пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Кирилл просыпается ясным утром — солнце, отражаясь от снега, посылает ярких солнечных зайчиков, пунктиром пробегающих по золотым дубовым балкам потолка. Под одеялом скрыт кокон жара, теплое тело прилипло к его голой спине и тихо гудит ему на ухо. Он лежит на животе, вытянув ноги до самого изножья кровати; повернув голову, Кирилл видит, что Рей во сне прикрепилась к нему, как морская звезда к камню, перебросив через него гибкую ногу и руку, её лицо прижато к его правому бицепсу. Она сопит. Едва слышно. А также вращает бедрами во сне, трется передом о его поясницу, прямо в основание спины. И в паху толчками разгорается бешенная похоть, приходится прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать стон. Голой кожей ощущается её горячая и — он думает, он надеется — мокрая промежность. Тебе снится приятный сон, милая? А я в нём есть? Ты заново переживаешь нашу прошлую ночь? Спустя ещё минуту трения бёдрами, промежность раскрывается чуть шире — Кирилл ощущает какая она скользкая. Он аккуратно отодвигает Рей, чтобы перевернуться на спину, ещё ощущая на себе приятный вес её руки и ноги. — Хмф, — она стонет, жмурится сильнее, пытаясь спрятаться от утреннего света, и вжимается лицом в его грудь. — Доброе утро, — бормочет он, притягивая её ближе, чтобы крепко чмокнуть в щёку. — Что так порадовало тебя, Ирочка? — Я расскажу, — хрипло мурчит Рей, — когда ты сделаешь мне кофе. — Справедливый обмен, — Кирилл оглаживает её изящную переносицу, изгиб верхней губы, перебирает пальцами каштановые пряди, лежащие на щеках. Улыбка, которой она, медленно моргая, его одаривает, сонная, но полна тепла. Поцеловав её в бровь, он встаёт, надевает свои спортивные штаны и спускается вниз. Вскоре в котле ревёт огонь, на огне стоит турка с кофейной гущей, сахаром и водой. Наполняя кастрюлю гречневой кашей, Кирилл слышит, как Рей выходит наружу. — М-м-м, — тянет она по возвращению, снимая кеды с развязанными шнурками. — Пахнет отлично. Когда Кирилл приглашает её в свои объятия, Рей радостно бросается навстречу. Её лицо холодное, а волосы хранят резкий запах зимнего утра. Помешивая содержимое турки, Кирилл не хочет отводить от неё взгляд. Он по собственному опыту — обожжённых много раз пальцев — знает, что в турке кофе кипит медленно ровно до того момента, когда ты отвернешься, затем он бурно и быстро выкипает. — Чашки? — спрашивает Рей, целомудренно целуя его в грудь. — В комоде стоят маленькие, — отвечает он, нежно похлопывая её по заду. Она исчезает на кухне и возвращается с двумя маленькими чашечками, в которые Кирилл наливает густое пенистое варево. После они садятся на диван, рука Кирилла небрежно обнимает плечи Рей, её ноги лежат на его бедрах, она бросает на него взгляд искоса, а затем краснеет, почти незаметно. Он сопротивляется желанию забрать из её рук чашку и разложить Рей прямо здесь — прямо висит на волоске. — Так, — начинает Кирилл, пытаясь звучать безразлично. — Что-то особенное снилось? — А ты ещё не догадался? Ты был там, вообще-то. Кириллу кажется, что он тоже покраснел, потому что у него горят уши, а сердце колотится. Глядя на её ангельские черты, он представляет, могла бы она остаться здесь навсегда. Воображает — длинные холодные ночи они проводят под одеялом, а томными днями трудятся на даче. Готовят, убирают, огородничают — украдены будут лишь поцелуи во время работы, убиты будут лишь разведённые животные. Он сможет трогать её, когда ему вздумается, расслабляться с ней после полудня, лениво болтая и занимаясь нежным, ванильным сексом… Мы могли бы купить козу, размышляет он. Посадить огурцы за кустами можжевельника. Сбоку дачи хватит места для ещё одной комнаты, можно построить детскую. — Кирилл, — Рей прерывает его думы. — М-м-м? — Допивай кофе, — в голосе слышится придыхание, а в потемневших глазах виден голод. Она крутит пустую чашку на своем изящном точёном мизинце. Он понимает — о, понимает. Но хочет, чтобы это сказала она, потому что любит слышать, как слова вырываются из этих милых розовых губ; потому что любит наблюдать ее смущённый румянец; потому что любит, какой мокрой она становится, когда смелеет и говорит, чего хочет. Так что спрашивает, не моргнув глазом: — А что за спешка? Рей дуется на него. — Давай, милая, — голос хриплый. — Сделай мне приятно. Она вздыхает, затем прикусывает губу. Боже, это он тоже любит. Низким рваным тоном Рей приказывает: — Допивай кофе, чтобы я смогла, наконец, оседлать твой идеальный член. Залпом Кирилл выпивает остатки кипятка и куда-то бросает чашку, а потом его руки уже на её талии, притягивая, пока она не усаживается на него верхом. И когда они снова голые, снова кожа к коже, Кирилл резко опускается на диван, придавленный Рей, и двумя пальцами скользит в её роскошную киску, нежно выкручивая из неё оргазм. Из-за того, как сладко она стонет, ему думается: ну конечно, конечно, вот, ради чего я всё это время грешил. Потому что, не будь Солнцевской, он бы не ехал в Вологду по М8 два дня назад. Рей ждала бы автобуса на обочине хрен знает, сколько, а потом? Может, ей бы в пути повезло, поиск блудной семейки увенчался бы успехом — а может, и нет. Но Кирилл ни на что не променял бы их поцелуи, вкус сладкого крепкого кофе на языках, такую привилегию, как наблюдать за изгибами и дёрганьями её стройного тела пока он играет с её клитором, ощущение сжатых стенок вокруг своих пальцев, её цепкие пальцы в своих волосах, её радостный волнующий вздох… — Бен, — говорит она, неожиданно робко, глотая воздух, пока он, вытаскивая из неё пальцы, ещё ласкает мягкие складки. — Что… тебе… тебе нравится… моё тело? — Боже, да, — он отрывает взгляд от её прекраснейшей обнаженной промежности, позволяя ему скользить по плоскому животу с острыми чертами, полосатым мышцам, рельефно выступившим на грудной клетке, розовым вздёрнутым соскам на маленькой высокой груди, по жилистым рукам, тянущихся к его волосам, изящной впадине над ключицами, мягкой коже шеи и щёк, по шёлковым каштановым волосам, перекинутым на одну сторону, по этим губам, из которых слышатся стоны, и глазам… — Я ненавижу свои колени, — вырывается у неё, а потом она усмехается над своим же утверждением. Кирилл ухмыляется. — А я свои уши, — признаётся он. — И свой нос. — Нет, нет, — кончиком указательного пальца она гладит горбинку на его носу, затем выдающиеся уши. — Я люблю твой нос. И твои уши. Они мужественные. Прямо как ты. — А я обожаю твои колени, — в горле стоит ком. — И твои ноги. Они изящны, как у лани. Скромная ответная улыбка полна благодарности, будто бы это он одарил её, а не наоборот. Одну руку положив ему на плечо, другую на член, Рей садится сверху. Опускается, прямо на головку, и её пизда такая охуенно узкая, такая скользкая и влажная, тёплая, и, что ещё важнее, Рей… — Твои глаза мне нравятся больше всего, — стонет он сквозь зубы, держа её за бедро, чтобы помочь двигаться, помочь принять всю длину. — В них столько читается. Я смотрю в них, а они дают мне всё, что надо, милая девочка. Её груди слегка трясутся, пока бёдра двигаются в том же темпе, корпус отклоняется назад, спина при этом прогибается — и всё это время Рей не сводит с него глаз, — а затем опускается вниз, вниз, вниз. Эта замечательная женщина так хорошо заботится о нём… Чувствительная кожа вульвы трётся о кудрявые волосы на его лобке, оба стонут в гармоничный унисон. Она дёргает его за волосы, заставив оторвать взгляд от самого себя, погружающегося в неё до основания — сладкий, окрыляющий жар, пьянящая хватка её стенок на члене вызывают у Кирилла ощущение, что он бог. Его хорошая девочка. Прекрасная идеальная девочка. Как он дожил до этого, до такой заботе о себе? Кирилл уверен отчётливо, как красная печать в его гроссбухе, сильно как чернила, вбитые в его кожу, что не заслуживает такого. Он пленён, очарован её непристойной теснотой вокруг себя; тем, как он её раскрывает. Как она позволяет этому случиться — сама призывает. Может ли он это заслуживать? Ночью Рей, глядя ему в глаза, сказала, что он заслуживает. От одного только воспоминания по телу бегут мурашки. — Бен, — стонет она нежно, все еще двигая бёдрами. — Бен, что-то не так? — А? — спрашивает он, снова поднимая взгляд с места их соединения. Рей тянет свободную руку, — другая лежит на здоровом плече, — к его лицу. Её большой палец нежно скользит по щеке, затем она показывает: на нём остался мокрый блестящий след. Ох. Кирилл плачет. — Я просто… — он покашливает, пытаясь придумать достойную причину тому, что лежит в слезах под её влюбленным взглядом. Её мягкая киска раздвигается для него, а сиськи скачут перед глазами. — Я, э-э… Она поднимает бедра, затем, опускаясь, слегка ими крутит. Смотрит на него, её глаза сияют ярче обычного. Накатывается слеза, потом другая — они преодолевают границу в виде нижних ресниц и быстро катятся по щекам. Синяк, светящийся под правым глазом, перешёл в мрачный фиолетовый с синим оттенком, на нём остаётся след от слезы — и ещё одной, и ещё, — придающий ушибу блеска. Ты тоже чувствуешь? — размышляет он, проводя пальцем по нетронутой щеке, затем притягивая его к губам, чтобы попробовать на вкус. Солёная. Плачет из-за него, славная девочка. Чувствуешь эту жажду, эту тоску? Наблюдаешь за мной так же, как я за тобой? Ощущаешь меня так, как я тебя ощущаю? Кирилл напоминает себе не говорить этого вслух. Клянётся, что не станет. Фокусируется на ощущении её вокруг себя, направляет взгляд на её сочную грудь, берёт одну в руку, чтобы почувствовать мягкий поступательный вес в своей ладони. Не говори, приказывает он себе. И всё же… — Я люблю… — задыхается он, затем сильно прикусывает язык, чтобы удержаться от сантиментов. — Я знаю, — она наклоняется до тех пор, пока её твёрдые соски не упираются в его грудь, её девственно мягкие губы ласкают тонкую кожу ушной раковины. Откуда она знает, как дать ему почувствовать целостность? Как у неё это получается без малейших усилий, просто из-за пережитого вместе удовольствия? Он хватает её за дерзкий зад, каждая круглая ягодица умещается в его ладонь. Её бёдра так и двигаются, крутятся, её руки зачесывают его волосы, убирая их с лица. Так приятно, он двигается навстречу, хочет быть с ней вечно. — Всё в порядке, Бен, — шепчет она ему на ухо. — Я знаю.

