды. В последней стене выделен дверной проход, ведущий в предбанник, из которого они и пришли. Кирилл закрывает за ними дверь и шагает по комнате. Скамьи двухъярусные, что придает комнате ощущение амфитеатра, на сцене которого ревет печь. — Иди сюда, — говорит Кирилл, усевшись на фактурное сидение. — Сядь. Пропотей. Она садится на лавку напротив. Испарина выступает на лбу, над губой, на груди, каплями пот стекает вниз по ее спине и ручьями бежит по ногам. Рей уже чувствует, что тает. Она решает, что справится с этим и опрокидывается на спину. Из-за изнуряющей жары язык во рту разбухает, Рей старается не обращать на это внимания, потому что, глядя украдкой, видит, что Кирилл снова выжидающе наблюдает за ней. По какой-то причине в тусклом золотом освещении его лицо выглядит еще более загадочным, подчеркнутое мерцающими тенями, и Рей чувствует, будто он ждет от нее каких-то слов. Она сглатывает. — Тот человек, — тон ее звучит приглушенно. — Которого я застрелила. Он назвал тебя Ханович, — на этом она замолкает, надеясь, что он ответит на ее невысказанный вопрос. Кирилл вздыхает и тоже ложится на скамью. — Это часть моего бывшего имени. Я сменил его, когда вступил в Солнцевскую, хотел принадлежать только самому себе. А до этого меня звали Вениамин Ханович Соло. Бен. — Бен, — она пробует это имя, перекатывает его во рту. — Бен Соло. — Это имя я уже не использую, — говорит он резковато. Рей вспоминает разговор с Люком о русских именах, который случился словно целую жизнь назад. Что он там говорил? Среднее имя происходит от имени отца. — Ла-адно. Но — Ханович. Это твой, эм, патроним? Твоего отца звали… — Хан, да. Наверное, ей следует оставить эту тему. Его ответы не особо ожидаемые — он высмеивает ее, очевидно незаинтересованный в этом разговоре. — А что он делал на войне? — тем не менее, спрашивает она, продолжая давить. — Служил пилотом бомбардировщика. Совершил более пятисот боевых вылетов. До войны работал поисковиком и спасателем — однажды спас сто четыре человека, которые пережили крушение самолета в водах Арктики, — он перечисляет эти факты так, словно рассказывает о какой-то неизвестной исторической фигуре. Его отстраненность — тревожащая клиническая картина. Рей уже хочет заговорить про что-нибудь другое, когда он делает это за нее. — А чем ты занималась в Нью-Йорке? Кем работала? Она смотрит на витающий над ее головой пар. — Давала уроки самообороны. В основном, по Крав Мага. Кирилл приподнимается на локте, поворачиваясь к ней лицом. — Так значит, ты спасла жизнь не только того мальчика, а еще и сотни других жизней. — Ой, я… — она краснеет, довольная и смущенная его высокой оценкой ее навыков. Он почти не видел ее в действии, но так ей внимает, светясь от… гордости? Уважения? — Об этом я не знала. — Я знаю, — Кирилл кивает. Он снова садится, затем наклоняется, опираясь локтями на колени. Его волосы уже не кудрявые — отяжелели от пота и пара, он зачесывает их рукой, убирая с лица. Теперь они выглядят прилизано, на что забавно смотреть, думает она. — Что ты помнишь о России с детских лет, Ирочка? Ей он кажется таким чудесным, здесь, в этом тусклом пекле, где они словно могут сказать друг другу все, что угодно. Так что она выпаливает ему всю правду. — Снежный лес, кровавый след, выстрел и стаю ворон. Он снова кивает, опуская голову ниже плеч, и замолкает.

***

Она моет волосы, пальцами массируя кожу головы. Потом бреет его лезвием, которое он нашел, медленно и осторожно водя острым краем по каждому углу и выступу его челюсти и горла. Он трет ее шершавой мочалкой и куском травяного мыла, замедляясь на частях ее тела, которые ему больше всего нравятся. Она делает для него то же самое, позволяя себе такую роскошь, как пялиться на его член, водя по нему мыльной ладонью. Рей думает, что может его на что-то спровоцировать, но он только смотрит на ее руку… изумленно? Пораженно? Со смешанными чувствами? Когда она его отпускает, он отворачивается и, стоя к ней спиной, ополаскивает себя сам.

***

Когда им становится слишком жарко, он открывает дверь наружу, в снежный зимний мир, и голым выпрыгивает в снег. Зовет ее присоединиться, но она отказывается, со смехом называя его чокнутым. Так что Кирилл берет ее на руки, как невесту, выносит, не обращая внимания на ее пинки и крики, а потом аккуратно ставит на ноги на холодный белый ковер. Она стоит, шипя проклятия в его адрес, пока до нее не доходит, что, несмотря на покалывание, ощущение хорошее. Контраст холодного снега и ее горящей кожи заставляет Рей почувствовать себя живой. Она смеется, удивленная и обрадованная. Он наклоняется, чтобы поцеловать ее, нежно коснувшись губами. Прелюдия переходит в короткую игру в снежки, и — Боже, помоги ей — когда он попадает ей прямо по лицу, покрывая снегом ее щеки и брови, то запрокидывает голову и начинает хохотать — смех глубокий, грохочущий, эхом возвращающийся от леса… Я могу полюбить тебя, думает она, наблюдая, как его лицо со шрамом молодеет на глазах. А ты можешь стать кем-то, кто смеется громко и часто. Осознание этого ощущается как открытие чего-то глубоко священного. Крадет ее дыхание. Рей дрожит, остыв, и он это замечает. Снова поднимает ее на руки и они возвращаются в темные и душные владения парной.