***

Когда они кончили, сытая Рей расплывается на его коленах. Он обмяк внутри неё, нервные окончания вопят от перевозбуждения, протестуя, но Кириллу трудно прийти в себя и вытащить. А Рей? Она не заботится о том, чтобы с него сползти. Они не торопятся возвращаться с того пика, к которому поднялись вместе — их возвращение облегчает шелестящий треск огня в котле, тающий снег, капающий с дачного карниза. Их прикосновения нежные, мягкие и заботливые. — Бен, — начинает она, а потом, кажется, передумывает. Спустя секунду пробует снова. — Кирилл. То, что ты говорил, когда… когда ты… — Да, — этого достаточно? — размышляет он. Чтобы слова, непроизнесенные, оба были чётко слышны обоим? — И я тоже. То есть, думаю, я могу, — она вздыхает с влюблённой улыбкой и задумчивым взглядом. «Могла бы» не то же самое, что и «уже делаю», шепчет его ревнивое сердце. Но это близкое понятие, отвечает Кирилл ему. А потом Рей восклицает: — О! — М? — Подожди меня, — она отрывается от него и начинается рыться в своем тканевом рюкзаке, забытом на полу у книжных полок. Наклонившись, одаривает его неописуемым видом своей почти разорванной, пушистой киски. Боже, и это сделал я, думает Кирилл, пока его член от этого зрелища подёргивается. С торжественным возгласом Рей возвращается с того конца комнаты и снова садится к нему на колени с маленькой чёрной коробочкой в руках. — Так, я знаю, что хреново выгляжу с таким глазом, и даже самому несчастному обдолбышу будет понятно, что мы только что занимались сексом, но… Она обнимает его за шею, тянется щека к щеке, затем поднимает камеру над ними, на расстояние вытянутой руки. — Улыбочку, — бормочет она, поворачиваясь, чтобы губами прижаться к рваному шраму. Он улыбается.

***

Позже, сидя за кухонным столом и кушая сладкую зернистую кашу — гречневую, со сгущенкой и сахаром, — Рей делает глоток чая и спокойно говорит: — Думаю, я готова к разговору. Её глаза сияют, лицо открыто. Обернувшись в вязанный плед, она похожа на королеву на коронации. Кирилл сказал бы, что она выглядит так, будто снизошла и принесла ему молоко со вкусом человеческой доброты. — О чём? — уточняет он. Она глубоко вздыхает: — О татуировках. Ну он же знал? Знал уже в ту секунду, как спросил её у вокзала в Вологде, хочет ли она поехать с ним в отель — знал, что этим всё закончится. Это не значит, что я должен радоваться, думает он, чувствуя, как живот разъедает изнутри. — Каких? — Кирилл опускает взгляд, разглядывая мерзкие набитые регалии на своей груди и на животе. Может, она не спросит про худшие. Хотя, может, ей следует спросить. — О звёздах вот здесь? — спрашивает она, наклоняясь ближе, чтобы положить руки на колени под спортивными штанами. — Я не встаю на колени ни перед кем, кроме Бога, — монотонно отвечает Кирилл, не имея сил оторваться взглядом от её рук. Он не может поднять взгляд на неё, и не может смотреть, как вот это у него отнимают… — А здесь? — она берёт его за правую руку, трёт пальцем православный крест, заключённый в простой четырёхгранный алмаз, набитый на костяшке над безымянным пальцем. На других пальцах, на указательном и среднем, набиты простые кресты. — Это означает мой статус Вора, и все приговоры, по которым я сидел, — говорит он глухим голосом. Её рука выглядит такой аккуратной в его руке. Её тонкие пальчики изящны в сравнении с его мужицкой лапищей. — Всё в порядке, Кирилл, — говорит она ему тоном… сочувствующим. Понимающим. А ему всё ещё трудно поднять глаза. — А эта? Скользя рукой вверх по бедру, к его пупку, а оттуда выше к грудине, она кладёт ладонь на большую церковь, её теплые мягкие пальцы слегка давят на черную кожу. Рей останавливается на остром шпиле одного из объёмных куполов. — Это моя жизнь. Жизнь преступника. И то, сколько лет я был за решеткой. Один купол — один год. — Понятно, — отвечает она. — Ясно. Получается, шесть лет. А тут что? — её ладонь уже на правой груди, осторожно нажимает на простую розу над соском, прячущую шрам. — Тут тоже про тюрьму. Восемнадцать мне исполнилось во время первой отсидки. Это было что-то, вроде… Посвящения. — Ох, Кирилл, — она вздыхает дрожащим голосом, и тогда он смотрит на неё Сострадание. Её брови сведены вместе, губа закушена. Рей беспокоится. — Какой ужас, — она тянется к его лицу, кладет ладонь ему на щёку. — Хочешь прекратим? — Нет, — фыркает он. — Спрашивай. Ты должна… Ты имеешь право знать. — Ла-адно, — тихо отвечает Рей. Она молча ощупывает окровавленный нож на трапециевидной мышце между правым плечом и правой стороной шеи. В немом любопытстве вскидывает брови. — В тюрьме я… Убил кое-кого. Меня не… На меня это не смогли повесить, так как не было доказательств. Это произошло во время бунта. Рей кивает, глядя во все глаза. — Три капли крови, — он указывает на них, капающих с набитого ножа. — Три жизни. Они были Тамбовскими. Сглотнув, она кивает снова. С нежностью её пальцы оглаживают сморщенный шрам от шеи до груди. — А это откуда? — От того мудака, которого ты застрелила в Вологде. Морозова. — Который назвал тебя Хановичем. — Он знал моего отца. Во время моей второй отсидки мы сидели вместе, и однажды он стал задирать меня. Говорил, что мой отец был крысой, а крыс обычно съедают. Назвал меня крысоловом. Так было дело. — И ты с ним подрался. — Он оказался куда быстрее. В одну секунду мы орём друг на друга, я злюсь до таких чёртиков, что в глазах темно, а в следующую у меня вскрыта половина лица. Он прятал лезвие. — Боже, Кирилл, — говорит она. — Охуеть. Это просто… жуть. Он пожимает плечами — по крайней мере, пытается. — Могло быть хуже. Вдруг подхватил бы инфекцию. Вообще, повезло, что пронесло — в тюрьме-то. От неё пышет яростью, тяжёлой смесью жалости и страха; злость пропитывает воздух кухни. — Я счастлива, что прикончила его, — шипит она, — никогда и ни за что об это не пожалею. — Рей, — произносит он, в то время как его мозг орёт: стоп, остановись, прекрати, заткнись, идиот, ничего не говори, и тогда, может, не заметит… — ты должна знать всё. Спроси… спроси меня об этом, — он указывает на скрюченного палача, держащего острый меч, на внутренней стороне бицепса. Когда её глаза, следя за пальцем, смотрят туда, Кирилл разрывается надвое. Одна половина вопит: нет, нет, нет, я ещё не готов пробудиться от чудесного сна. А другая половина, та, которую Рей соблазнами заманила в мир надежд, знает: если он не покажет ей самые тёмные, самые уродливые моменты, то никогда не будет уверен в том, что она может полюбить его так же искренне, как и он её. — Расскажи, — раздаётся благоговейный шёпот. — Эту мне набили, — он прочищает горло; слова застревают там, не желая быть произнесёнными перед Рей, — за убийство члена своей семьи. Кровь отливает от её лица. Оно становится пепельно-белым, дыхание сбивается. Откидываясь обратно на стул, Рей складывает руки перед собой на колени — всё молча, с открытым ртом, нахмуренными бровями, — и смотрит взглядом, кричащим О Боже! Свободное падение. Резкое — он Икар, чьи восковые крылья расплавились под сияющим, пылающим светом её невинной души. Насколько высокомерно полагать, что он может признаться в таком грехе женщине без родителей и ожидать, что она и дальше может заботиться о нём? — Оу, — в конце концов произносит Рей так мягко, что кровь, оглушающе стучащая в ушах, почти утихает. — У тебя есть… были… ты никогда не упоминал брата или сестру. Она запинается, как Кирилл понимает, и у него нет сил заставил её сказать хоть слово, да и сам он произнести ничего не может, когда Рей смотрит вот так — потеряно и смущённо. Её нижняя губа дрожит, но она вынуждает себя говорить дальше. — Это был… Люк сказал, что его сестра всё ещё жива, так что… это был твой отец. Не вопрос и не обвинение. Всего лишь факт, изложенный смиренным усталым тоном человека, только что осознавшего, что у неё было соглашение с чудовищем. — Да, — отвечает он. — Почему? Почему ты так… — Он стал информатором, — выпаливает Кирилл. Теперь с этим легко, когда он ошеломлён выражением ужаса на её лице, когда он упал с небес на землю, когда разговаривает с ней из болотной грязи. — Нам стали об этом докладывать. Сноук послал меня на это дело, чтоб я мог доказать свою верность. И потому что… он сказал, что я могу проявить милосердие и сделать всё быстро. Не всякий Вор поступил бы так с моим отцом. — Быстро, — повторяет она поражённо. — Просто… выстрелом. — А другие? Другие, м, Воры… — Тяжело сказать. У них точно нашлось бы много мучительных способов убийства, — говорит он, надеясь вопреки всему, что этого туманного объяснения хватит. — А, — Рей качает головой, будто пытаясь кивнуть — или не осознавая, что дрожит. — Почему ты не… — Что, попытался спасти его? — Кирилл не хочет поднимать голос, но так невольно происходит, без его желания. — Ты не… выбора нет вообще, Рей. Мне пришлось. — А что… с мамой? Она разве не, то есть, её мнение разве не имеет какой-то вес? Кирилл качает головой, пытаясь повлиять на то, чтоб эта мысль не задерживалась в его голове. Он смеётся, горько, очень сухо — безумная пародия на искренний смех. — Она не хотела иметь со мной дел. В последний раз я видел её в свой восемнадцатый день рождения. Она навестила меня в тюрьме, и знаешь, что мне сказала? Рей кусает губу, затем пожимает плечами. — Что не может меня спасти. Ты слишком далеко зашёл. Вот, что она сказала. Ещё добавила, что её положение теперь шаткое из-за напряжённых отношений Союзов и Америки, а у моего отца больше нет прежнего влияния. Сказала: прости, Бен, ты теперь сам по себе. Сказала, что не может меня понять и не поймёт никогда. Это была наша последняя встреча, Рей. Я был в тюрьме, я боялся за свою жизнь, я, сука, был ребёнком, я так глубоко пал, а… Он останавливает себя. Если не перестать сейчас же, вся грустная и безобразная история из него выплеснется, став избавлением от отравляющего страдания. Но в чём смысл? Рей и так знает почти всё. И она, возможно, не пялится, не оскорбляет, не плюёт ему в лицо, но и обожания в её взгляде больше нет. Она выглядит так же жалко, как он себя ощущает. Наверное, даже больше. — Милая… — пытается он сказать, смягчив тон. Но теперь его перебивает Рей. — Ясно, — говорит она, звуча уязвлённо. И вот как раз этого он ждал всё это время. Этого неуверенного тона, её бледного лица — это он заслужил. Но Кирилл всё равно поражен, как сильно это его задевает. Она продолжает: — Ладно. Я… поняла. Уверена, это… было… тяжело. Он кивает, глаза жжёт, в горле режет, живот тянет. Не уходи, не уходи, не уходи… Одна минута проходит в пытке, затем другая, затем ещё — накапливается между ними, как снежный ком, — они сидят в тишине. Рей мнёт нижнюю губу, взглядом обводя линии алой геометрической розы на скатерти. Её глаза прикованы к тому месту, не к его собственным глазам. В конце концов, она заговаривает: — Думаю… нам надо сегодня поехать в Вершинино. Я уже… я, вообще-то, по делу сюда приехала, Кирилл. — Да, — соглашается он, уныло кивая. — Конечно. Кирилл думал, что у них будет больше времени; из всех ожидаемых вопросов именно этот он не ожидал услышать так скоро — когда они прожили тут только две ночи. Ему надо кое-что объяснить Рей, рассказать, что он слышал насчёт сибирских деревень; что-то, что он откладывал в долгий ящик, не желая об этом думать, на что делал намёки в первый день знакомства, до того, как знал, как сильно в неё влюбится, но… Кирилл не понимает, как начать. Не может подобрать слов, и в глубине души знает: это оттого, что он уже принёс ей слишком много боли. Но ведь есть шанс, что слух окажется неправдой. Вершинино может оказаться одним в своём роде. Доподлинно ему неизвестно, и Рей не будет, пока они не поедут увидеть своими глазами. И, честно говоря, он искренне благодарен, что Рей всё ещё использует «мы», когда говорит о планах. Ещё немного она будет озарять его своим светом, и он примет его, хотя и может обжечься. Он примет всё, что она захочет ему дать. — Конечно, — повторяет он, когда она мягко похлопывает его по руке. Бледно улыбнувшись, как тогда в Вологде, и не глядя ему в глаза, она поднимается и уходит с кухни. — Всё, что пожелаешь, — говорит он в пустоту. Солнцевская, может, и дала ему встретить на своём пути Рей, одарила его потраченным с ней временем, но Кирилл знает, несмотря на свои бессмысленные мечты, что братва и заберёт её у него. Глядя в никуда, он думает про себя: вот, чего ты заслуживаешь. Такой твоя жизнь будет всегда.