***

Спустя некоторое время Рей лежит на животе с закрытыми глазами. Ее разум витает где-то вместе с паром, когда Кирилл подает голос: — Не удивительно, что ты так легко вынесла того парня. Она открывает один глаз. Он улыбается, уже той улыбкой, которая от уха до уха — волчий оскал, но его глаза сверкают игриво. — И не удивительно, что у тебя такая милая попка, ты же днями надираешь задницы, — добавляет он, бесстыдно разглядывая ее тело. — Это было моим увлечением. А теперь стало моей работой, — отвечает она, прикусив губу. И тоже его разглядывает, не упуская того факта, что его член стал больше, толще, темнее и начал подергиваться. — Это я понимаю, — говорит он без пояснений. Его темные глаза прибивают ее к скамье, а затем ускользают, приковываясь к огню. Какое-то время Рей лежит на месте, потеряв дар речи и горя от похоти.

***

В парной царит умиротворяющая и головокружительная тишина — атмосфера насыщена паром и их влечением настолько, что даже не требуются больше слова. Время – это гобелен со своей основой и уточиной. Каждая минута — осторожно сплетенная нить, связанная со своими собратьями. Но здесь, в дымке горячего пара, наполняющего легкие, Рей слабеет — голая, лишенная стыда, глядящая на полутвердый член Кирилла через помещение. А что же со временем? Оно ведет себя причудливо. Тянется или, может, сжимается — сказать невозможно. Но кажется, что каждый вздох занимает час, а каждая мысль испаряется, не успев появиться. Как давно они выходили на улицу? Как давно они находятся здесь? Всю ее жизнь? Или только присели? Рей хочет прикоснуться к нему. Он заставляет ее ощущать себя так славно, такой счастливой, окруженной заботой и желанной — и для него она хочет того же. — Я хочу… — пробует она сказать, но замирает, когда его взгляд опускается на нее. Это всегда сложнее всего — озвучить свое желание. Но здесь уже легче. Она глубже вдыхает влажный воздух. — Я хочу тебя.

***

Кирилл отвечает, каждая клеточка его тела воспламеняется от одной мысли. — Хочешь меня… как? Она бросает ему предупреждающий взгляд, еще лежа на животе с руками под грудью, округлый изгиб ее выпяченной задницы практически сводит его с ума. Он пытается вывести ее из себя, мягко улыбаясь. — Попроси у меня того, что хочешь, Рей — назови вслух. Рей отталкивается от лавки, затем словно выливается с нее на пол. Кирилл чувствует укол облегчения, от которого он отмахивался раньше, когда она ползет по деревянным доскам на четвереньках, при этом ее маленькие груди покачиваются. Рей гипнотизирует, она впивается в него взглядом — в эту секунду он проигрывает ей. — Я в этом не сильна, — говорит она, располагаясь между его бедер. Кирилл садится прямо, освобождая для нее место, и шумно втягивает воздух, видя ее прекрасные груди в близости к своему члену. Ее ладони ложатся на набитые над его коленями звезды. — Постарайся. Будь для меня сильной, милая девочка, и скажи, чего ты хочешь, — требует он хриплым шепотом. — Я хочу попробовать тебя на вкус, — признается она. — Но у меня никогда не было кого-то, кто не… обрезан. — Не думаю, что будет очень сложно, — он наклоняется, чтобы поймать ее губы своими, смакуя послевкусие клубничного варенья на ее языке. — Мы с этим разберемся. — Разберемся, — повторяет она за ним, беря его за руку. С деликатностью, Рей опускает крайнюю плоть ниже, обнажая покрасневшую головку. — Ты мне скажешь? Если тебе понравится? Если я буду… делать хорошо? — Да, — отвечает он, и шипит, когда она проводит языком по скользкому чувствительному кончику. — Кирилл? — спрашивает она, и он осознает, что крепко сомкнул веки. На его челюсти играют желваки, а за край лавки он схватился так, будто умрет, если отпустит — ощущение ее теплого языка и одновременно вид того, как она это делает, для него это уже слишком. — Хорошо, все хорошо, — стонет он. — Поработай рукой тоже. Ее хватка аккуратная, почти дразнящая, когда она впервые проводит сверху вниз по всей длине. Он лишь изредка открывает глаза, чтобы увидеть, как она кивает его члену, будто поймала ритм. Затем она берет головку в рот — горячий, влажный и шелковистый, и слегка давит языком под головкой, почти там, где он хочет… — Блядь. Под… Под головкой, Рей… полижи там. Она слушается, вбирая его глубже — ох, как осторожно — и держит зубки подальше, за что он хочет канонизировать ее в святые, за одно лишь это, за то, что она водит языком по чувствительной коже прямо под головкой… Он рычит, ну просто охуеть как дико. Она поднимает на него ясный взгляд — озорной, почти коварный в свете танцующего пламени, и… Подмигивает, а затем посасывает. Он чуть не кончает тут же, шалунья ебаная. — Кирилл, — мягко вздыхает она, выпуская его изо рта, но продолжая медленно, мерно ласкать его сверху вниз своей рукой. — Я… — Блядь, да, милая, только не останавливайся, пожалуйста, — стонет он, двигаясь вперед, пытаясь заставить ее взять член обратно в рот. — Пожалуйста. Мне нравится… ты так хорошо справляешься. Она облизывается и кивает. — Плюнь. Плюнь на него и пососи — блядь — соси сильнее, Ирочка, — указывает он. Рей слушается. Потому что она идеальна, думает он. Потому что она была создана для меня. И когда она мягко давит щеками, лаская его бархатным язычком, одной рукой обхватив то, что не умещается у нее во рту, а другой неуверенно держа его за мошонку, он так близок, уже, потому что эта умная девочка… — Не думай о шарах, трогай, бля, себя — сейчас же. Раздвинь ноги, чтобы я видел, — рычит он. Она и в этом слушается, он может видеть два пальца, которыми она трет свой клитор. — Отлично, милая, ты идеальна, — бормочет Кирилл, балансируя на грани, потому что ему нужно услышать ее крик, прежде чем он позволит себе пасть. — Ты так хороша в этом, милая девочка. Ты сама мечта, особенно твой горячий ротик. Догони меня, чтобы я мог расслабиться, молча молит он. Он говорит ей, что она хороша, так хороша — только его, его славная Ирочка — снова и снова, воспевая ее — пока его слова не сливаются в одну непереводимую русскую чепуху и его бедра не двигаются ей навстречу. Он стонет, его рука дрожит, когда он проводит пальцами сквозь ее сырые волосы. Теплое втягивание ее рта — ее, Рей, на нем, на его члене — это лишает его возможности мыслить рационально. Ему хватает мозгов только на крик: — Блядь, ангел мой, я сейчас кончу! Она не спускает глаз с его лица, ее тонкие пальчики работают снизу, на ней самой, и Рей хнычет вокруг него, рвано и пискляво, ее брови морщатся. Это все, что ему нужно — он может унюхать ее, увидеть, и ее рот так восхитителен. Кирилл ощущает острый всплеск удовольствия в основании спины, глубоко внутри него, его шары сжимаются, а затем мир сужается в его члене. Кирилл кончает для нее. Первую струю она ловит ртом. Потом отстраняется, позволяя второй и третьей разукрасить ее хрупкие ключицы в белый. Он стонет от одного этого вида. Она сидит перед ним, на коленях у его ног, тяжело дыша, помеченная им. Теперь я заклеймил тебя? Значит ли это, что ты останешься? Он гладит ее по волосам, по лицу — наклоняется, завороженный, чтобы втереть свою сперму в ее кожу. — Боже, Кирилл, ну и бардак мы устроили, — говорит она, глядя на свою грудную клетку, где еще лежит его рука, а затем снова на него сквозь ресницы. — Думаю, придется просто заново убраться, — отвечает он, беря в ладонь ее грудь. Они обмениваются довольными, понимающими улыбками.

***

А позже… Завернувшись в полотенца, они снова берут перерыв, в этот раз в предбаннике. Кирилл падает на стул, Рей усаживается к нему на колени. Они пьют чай из одной чашки. Она лениво целует его, его руки обхватывают ее голову, ее руки массируют ему плечи, не забывая о ране, и они оба стонут от роскошных напористых поцелуев размягченных паром губ. Когда их сердца замедляют свой стук, спровоцированный жарой транс спадает, и они уходят обратно в затемненную душную комнату, готовые снова пропотеть.