***

Пробираясь через сугроб к Ладе, Рей чувствует желание обернуться. В глубине души она знает, что уже никогда не увидит больше этого места, так что хочет запечатлеть его, в последний раз. Сначала она вспоминает про камеру. Роется в рюкзаке, пока пальцы не нащупывают край фотоаппарата. Рей смотрит на Кирилла, который бесстрастно наблюдает за ней, его рука упирается в открытую дверь с водительской стороны. Она оглядывается на дачу. Если бы не сложные чувства к Кириллу и к его кровавой истории, можно было бы устроить ему тур по своим эмоциям, в той же манере, как и тот тур, который он ей организовал по достопримечательностям Ростова. Рей рассказала бы ему: здесь я в тебя влюбилась, в течение одного идеального дня. Здесь ты мне сделал так хорошо, что я аж расплакалась. Здесь я тебе доверилась. Здесь ты мне помог почувствовать себя сильной. Здесь я была счастливой. Здесь я позволила себе мечтать. Здесь я ощутила отчаяние. Здесь я… Ощутила надежду. Она щёлкает камерой, плотно прижавшись глазом к линзе, чтобы убедиться, что дача правильно вошла в кадр. Затем снова отворачивается и садится на пассажирское место. Когда уезжают, уже не смотрит больше назад.

***

Едва вернувшись к ближайшей деревенской дороге, вдвоём разворачивают и изучают карту, которую Рей отыскала в бардачке. Они уехали на запад куда дальше, чем ей казалось, и Рей полагает, что львиная доля их пути из Вологды в том страшном урагане была проделана благодаря свету луны и дальних фар. Ещё она приятно удивлена, услышав от Кирилла, который в волнении поджимает и выпячивает губы всё утро, что до Вершинино осталось ехать всего три часа. После этого они особо не разговаривают. Находится дорога на север, которая займет большую часть пути к озеру Кенозеро, на берегу которого и располагается деревня — точнее, едва не тонет в нём. Рей включает радио, до смерти желая хоть чем-то заполнить тяжёлую унылую тишину. Она переключает волны, пока не ловит насыщенную оркестровую музыку, и оставляет её, зная, что такое Кириллу нравится. Он рассеянно кивает в ответ на её выбор. Так или иначе, это подходящее музыкальное сопровождение: мрачная и угрюмая партия плачущих скрипок сменяется тревожными духовыми и гудящими барабанами — то, что надо, чтобы погрузиться в размышления. А Рей хочет поразмышлять — нет, жаждет — прямо сейчас. Потому что рассказ Кирилла, все ужасные детали его прошлого, татуировок, которые он раскрыл… Заставляют её дрожать. А почему, кстати? Она знает, что Кирилл преступник; с самой Вологды знает, что на его руках есть кровь. Какая ей разница, кому эта кровь принадлежит? Не играй в дурочку, думает Рей. Ты в курсе, какая разница. Это его отец. Его родной, блять, отец. Рей смотрит на Кирилла украдкой. Он молчалив, практически нем с того самого момента, как она оставила его на дачной кухне в одиночестве. А ей бы хотелось — ох, как хотелось — оказаться незрелой девочкой, которая легко простила бы его за всё, что он совершил, но ей больно… Его покрытые татуировками костяшки бледнеют от того, как он сжимает руль и коробку передач, зубы аж скрипят от того, как он их стиснул. Кирилл опять одет в чёрный деловой костюм. Он весь напряжён; практически согнувшись над рулём, он впивается взглядом в заснеженные леса, в шоссе, покрытое мелькающими перед глазами трещинами, в ясное небо. Как ты мог так поступить? Как ты мог убить родного отца? — размышляет Рей. - Каждый раз, когда я думаю, что знаю тебя, ты находишь способ меня удивить, уязвить, разбить мне сердце, при этом ничего плохого мне не делая. Рей хочет ненавидеть, Рей считает, что чистая ненависть к нему могла бы упростить тот безумный беспорядок, которым стала её жизнь. Гнусный убийца! — могла бы кричать она в его сторону. — Отцеубийца, чудовище! И разве не была бы права? По факту — да, была бы. А если говорить о чувствах? Рей поворачивается на своём месте и рассматривает Кирилла. Бена — она видит в нем призрак угрюмого мальчика Вениамина, в хмурой бледности сурового лица. Она серьёзно изучает его. Он нервно пронзает её взглядом, потом смотрит обратно на дорогу. Не отводя оттуда взгляда, делает музыку погромче. А Рей беззастенчиво смотрит дальше. Как ты в это превратился? — хочет спросить она. — Как ты мог позволить этому миру — какому-то там Сноуку — заставить взять на себя эту роль? И, конечно: почему ты не дождался, пока я тебя найду? Затем, наконец, вспоминается то, что скручивает ей живот, вызывает в черепе пульсирующее, колотящее чувство вины: почему я не ненавижу тебя? Тебя, которого нельзя назвать бесспорно хорошим человеком? Тебя, согрешившего так сильно? Разве не должна я любить только хороших людей? Что говорит о ней отсутствие ненависти к нему, убившему собственного отца? Она прячется от этой мысли — слишком сырой, слишком близкой к мозжечку. Ты злодей или просто пытаешься выжить? Если оказаться зажатым в углу — настоящем или воображаемом, — есть ли вообще разница? Лучше позволить себе стать мучеником своего отчаяния, стать съеденным заживо, или процветать с помощью несладких намерений? И опять же, ad nauseum: как ты мог так поступить? Она продолжает бороться с собой. Заботится о нём, а он наделал плохих дел. Может она такие дела простить? Могла бы она совершить такое? Рей думает, что не совершила бы, но как в этом можно быть уверенной? Может, совершила бы. Она злилась на мать, которая притащила её в чужую страну, а потом умерла; кучу раз злилась. Кто знает? Так она и думает об одном и том же. Проходит час, другой. Затем они сворачивают с северной дороги на ту, которая ведёт на запад. В конце концов они заезжают на узкую вершину очередного холма, и вдалеке, между сосновыми долинами, она видит, вспоминая название с их карты, переведённой Кириллом — плоский белоснежный простор Кенозера, растянувшийся перед ними на милю. Теперь недолго осталось, думает она, ощущая, как ворочается в груди тревожное беспокойство. Предвкушение почти затмевает её страдания по поводу Кирилловских откровений. Почти. Продвигаются. Мчатся без остановки, преследуя прошлое: его — целый спектр насилия, её — неуловимую тень.