***

Чувствуя себя после бани измученной, но чистой, как новорожденный олененок, кожа которого просвечивается, Рей садится на один из тяжелых деревянных стульев на кухне и наблюдает, как Кирилл готовит кастрюлю супа на ужин. Небо, как ей видно через окно, тускло-розовое, вздымающиеся облака, преломляя сквозь себя солнечные лучи, смотрятся, как окрашенные клубы хлопка. Этот вид смягчает наступление ночи, делая его каким-то теплым, чувственным, желанным. — Рассольник, — объяснил ей Кирилл, когда Рей, учуяв запах жаренного лука и моркови, заставила себя подняться с дивана и пришла к нему. — Я нашел в кладовке рис и картошку. Конечно, образцовым этот суп не выйдет, потому что у нас есть только вяленое мясо и консервированные овощи. Но рассольник — он как куриный суп с вермишелью, только… — Русский? — спросила она и ощутила удовлетворение, когда он фыркнул от веселья. Их одежда, постиранная после бани в остатках горячей воды из бака, сушится в гостиной, на кофейном столике, поближе к затопленному котлу. Рей одета в последнее, что у нее осталось из чистого — второй комплект связанного длинного белья, и она снова укрыта вязаным пледом. Кириллу на вид комфортно — он непринужден, почти безразличен. Ну хоть раз, думает Рей, с трепетом думая о его развязной позе как о своей личной победе. Он шлепает по кухне в сандалиях и ярко-красном спортивном костюме, расстегнувшись, так что под мастеркой видно черную футболку. Что-то в его усталых движениях напоминает ей пантеру, вдоволь насытившуюся добычей. На газовой горелке стоит кастрюля, в которой кипит мясо, целая луковица и жареные овощи. На другой горелке шипит сковорода с консервированными помидорами. Кирилл методично чистит и нарезает каждую картошку, а Рей чувствует укол вины за то, что он для нее приготовил уже не один, а два обеда. — Давай я как-нибудь помогу, — говорит она, поднимаясь со стула и вставая рядом с ним. — Музыку включишь? — предлагает он, головой кивая на радио. — Я имела в виду помочь с едой. Он дергает губой. — Подбери музыку, а потом порежь огурцы. — Соленые огурцы в суп? — Рей морщит нос. — Не суди, пока не попробуешь. — Я предпочту поверить тебе, но только потому, что блины были феерическим успехом. Она возится с ручками старого радио где-то минуту, остановившись, когда слышит знакомый, динамичный перезвон оркестровой музыки, раздающийся из динамика. — Эй, это я знаю! — восклицает Рей. — Да, Чайковский. Одно из его самых популярных произведений, думаю. Щелкунчик, балет-феерия. Арабский танец, — Кирилл делает паузу. — Значит, хоть какое-то культурное образование у тебя есть, — отмечает он. — Это совпадение. Кажется, мы в школе ходили на этот балет, или вроде того, — отвечает она, боком подбираясь к нему. Развернувшись, Рей откидывается на стойку, наблюдая за его руками во время готовки. По прихоти она тянется и убирает выбившуюся из волос прядь с его крепкого лба, затем трет между пальцев его показавшееся ухо. — Хах, — фыркает Кирилл, полностью останавливаясь. Украдкой глядя на нее, он облизывает губы. — Я не могу трахать тебя и одновременно готовить ужин. Разве никто не трогал тебя так? С обыкновенной лаской, просто чтобы ты чувствовал заботу о себе? Что-то в этом вызывает у Рей боль за него, слабая печаль колотится в груди. — Не надо… трахаться. Я только… хочу потрогать тебя, — выдыхает она, ловя его взгляд. — Потому что… потому что я могу. Я же могу? У него опускаются плечи, он смотрит вниз на горстку бледных ломтиков картофеля, а потом моргает. — Конечно… я дурак. Сделай так еще раз. Рей решает сейчас не спорить. Она тянется к его уху, поглаживая тонкую раковину. Кирилл наклоняется и целомудренно целует ее в щеку. — Хорошая девочка, — шепчет он. — Женщина. Я хорошая женщина, — насмехается она, вскинув бровь. — Согласен. Моя хорошая сильная женщина, — он кивает, одарив ее маленькой улыбкой, а затем обращает все свое внимание обратно на картошку. — Как ты научился готовить все это? — спрашивает она, выуживая из банки соленые огурцы и доставая нож из ящика стола, при этом пытаясь спрятать хитрую ухмылку. Не то чтобы Рей понимает его слова, но каким-то образом, когда он говорит на родном языке, она понимает чувство, которое он в слова вкладывает. Его плечи дергаются вверх, будто он пожал плечами снова. Рей чувствует, будто ее этим не-ответом наказали, и переключается на огурцы. После короткой паузы раздается: — Мой отец любил готовить — просто мама всегда была очень занята, — он произносит это так тихо, что Рей думает — хочет ли он, чтобы она это расслышала? — Мы готовили вместе, когда я был маленьким. Она в открытую изучает его, и думает, что он это чувствует, но Кирилл категорически отказывается смотреть в ответ. Он добавляет нарезанный картофель в кастрюлю, затем отворачивается, чтобы достать рис. Человеческая доброта, думает Рей. Вот, что тебе нужно. — Ты тоже хороший, Кирилл. Я считаю, что в тебе есть добро. Оно должно быть — как еще ты можешь быть таким внимательным и милым ко мне? — спрашивает она, прижимаясь к его руке, когда он возвращается к плите. — Ты все упрощаешь, — бормочет Кирилл, украдкой бросая еще один горячий взгляд. — Для меня ты хороший. Мой милый русский красавец. И теперь он разворачивается, чтобы загрести ее в свои объятия. Шипящие помидоры и кипящий суп остаются забытыми, пока они обнимаются. Не в силах больше сдержать свою ухмылку, Рей прячет лицо в его футболке. Она почти упускает его слова, заглушенные музыкой, когда он произносит: — Только для тебя, Ирочка.

***

Ко времени их ужина света больше нет, мир за окном скрыт в загадочном мраке. Эта трапеза мирная — они обмениваются улыбками, ее ноги вытянуты под столом и покоятся на его коленях, пока она ест суп, между ними стоит корзинка жареного несоленого хлеба. Затем они бок о бок моют посуду, сталкиваясь локтями, а за стенами все еще фоном играет, раскатываясь, оркестр Чайковского. Затем Кирилл разваливается на диване, чувствуя, что день был как бы и напрасным, но как бы и насыщенным. Едва открыв глаза, с откинутой на подлокотник головой, он наблюдает за Рей, изучающей содержимое книжных полок. Она напевает Танец феи Драже, двигаясь от одной пыльной полки к другой. Он знает, что заглавия книг Рей прочитать не может — «Илья Муромец», «Народные русские сказки», «Анна Каренина», «Отцы и дети» — но она все равно достает из стопки книг одну и листает страницы. — Что нашла? — умиротворенно и неторопливо интересуется Кирилл. — Не знаю, — она пожимает плечами. — Иллюстрации красивые. Тут что-то о драконе и рыцаре, кажется. Кирилл тянет к ней руку, зовя жестом, и заставляет себя сползти, уступая ей место рядом. Она садится, приютившись. — Могу я рассказать тебе эту историю? — он прижимается губами к ее все еще сырым волосам, наслаждаясь ароматом шампуня и чего-то другим за этим, чем-то неуловимым — уникальным запахом человека, не каким-то парфюмом или другим особым ароматом, а скорее сущностью. Кирилл словно может почувствовать ее прекрасный дух под легким мускусным запахом мыла, секса и женщины — всего, что окутывает ее. Он хочет в этом искупаться. Рей кивает, обнимая его талию и закидывая на него ноги. — Да, пожалуйста, — бормочет она. — Это былина, эпическая поэма, о Добрыне Никитиче, — он указывает на мужчину в сияющих доспехах с острым богатырским шлемом и струящимся бордовым плащом в золотой отделке. — Он был не каким-то там рыцарем, а богатырем. Славился отвагой. Люди считали его хитрецом, но я всегда думал, что он дурак. Удачливый дурак — прямо как я. Рей фыркает, и эта милая усмешка греет ему сердце. — Мать наказала ему не делать четырех вещей: идти на Сорочинскую гору, топтать змеенышей, спасать плененных русских и купаться в Пучай-реке. — Ставлю десять баксов на то, что он сделал все это, — говорит она ровно. Кирилл тычет ее в бок, вызывая писклявый смешок. — Само собой, он же дурак. Однажды он купался в Пучай-реке, и вдруг… — Как я и говорила. — Как ты и говорила, — признает Кирилл, улыбаясь ей. — Дай угадаю — он встретил дракона, — она ухмыляется в ответ, сонно, радостно и тепло, ее гибкое тело вжимается в него. Он почти готов выкинуть книжку в ту же секунду, но… Она переводит взгляд на следующую картинку, где Добрыня в доспехах сражается с могучим длинным мечом и щитом в руках, замахнувшись, чтобы нанести удар по возносящимся над ним шестиглавым змеем. Змей рычит, каждая его пасть усеяна рядом острых длинных клыков. — Да, встретил, — отвечает Кирилл, стараясь усмирить свое возбуждение и сконцентрироваться на истории. — Тоже известный персонаж. Змей Горыныч. Очень яростная самка. — Она мне уже нравится, — бормочет Рей. Он целует ее волосы, губы его изогнуты в улыбке, и продолжает: — Добрыня победил. Он был дурак, но сила есть — ума не надо. Впрочем, Змей умоляла не убивать ее и он уступил. Они заключили пакт — перемирие. — Мир, — Рей шевелит губами, закрыв глаза. — Да. Но Змей его нарушила — полетела в Киев и украла Забаву Путятишну, племянницу князя Владимира. Дыхание Рей становится глубже, Кирилл поднимает взгляд от страницы, которую он переводил, чтобы убедиться, заснула ли она… — Я слушаю, продолжай, — вздыхает она. — Хорошо. Князь приказал Добрыне спасти его племянницу или же голову ему срубят. Ничего не поделаешь — пришлось пойти за Змеем. До их боя Добрыня освободил всех захваченных ею людей, кроме Забавы. — Ой-ёй. — Да. А потом он истоптал всех Змеевых детенышей. — Кирилл, — говорит она, усмехаясь, но не открывая глаз. — Ты не шутил. Этот парень тупее камня. — Опять же, да. Но смелости ему было не занимать. Когда Змей увидела, что он натворил, то поклялась никогда ему не сдаваться. И боролись они три дня и три ночи на Сорочинской горе. Он останавливается, перелистывая страницу и одобряя цветные иллюстрации. Гневно-красное небо пылает над богатырем и чудищем. Лица обоих искажены гримасой, скованные, он полагает, бесконечной агонией, которой и является их сражение друг с другом на краю бесплодной скалы. — Ну и? Как все закончилось? — Добрыня почти сдался и вот-вот позволил Змею себя убить, но тут раздался голос Небесный и велел ему продержаться еще три часа. По их истечению он убил ее, — заключает Кирилл, глядя на Рей. Ее губы кривятся от разочарования. — Блин. Я была за Змея. Он кивает. — Ну, после битвы — я всегда считал, что так он по ней скорбит — Добрыня сел в море ее крови, которую не принимала земля, и просидел там три дня. Я думаю… — он снова поднимает взгляд, смотрит на Рей в поисках эмоций. Она смотрит в ответ, безмятежно ожидая. — Думаю, он любил Змея. Но не мог в этом признаться, потому что мужикам нельзя было влюбляться в драконов… но она была равной ему. — Она была