***

Кирилл чувствует кислый вкус обречённости, пока они едут по дороге рядом с берегом, направляясь на север к Вершинино. После каждой преодолённой деревни предчувствие обостряется, пока он не превращается в один сплошной нерв. Рей мертвецки тиха, стоически оглядывает виды вокруг, что только сильнее грызёт Кирилла. Каждая деревня — ничего, кроме нескольких дворов, некоторые сёла размером с маленький городок — и всё равно находятся в глубочайшем упадке. Провалы в крыше, побитые окна, обшарпанные двери, срывающиеся с петель, тёмные сени, похожие на хищные пасти, еле стоящие церкви с падающими, гниющими часовнями. И ни одной души вокруг. Всё заброшено, пусто. Призрачные руины. Наконец, они доезжают до маленького сонного Вершинино, которое встречает их иначе, и одновременно так же: несколько десятков деревянных домов расположены в два аккуратных ряда между подножием холмика и берегом Кенозера. Дома причудливые: всячески украшены в весёлых тонах, с расписными окнами и орнаментами под крышей. Все построено из брёвен, за прошедшие года выцветших до серого цвета. Вокруг ни следа техники или индустриализации. Ничего тебя не ждёт на великом севере. Точнее, нас обоих тут ничего не ждёт. Леса да деревни, думает он. Они едут по извилистой колее, которая тут вместо главной дороги. Едут медленно — ранние лучи полуденного солнца топят слой льда на дороге, создавая слякоть, коварную для лысой резины Лады. Из нескольких печных труб поднимается дым, но, несмотря на неплохую погоду, снаружи не видно играющих детей, семейных работяг, сплетников и просто гуляк, никакого пасущегося скота… Ничего, ничего, ничего. Может, это просто из-за зимы, лжёт Кирилл самому себе. Он опасливо глядит украдкой на Рей, затем снова отводит глаза. Она хмурится, суровая, он предполагает: ей требуется время, чтобы осознать увиденное. Ирочка, я пытался тебе сказать. Но Кирилл знает, что надо было пытаться лучше, потому что невзначай брошенное замечание едва ли считается за попытку. Он вообще не должен был привозить её сюда. До него доходили новости о северных деревнях, небрежно обсуждаемые среди заключённых — провальная экономика восьмидесятых оставила эти места беззащитными и бесправными. Здесь негде больше было работать, кроме как на железной дороге или лесоповале, потому что распад Советского Союза лишил сёла государственной поддержки, необходимой колхозам, и жители очаровательных деревень, раньше ценившиеся за трудолюбие и доброту, были вынуждены массово мигрировать в города… Когда они доезжают до конца деревни — за пять минут, в общей сложности, — Кирилл полагает, что наивно было надеяться на другой порядок в Вершинино. Ну ты и дурак, думает он. Но Кирилл всё равно поражён тем странным обстоятельством, что дома здесь обустроены, в отличие от соседних сел. На этих краска яркая и свежая; нетронутые окна все закрыты ставнями или зашторены, крыши под шапками снега на проваливаются. У каждого дома вручную расписано крыльцо. Кто-то определённо поддерживает здесь жизнь. — Что теперь? — спрашивает Рей, когда он паркует Ладу на обочине. Её голос напряжённый и тонкий — глядя на нее, Кирилл видит сжатые в тонкую линию губы. — Пойдём пешком. Где дым из труб идёт, туда и постучимся. Поговорим с кем-нибудь, — отвечает он так спокойно, как только может. Рей должна понимать, что здесь что-то не так — она же не слепая. Но тогда приходится думать о масштабе её опасений, если уж она действительно осознаёт реалии страны, в которую приехала. Ему кажется, что осуждать за незнание он её не будет — сам сомневается, что полностью понимает, чем стала Россия. Он ловит себя на том, что никакими словами не может выразить сожаление по поводу того, что привез её сюда, в забытую даль. Так что остается выбрать безмолвие с надеждой, что она поймёт его своим привычным способом — с присущей ей противоестественной интуицией. Пробираясь через сугробы, они слышат только своё дыхание, отдалённый насмешливый крик ворон и беспрерывный лай собаки неподалёку. Добравшись до первого дома, из трубы которого валит дым, Кирилл сутулится, затем стучит в жёлтую дверь. И только после замечает рядом с дверью знак — надпись на русском. Чувство обречённости становится больше, чем просто чувством — запоздавшим выводом. Потому что, читая кириллические буквы, он видит: Кенозерский Национальный Парк. Как только Кирилл поворачивается к Рей, мысленно хватаясь за любую идею, как объяснить всё, дверь открывается. На пороге стоит коренастый мужчина средних лет в толстом шерстяном свитере и вельветовых штанах, заляпанных грязью. — Да? За разрешением пришли? — спрашивает он хриплым тоном с сильным сибирским акцентом. — Нет, мы… ищем здешних жильцов. Тех, кто жил тут в шестидесятых-семидесятых, — отвечает Кирилл. Поверх плеча мужчины он смотрит на обстановку дома: один центральный зал, заполненный сплошь шкафами с бумагами, несколько столов и собранные наборы для выживания в зимнем лесу. Никакого признака домашнего уюта. Мужик заливается грубым лающим смехом. — Да никого тут не осталось. Все, кто тут зимой живёт, работают на парк, а те, кто родился здесь или помнит свою здешнюю жизнь, к детям уехали, в Плесецк али в Архангельск. Кирилл краем глаза поглядывает на Рей — она не понимает речи мужчины, но тоже смотрит через его плечо, также видя, что это здание больше офис, но точно не дом. И счастливой она не выглядит. Блять. — Кирилл, — произносит она. — В чём дело? Мужик ухмыляется, закручивая кверху свои колючие седые усы и обнажая полный ряд белоснежных зубов. — Американка, а? Хороша. — А где жильцов этих найти можно? В этих городах? — спрашивает Кирилл, сразу же решив игнорировать то, как мужик лыбится при виде симпатичного личика Рей. Если бы нам не была жутко нужна твоя помощь, я бы тебя за это грохнул. Он пожимает крепкими плечами. — Не могу знать. В Архангельске, может, какие-то сведения о них есть. Но вряд ли. — Кирилл, — Рей уже проявляет нетерпеливость. Его отчаяние кипит на маленьком яростном пламени; глубоко вздохнув, он стойко не смотрит ей в лицо, Рей тянет его за рукав пиджака, тоже начиная беспокоиться. Его кулаки сжаты, челюсть ноет от того, как он стискивал зубы всё утро. — Должен же кто-то быть, — настаивает Кирилл, слыша, что даже для самого себя он звучит жалко и психованно. — Ты подумай получше. Она, — он кивает в сторону Рей, — родом отсюда. Мать ребенком перевезла её в Америку. Она свою семью ищет. Так что… Он наклоняется, чтобы глазами быть с мужиком на одном уровне, и рычит: — Как насчёт взять минутку и поискать, то есть поискать, что-то в своей тупой, нахуй, башке? А потом сообщить ей приятные новости, а? С этим он поднимает руку и обнимает Рей. Она встревоженно пищит, когда Кирилл притягивает её к себе вплотную, но маневр срабатывает им на пользу, когда на его руке, доставшей до её ключицы, становится хорошо видно татуировки. — А, — бормочет мужик, и его румяные рябые щеки бледнеют. — Да я… Я щас… Тут, тут должен быть, э… Упёршись ему в грудь, Рей шепчет едва слышно: — Кирилл, какого хуя? — Священник! Кирилл ведёт бровью, прищуривается и ждёт, когда запуганный мужчина сформулирует мысль до конца. — Вдовец, Отец Зосим. Он родился в соседнем селе, но как женился на здешней, то сюда переехал в пятидесятых, кажись. Он… он живёт на холме, в хижине за церковью Святого Николая. Мужик указывает трясущимся пальцем в направлении покатого холма за деревней. На вершине стоит часовня, деревянная церковь серебрится в сияющем снеге. Её грушевидный шпиль, очищенный от меди, служит украшением, светясь потусторонней, переливающейся зеленью. Леса и церкви. — Ну, — хвалит Кирилл, — нихера же сложного, правда?