ему подобной, — тоскливо добавляет Рей. — Да! — он удивляется своему же энтузиазму. — Да. Точно. — Это и есть конец? Трагичный, правда? — спрашивает она. — Нет, там еще есть. Небесный голос сказал ему воткнуть в землю свое копье и произнести что-то — некие могущественные слова, заклинание — и тогда земля приняла кровь Змея. И только потом он смог спасти Забаву. — И они жили долго и счастливо? — Не совсем, — отвечает Кирилл. — Добрыня был богатырем, но оставался крестьянином — ему нельзя было взять в жены Забаву. Вместо этого он отдал ее благородному Алеше Поповичу. — Ого, отдал? Нахальством попахивает, — она слегка цокает языком. Кирилл усмехается. — Это было давным-давно, Рей, когда мир был так устроен. Кроме того, после этого приключения Добрыня встретил поляницу Настасью Никулишну — поляница это женщина-богатырь, известная женщина-воин — и уже они поженились. — Эта Настасья, — интересуется Рей, — она была как амазонка или как валькирия? — Ммм, — мычит он, скорее утвердительно. — Классно, — Рей вздыхает и тянется повыше, чтобы нежно поцеловать его в грудь, напротив сердца. Она забирает из его рук книгу и убирает ее на пол. — Кирилл, а когда ты был маленьким, отец рассказывал тебе эту историю? — ее приоткрытые глаза светятся любовью, а ее ласковая рука успокаивающе, неторопливо гладит его по груди, взад и вперед, медленные поглаживания внушают ему, что его лелеют. Его, Кирилла Рена, блудного ничейного сына — как Хакс не устает ему напоминать — лелеют. — Да, — отвечает он слегка хрипло. — Ты представлял себя драконом или рыцарем? — мягко интересуется она. Он прочищает горло. — Ни тем, ни другим — я видел себя князем, беспомощно ждущим в стороне, разлученный с семьей. Мы все еще тебя любим, сказала его мама, когда сообщала ему о разводе. Но мы хотим для тебя лучшего и нам нужно время, чтобы научиться жить раздельно. Его отец кивал в стороне, сидя сбоку от матери за кухонным столом, напротив юного Вениамина. И в Берлине тебе будет лучше, подал голос Хан, хотя его лицо сморщилось так, будто он съел лимон целиком. Повидаешь мир. Больше, чем я повидал, если забыть о войне. Боже, Хан, тебе и впрямь хочется упрекать его? Сейчас не время… Кирилл вздрагивает, пораженный тем, как легко он погрузился в то ужасное воспоминание. Рей смотрит на него, брови ее сведены и черты напряжены от волнения, так что он заставляет себя произносить слова. — А ты? Кем ты себя видишь? Она пожимает плечами. — Я дракон, очевидно же, — Рей старается придать тону беспечность, но терпит поражение. — Неверно. Ты Настасья, храбрая поляница, с которой Добрыне повезло после его ужасного испытания, — возражает он, после чего тянет ее на себя все ближе и ближе, пока не может лечь на спину. Она позволяет ему это, как и все остальное. Кирилл очень сильно старается не расплакаться, зная, каким ценным воспоминанием это станет для него позже. — Красивая история, но даже со счастливым концов она… грустная, что ли, — говорит Рей. И снова вжимается щекой в его грудь, ухом к его сердцу. Кириллу интересно, слышит ли она, как сердце стучит под грозными тату, ломая ребра. — Такова Россия, — заключает он. — Старинная, во многом прекрасная… — Но? — дразнит она. — Здесь и ужаса хватает, — он испускает тяжелый вздох. — Драконов? — В реальности — того, что мы можем сделать друг с другом и сами с собой, — бормочет он. После этого Рей садится и забирается на него сверху. Ее руки упираются ему в грудь, брови насуплены. Прикусив губу, она обдумывает следующие слова, а затем тихо спрашивает: — А что насчет того, что ты сделал с собой? Это нельзя исправить? Он знает, о чем она спрашивает. О том же, о чем спрашивала утром, до того, как выбрала его — и разрешила вкусить себя. О том же, о чем ее яростные ореховые глаза, такие милые и уязвимые, спрашивали его с тех пор, как она села к нему в машину. И он не может ответить «можно», не может так нагло солгать — только не ей. Но и не может ответить «нельзя», чтобы закрыть ту дверь, которая отворилась между ними. — Не знаю, — отвечает он, найдя единственный компромисс. — Но из-за тебя я хочу выяснить. Рей ерзает бедрами, все еще глядя ему в глаза. Жар ее возбуждения обжигает — она так близка к его твердеющему члену, их разделяет два слоя одежды. Он уже долго ждет, он старался быть терпеливым, давал ей время поменять мнение об этом — о нем — но она все еще здесь, трется об него, как голодная бездомная кошка. — Могу я… — начинает Рей, хватаясь за шнурки его спортивных штанов. Он может сейчас же согласиться. Она ему нужна — его кровь взывает к ней. Это больше, чем нужда — это голод. Но… Кирилл хочет, чтобы все случилось романтично, медленно и чувственно, хочет заниматься любовью в постели, будто бы он ее муж, это их обычный день, ленивое воскресенье, проведенное в отдыхе, купании, поглощении еды и сексе. Не какая-то передышка от всех ужасов их жизней, а пауза от рабочих будней, которые они успешно выстояли вместе. Ничто и никто не должен испытывать ни малейшего следа грусти или разочарования за эту дорогую девушку, которая заслуживает куда лучшего, чем он… — Пойдем в кровать, — говорит он, хватая ее за руку.

***

Кирилл доводит ее до очередного мучительного, крышесносного оргазма своим ртом и пальцами, как только они падают на кровать из поддонов. Ее радостные мяуканья — она не выдает их за что-то другое, потому что какое кому дело до стыда — отражаются от деревянных потолочных балок. Когда они заканчивают, Рей задыхается и не чувствует собственных костей. Тесный чердак пропах сексом — от нее, он-то даже одежду не снял. Так что она ему помогает, дает ему снять футболку, пока стягивает его штаны. Еще до того, как он их стряхивает с ног, ее рука уже лежит на его члене — гордо выпрыгивающем из-под одежды и налившимся, все для нее. Она крадется назад на коленях, гладя его, уделяя особое внимание шелковистой чувствительной коже под головкой, потому что теперь она знает, что именно это ему нравится. Держа его в руке, как волшебную палочку, Рей тянет его вниз на постель, за собой. Кирилл ложится между ее ног, радостно вздыхая, их взгляды крепко переплетены, пока он подтягивает ее бедра к своей талии, разводя ноги шире. Вес его широкого, крепкого тела поверх нее, прижимающий ее к матрасу, помогает поверить, что это происходит на самом деле — спускает ее с небес. Одну руку он кладет на ее голову, другой крепко держится за талию. Рей чувствует себя защищенной, как за каменной стеной. Без сомнений, она готова. И вот он прямо там, головка его члена касается ее набухшего, чувствительного входа, его темные глаза держат ее в плену, пока он делает толчок, раскрывая ее… Рей издает вскрик, нечто среднее между всхлипом и стоном, потому что прошло какое-то время, а Кирилл — большой мальчик, и внезапно ее мышцы сковываются, сопротивляясь этому вторжению, и она забывает, как дышать — не самое удачливое время? — Расслабься, милая. Расслабься, — говорит он, стиснув зубы. — Большой, — стонет она. — Боже, Кирилл. Не знаю, смогу ли я… — Пожалуйста. Пожалуйста, ты сможешь, я знаю, что сможешь. Просто дыши — я знаю, ты можешь принять меня, — стонет он, затем клонит голову, чтобы поймать ее в мокрый, голодный поцелуй, пальцем лаская ее клитор сосредоточенными кругами. Это помогает, он нежно давит именно туда, где ей нужно, но когда она смотрит вниз, туда, где они соединились, в ней просыпается паника — он только наполовину вошел. Рвано дыша, он умоляюще стонет: — Что тебе нужно? Говори со мной, прошу, мой волчонок, скажи, что мне делать. Жар охватывает ее лицо, причиной ему является головокружительный коктейль желания и смущения. — Скажи, что я… Она прерывается, когда Кирилл скользит рукой под нее, притягивая, пока она не выгибается в спине, горбится сам и прижимается носом к ее грудям. — Ты так хороша, милая девочка. Позволяешь мне это, позволяешь ебать твою узкую, идеальную киску… — Да, — выдыхает она. — Именно это, — Кирилл проникает еще чуть глубже. — Прекрасная, сильная женщина, спасшая жизнь тому мальчику, — мычит он, обдавая ее кожу горячим дыханием и делая маленький толчок после каждого слова. — Так, так, — воркует она, чувствуя, что становится все влажнее, мышцы начинают расслабляться, все тело расслабляется. — Такая обворожительная, такая славная для меня. Тебе… — начинает он, но прерывается. Опустившись на локти, он губами касается ее уха. — Тебе нравится, Ирочка? Тебе хорошо? Она пытается повернуть шею, но он ртом приник к ней под подбородком, и лицо его не видно. Тем не менее, есть что-то в тоне его голоса… О господи, думает Рей, поражения запоздалым осознанием того, чего он от нее хочет. Мы и впрямь одно и то же. — Мне больше, чем хорошо, — шепчет она в ответ. — Я не смогу захотеть другого мужчину, Кирилл. — Скажи, что тебе нравится мой член, — стонет он, погружаясь в нее чуть резче, все еще не войдя полностью. — Скажи, что тебе нравлюсь я. Скажи, что я это заслужил. После этого она хватает его за подбородок, ей приходится, потому что он звучит так, словно сейчас расплачется. Так что, притянув его лицо к своему, она смертельно серьезно смотрит ему в глаза, требуя: — Войди полностью, Кирилл. Сделай это. Давай. Я стараюсь, помоги мне. Ты мне нужен — только ты — ты этого заслуживаешь, ты меня заслуживаешь, и я хочу твой великолепный член. Это непристойно. Это тупо. Это, наверное, самые ее развратные, пошлые слова, произнесенные вслух. Ее лицо горит, Рей уверена, что в тусклом свете лампы ему заметно, что она сейчас, судя по цвету, больше помидор, чем женщина, но это срабатывает. Потому что Кирилл наклоняется и целует ее, хватает своими большими руками ее бедра и толкается до конца. И ее тело принимает его, она принимает его — там растянулось, все жжет, она так полна им, до самых краев, и все в