***

Они находят высокого худого монаха внутри часовни. Он с обожанием вытирает пыль с ветхих позолоченных икон, свисающих от потолка до пола с иконостаса — простых деревянных ворот, отделяющих неф от алтаря. Священник хмурится, увидев непокрытую голову Рей и забитые руки Кирилла, но когда слышит, что они ищут информацию о деревне, его морщинистое лицо сразу светлеет. — Всю территорию признали Национальным Парком в девяносто первом, — говорит он, поглаживая рыхлую седую бороду. — Повезло мне пережить репрессии при Хрущёве и Андропове. Нас из виду упускали, все дороги к нам забыли, но докладчики были повсюду. Нельзя перебдеть. Частенько бывало, что молиться приходилось тайно, в домах тех, кто слово Божье ещё хранил в своём сердце. — Что он говорит? — шепчет Рей, от дыхания которой в морозном воздухе появляется белый пар. — Он здесь уже долго живёт, — отвечает Кирилл себе под нос. Священник одаривает Рей вопросительным взглядом, затем продолжает: — Когда-то тут всё процветало. Мы процветали, хоть климат и суровый. Но всё пошло крахом, так ведь? Нам тоже досталось. Жена моя к Богу отошла, дети в города разъехались — только церковь у меня и осталась, да и ту едва смогли спасти от взбесившихся властей. — Что он говорит? — Рей дёргается, шаркает ногами и глазеет на неф — в православной церкви не ставят лавки. Плоский деревянный потолок восходит к скромному восьмиугольному куполу над алтарем, каждая панель купола украшена изображением святого в красном одеянии и ореоле на бирюзовом фоне. Это добавляет немного красок строгому и холодному интерьеру. — Просто бредит, — отвечает ей Кирилл, вежливо кивая на священника. — Отец Зосим, — начинает он, но монах продолжает, не обращая внимания. — Тяжело жилось, но выжили. Бывало даже, что счастливы были. О, раньше, наверное, было даже лучше. Свободными не были, а сейчас разве свободны? В тайге остались все наши церкви, города украли наших прихожан. А дома их под музеи отдали! Подумать только. Приходите все, посмотрите, как сибиряки-крестьяне и простые работяги раньше жили. — Он что-то про музей сказал? — спрашивает Рей, а монах поёт старую песнь. — Нет свободы теперь, выбор дали. Но, боюсь, никто Вершинино не выберет. Теперь у нас тут только работники парка, да туристы, — сокрушается он. Его замутнённые голубые глаза останавливаются на Рей. — Хотя, американских туристов много я тут не видал. — Она здесь родилась, — объясняет Кирилл. — В её свидетельстве о рождении указана эта деревня. — Правда? — удивляется священник. — Как тебя зовут, дитя? Где ты родилась? Где выросла? — Кирилл, что он спрашивает? Лицо Зосима сразу приобретает недовольное выражение. — Она совсем не говорит по-русски? Кирилл сдерживает очень сильный порыв закатить глаза перед пошатывающимся стариком. Оглянувшись на Рей, он переводит: — Покажи ему своё свидетельство о рождении. Рей бережно вытаскивает из кармана сложенную бумагу, снимает с неё файлик и передает Зосиму. Он щурится и долго-долго разглядывает, затем поднимает взгляд, изучая Кирилла, потом снова смотрит на Рей. — Ирина Имярек, — он качает головой. — Без отчества. Сука, думает Кирилл. Он резко забирает у священника свидетельство, изучает содержимое сам. Впервые, вообще-то, его читает. Ёбаный в рот. — Ты сам всё понимаешь, сын мой, — тяжело вздыхает Зосим. — Что я могу ей сказать? Кем бы не была её мать, она не хотела официально регистрировать девочку, если дала ей такое имя. — Твою мать звали Дездемона? — спрашивает Кирилл у Рей. Зосим прав. Это необычное имя, нерусское, а Имярек — местный шаблон. Она пожимает плечами и тревожно кивает. Кирилл делает вздох. — Когда она приехала в Штаты, на какую фамилию сделала твои документы? — Смит, — шепчет она. Пиздец. — Кирилл? — Не помните хоть кого-нибудь, кто был здесь в семьдесят первом? — продолжает Кирилл, отдав ей свидетельство и обращаясь снова к Зосиму. Боже, молится он про себя, глазами бегая от одного святого к другому. Не вынуждай ранить её вот так, дважды за день. — Тут были приезжие время от времени. Я записей не вел, и никакую Дездемону не помню. Кем бы она ни была, соврала она. Нам или государству. Наверное, всем, — фыркает священник. — А что про семьдесят первый год? Не помните, как приехала женщина, родила и уехала? — левый глаз Кирилла начинает дёргаться, мышцы под кожей сокращаются так аритмично, что ощущения уже граничат с болью. Зосим пожимает плечами, такой же растерянный, как и Кирилл. — Не помню. — Отец Зосим, — говорит Кирилл, — вы по-английски умеете разговаривать? — Нет, сын мой, я уж точно не говорю, — отвечает Зосим, почти обиженный таким предположением. Тогда от вас нет никакой пользы. — Спасибо вам… за помощь. Я… я должен ей сказать. Всё это, — говорит он. Зосим кивает, бросает последний недоумённый, пытливый взгляд на Рей и возвращается к иконам. — Ирочка, — начинает он кротко, боязливо. Берет её за руки, и спасибо богам, что она разрешает. Её пальцы бледные от холода, он подносит их ко рту, чтоб подышать на них, прикрыв глаза. Я не могу так поступить с тобой. — Скажи мне уже, — бормочет она. — Знаю, что ничего хорошего, уж это я хотя бы понимаю. — Он не… — Кирилл открывает рот, подначивая себя сказать правду, ранить её попаданием в тупик, но прежде, чем он может подобрать слова, она опережает его. — Он не помнит, ага? — спрашивает Рей, кивая на отца Зосима. — Здесь… В этой деревне никого нет. Как и в тех остальных. Нет никого, кто знает её. Люк сказал мне — Имярек это то же самое, что и Джон Доу. Мне никогда ничего о ней не узнать, так ведь? — Могут найтись другие, Ирочка. Он просто старик, откуда нам знать, хорошая ли у него пам… — пытается сказать он, но всё зря, она разражается перед ним криком. — Музей. Это… это монах сказал. Это музей, Кирилл? Что здесь музей вообще? — её истончившийся голос срывается в холодном, как склеп, нефе. Кирилл прочищает горло. — Вся… вся деревня. Это… национальный парк и… музей. — Тогда… здесь… здесь мне нечего искать, — вздыхает она, поражённая, шатающаяся. Кирилл получает шанс первым увидеть тот момент, когда Рей решает, что с неё хватит. На её лице пролегает тень, как скользящая маска, и она вырывает свои руки из его ладоней. Трясёт головой, черты её лица окаменели, плечи напряглись, она разворачивается на пятках и почти бежит к выходу. — Рей! — зовёт он, но она уже на полпути к двери.