порядке. Потому что он не какой-то там секс-бог, который собирается выебать ее. Хотя, он может быть таким, но сейчас он просто Кирилл, который хочет сделать ей приятно. Он только это и пытается сделать с первого момента их встречи. И когда она это вспоминает — что выбрала довериться ему, что он собирается о ней позаботиться — ее мышцы окончательно расслабляются, конечности расплываются, как карамель, впитываясь в мягкую перину под ней. И он так глубоко, на грани разрушения — это все его жар, то, как он заполняет каждую ее частичку. Но она теперь с удовольствием принимает его. Не может оторвать от него глаз. Он кружит бедрами, медленно двигается, повторяет это снова — и снова, и снова — каждый раз все меньше жжет, и нарастает пульсирующее наслаждение. И он тоже не отрывает от нее глаз. Они оба близки, почти здесь. Его взгляд прикован к ней, он задирает ее ноги к груди, ее колени сжаты между его плечами и ее, и скользким, сильным толчком, который она чувствует всем позвоночником, он проникает еще глубже — по самое основание. Теперь все отлично — он ощущается так естественно. И это не просто секс. Одна рука лежит у ее головы, другая нежно гладит ее щеку, отстраняясь лишь затем, чтобы приласкать комочек нервов над ее щелью. Он продолжает наклоняться, чтобы целовать ее, бормоча про себя молитвы. Она испытывает искушение сказать ему поубавить энтузиазм, потому что у нее плавятся мозги. Потому что он с ней занимается любовью, и это так чудесно, что Рей… Рей расплачется, если это будет продолжаться. Кирилл отстраняется, его толстая скользкая плоть заставляет ее понервничать. Он снова погружается, и она думает, что может умереть, стенки ее влагалища волнительно пульсируют вокруг него. Она заперта в себе, не может вздохнуть, может только позволить ему продолжить, когда он наклоняется и говорит, пыхтя: — Скажи. Скажи, кто сейчас трахает тебя. — Ты, ты, — отвечает Рей между вздохами. — Кирилл, так хорошо. Но потом он садится, ее ноги снова вытягиваются на матрасе. Упав на бок, Кирилл притягивает ее к себе. Она лежит на боку, ее голова на его плече, нога закинута на его талию, и тогда он входит обратно. И вот так он может по-настоящему ее целовать. Чем незамедлительно пользуется, уложив на ее спину горячие ладони, держа ее к себе вплотную. Он пьет из нее воздух, их губы сомкнуты, потом он сеет поцелуи по ее щеке, не прекращая при этом в нее вколачиваться. Это так интимно — их взгляды не расходятся, наблюдают, как другой теряет себя, или целуется, его крепкая грудь прижата к ее груди — и Рей, которая всегда настаивала на том, чтобы так не прижиматься или на том, чтобы быть сверху — это обожает. Только ты, думает она. Только ты, только ты, только ты. Рей обвивает руками его шею, потерянная в неровном темпе их тел, в ощущении его, в том, как он толкается именно там, где ей нужно. — Бен, — говорит он. — Зови… можешь звать меня Беном. Кто тебя трахает, милая? Кто делает тебе хорошо? — Бен! — кричит она. — Ты, Бен. — Ты дар, ты мечта, — ворчит он ей, яростно, большим пальцем скользя к ее клитору, помогая ей как раз вовремя. — Ты моя мечта. Эти слова, этот пылкий тон, так идеально сочетающийся с безграничной жаждой, которую Рей испытывает — именно то, чего не хватало. Он словно нажал кнопочку на пульте — она с силой сжимает его стенками и кончает. Ее нервы практически воспламеняются от сладостной самоотдачи, щель сжимается, вскинутая нога пинает воздух, пальцы поджаты. Может, нет больше заслонки между головой и ртом — она растаяла, как и ее защита, из-за знойного жара его члена, его пропотевшей кожи, трущейся об нее — потому что, пока тело продолжает биться в конвульсиях, Рей всхлипывает: — Ты все, чего я хотела! — Ах! — давится он, гортанно рыча, что сопровождается несколькими рваными толчками. А потом замирает. Мокрый жар взрывается в ней, пока он сжимает ее в своих сильных руках, его лицо спрятано в выемке под ее шеей, он кончает со стоном — внутрь нее, что не особо умно, но об этом она подумает позже, потому что, когда Кирилл ослабляет хватку и отстраняется от нее, то смотрит так, будто бы она повесила на небо луну, и… Рей целует его, их языки танцуют. Они вздыхают и выдыхают в унисон, задыхаясь то ли от эмоций, то ли от напряжения, то ли и от того, и от другого. Обняв ее, он бормочет нежности на русском в ее кожу. Она зарывается в каменном рельефе его тела, отыскав мягкое местечко и поглаживая его там. Кирилл мычит, гладя ладонями острые углы ее тела, и вжимается в ее губы своими полными губами еще разок. А Рей? Она чувствует, что ее лелеют. Она чувствует, что все правильно. Она чувствует себя сильной.