***

Он догоняет Рей в нескольких шагах от нижних ступеней и снова тянется к её рукам. — Не тронь! — рычит она. Он, словно укушенный, отшатывается и наблюдает горящим взглядом, едва дыша, как она топает вниз, идёт, несётся между домами, дальше к берегу Кенозера. Кирилл следует за ней на расстоянии. Она делает по нему шаги — по широкой ледяной степи, чьи далёкие края окаймлены лесом и настолько погружены в снег, что невозможно сказать, где заканчивается вода и начинается берег. Идя за ней, Кирилл не может видеть её лица. Только напряжённые плечи в куртке-бомбере. Только странный, роботизированный шаг по снегу. Только локти, остро выступающие из худой фигурки, с ладонями глубоко в карманах. Только опущенную голову. За ними осталось Вершинино — или то, во что оно превратилось. Перед ними только замёрзшее озеро, глубокие сугробы, тихий лес и гнетуще ясное небо, плывущее над головами. Рей останавливается, казалось бы, наугад, и Кирилл тоже останавливается. А потом… Она кричит, падая на колени — будто обязана вытащить из себя этот страшный, яростный звук, гудящий в ней с головы до ног. Этот леденящий душу крик спугивает в воздух ближайшую стаю недобрых ворон. На той стороне озера из-за деревьев показывается олень, с тревожным любопытством наблюдая за Рей. Безмятежность зимнего мира разрушена пронизывающим воплем. Когда она прекращает, чтобы набрать воздуха, Кирилл вздрагивает, вздыхая с ней в унисон. Эхо от её крика ещё звенит в ясном полудне — а, может, только у него в ушах. Рей дышит тяжело, утопая коленями в снегу, сворачиваясь всем телом на них — сжимается опять, одинокая — и чего Кириллу хочется больше всего на целом свете, так это подхватить её на руки и унести подальше от этого всего… Но он осознаёт, в этот сумасшедший момент, что понятия не имеет, чего хочет она. Следующий крик не столько добровольное выражение чувств, сколько высокий писклявый вопль, вырванный у неё из груди — прелюдия к слезам. Кирилл опять вздрагивает, но не трогается с места.

***

Есть ощущение, оседающее на дне живота, когда воля судьбы оборачивается против тебя. Все начинается с резкого рывка, будто кто-то накручивает твои кишки на кулак и с силой дёргает. Однако этому нет конца — мучение продолжается. Иногда оно ощущается вторично: внутри всё крутит, бурлит, будто ты съел перезрелый фрукт. Иногда бывает хуже: боль острая, колющая — мучение морально невыносимо и тело, дабы разделить это бремя, переносит страдания и на физический уровень. Рей пока на стадии накрученных на кулак кишок. Она плачет, но это вызвано не простой печалью. Рей выше этого. Её слезы идут от ярости, ярость от невозможности словами выразить бездну своего разочарования, горечь сжимающегося сердца. Музей? Сраный музей. Вся дорога, всё, что Рей преодолела ради прибытия сюда — а место её появления на свет стало выставкой ушедшей России, которая однажды, может, и вовсе исчезнет с лица земли. А Дездемона — настоящее имя матери? Хотела ли она меня? Любила ли? Что её заставило бежать? — думает она в истерике. — Знал ли меня мой отец? Видел ли вообще? Жив ли он, ищет ли меня, а вдруг он в этот момент в Нью-Йорке… — Рей. А ты, думает она, бросая в него мрачный взгляд. У тебя был отец, и ты убил его. И мать твоя жива. Ты выбрал сам это горе, а не оно выбрало тебя. Ты все-таки на меня не похож. Он указывает на Ладу, всё ещё припаркованную там же, где её и оставили — на окраине деревни. Рей едва ли может разглядеть её, стоящую на обочине и выкрашенную в отвратительный болотный, блестящий в лучах полуденного солнца. Она кивает, но не может поднять на Кирилла глаза. Возвращение в машину сопровождено молчанием, как и все утренние дела. Рей вяло бредёт на давно онемевших ногах, Кирилл следует за ней. Он не пытается утешить красивой ложью и нежными поцелуями, и за это она… не уверена: благодарна или обижена. Благодарна, решает она. Не хочу, чтобы меня когда-нибудь ещё трогали. Хочу быть такой же жёсткой и сильной, как это озеро — такой же ледяной. И всё же — губа дрожит, вырывается рваный вздох, — когда они садятся в Ладу и сидят здесь в суровой, но хрупкой тишине, он протягивает ей руку и Рей принимает её. — Милая, — вздыхает он, и всё летит к чертям. Она опять ревёт, в этот раз некрасиво: всё в соплях, из горла вырываются адские звуки, тело трясётся. — Давай, — указывает он, притягивая её к себе. Отодвигает сидение назад достаточно для того, чтобы она могла свернуться между его грудью и рулём. — Милая, давай сюда. Она залезает на его колени — ершистая, разрываемая собственными мыслями, они её поедом едят, но Боже, как же ей это было необходимо — его руки вокруг себя. Он даёт всё, что ей нужно, притягивает ближе. Окутанная его объятиями, Рей всхлипывает, теряя остатки бессмысленных мечтаний. Дура ты, думает она. Его грудь вздымается и опускается неровно, беспорядочно. Когда Рей поднимает лицо от его шеи, в которой пряталась, его глаза налиты кровью, губы поджаты, желваки играют, потому что он прикусывает внутреннюю сторону щеки. Она кладёт руки ему на грудь. Под ладонями словно камень, покрытый слоями одежды — ощущается что-то. Искра чего-то, что осталось между ними. Настолько яркая, что отрицать невозможно. Рей усаживается так, чтоб оседлать Кирилла, ногами касаясь обоих его бёдер. Она ведёт руками вверх, к его шее, держит его за горло — слегка давит пальцами на Адамово яблоко. Если сожмёт посильнее, перекроет ему воздух, лишит кислорода. Она не сжимает. Зрачки Кирилла расширены. Сквозь его штаны и свои джинсы Рей чувствует его стояк. Приоткрыв рот, он резко и путанно вздыхает. Ему это нравится, думает она. Может, и мне тоже. Когда Кирилл делал это с ней, ощущалась любовь и ревность. Эти мотивы Рей ещё как-то понимает. Теперь, без сомнений зная, что она никто из ниоткуда, ничья — Рей горит позывом чем-то овладеть. Её пальцы дёргаются от этого, её промежность зудит. Она хочет владеть этим мужчиной, хочет, чтобы он принял всю её нужду, жадную и цепкую, и позволил ей поглотить его целиком. Но ты не можешь, забыла? Кое-кто успел раньше тебя. — Почему? Почему ты убил своего отца? — спрашивает она. Может, у него нет слов, нет ответа. В любом случае, он не говорит ни слова — пялится на неё этими мудрыми драгоценными глазами. — Ты не любил его? Или он не любил тебя? — вопрошает она, и ненавидит — ненавидит — то, как ломается её голос. — Любил, — вздыхает он. — Почему у меня нет мамы и папы? Я бы никогда не навредила им. Я была бы хорошей дочкой, — блеет она. — Если бы кто-то просто, блять, меня любил, я была бы хорошей… Ох, и опять слёзы. Она не может их остановить, нет сил даже пытаться. — Хорошей, я была бы хорошей… — теперь она бормочет только это, отпуская его горло, закрывая руками лицо. — Да, — выдыхает он. — Да. Всё, что у меня было — это должно было быть твоим. Ты бы столько всего могла сделать. Ты была бы лучше меня — ты и так лучше меня. Но это не помогает, только ухудшает сильную пульсирующую боль, слёзы мешают видеть — она просто хочет найти что-то, хоть что-нибудь, подобие ответа на мигающие, как неоновые вывески, вопросы, неужели она многого просит? Ты уже нашла ответы, шепчет мрачный голос из глубины души. У тебя нет родителей, нет родины. Твоё наследие — опечатанные государством руины для туристов, глазеющих на далекий рудимент России, на её забытое прошлое. Его руки твердо лежат на её спине, крепко держат, впечатывая себя в её тело и душу, даже через кожу бомбера. Они рисуют широкие полосы тепла сверху вниз по спине, по лопаткам, по пояснице. Когда Рей поднимает глаза, то видит его лицо, помятое, скорбное, и по его щекам текут слёзы… — Прости, — квакает она. — Не извиняйся, я понимаю, — бормочет он. — Я сделал тебе больно. — Мир сделал мне больно… и продолжает делать это всё время, Кирилл, — отвечает она. — Но я — часть мира. Все вещи, которые я сделал или не сделал — не могу перестать причинять тебе боль. Он выглядит таким же разбитым, какой она себя чувствует. Наверное, даже больше. Рей этому поражается — тому, как остро он сопереживет её страданиям. — Это последнее, что я захотел бы сделать, — продолжает он. — Не знаю, как всё исправить. Рей вздыхает. О, от тебя мне добра не ждать. Те вещи, которые я из-за тебя вожделею — они плохие, ничего хорошего в них быть не может. — Просто обними меня, — просит она, двигаясь навстречу, чтобы уткнуться лицом в его шею, вдохнуть его и попытаться забыть… Но мне это нужно. Ты мне нужен.

***

В бездушной, необставленной комнате грязного хостела на окраине Плесецка Рей и Кирилл теснятся на единственной узкой кровати. Единственный свет — лунный, струящийся через погнутые пластиковые жалюзи. Они не разговаривают. И не разговаривали все три часа, пока ехали из Вершинино. Что тут говорить? Рей вымотана, её истощение всеохватывающе, в её теле не осталось места словам. Никто не делится историями, не успокаивает обещаниями, нет предварительных ласок, никаких попыток взаимодействовать… Они не обсуждают будущее. Не говорят даже о завтрашнем дне. Это животное удобство — ощущение тёплого тела, обнимающего твоё и напоминающего, что несмотря на агонию, ты всё ещё здесь. Рука Кирилла, лежащая на талии, тяжёлая и неподвижная. Его ноги как крепкие корни — переплелись с её ногами, держа на месте. Его голова лежит на подушке позади её головы, так близко, что каждый вздох отдаётся ветерком ей в загривок. Он просто напевает ласковые русские колыбельные, слова едва можно разобрать — просто мычание на ухо. Поёт с любовью — раскатистый тёплый баритон проникает в поры, в расщелины расколотой души, которую раскроил сегодняшний день. Между ними есть что-то. — Я так устала, — вздыхает она. Слёз уже не осталось, только полая, пробирающая до костей усталость, возникшая от опустошающих рыданий. Рей хорошо с этим знакома. — Я знаю, — отвечает он спустя короткую паузу. Его тон нежный и мягкий. Он пытается помочь, хотя бы вот так. Но Рей думает, что, может, помощи от этой боли нет — ни от Кирилла, ни от кого-либо ещё. — Рей, — говорит он, приподнимаясь на локте. Осторожно тянется к её подбородку, приподнимает её лицо с подушки и наклоняется к нему, пока их глаза не оказываются на одном уровне. — В лоб целовать — заботу стереть. В лоб целую. Он оставляет аккуратной поцелуй на лбу, его тёмные глаза сияют в восковом свете луны. Рей закрывает глаза, в том числе и на чувства, которые видит в его взгляде. — В глаза целовать — бессонницу снять. В глаза целую. Она слышит его бормотание, а потом чувствует мягкое прикосновение его губ сначала к правому веку, а потом к левому. — В губы целовать — водой напоить. В губы целую. Она чувствует шероховатое поглаживание его пальца по своей нижней губе — немой вопрос. Она едва кивает, не открывая глаз. И это прикосновение его губ не похоже ни на удар током, как от первого поцелуя, ни на безграничное Инферно прошлой ночи — это изящество, ласка и сострадание. Прочистив горло, он продолжает: — В лоб целовать — память стереть. В лоб целую. И снова касание губ, но у брови. — Спи, Ирочка, — говорит он, отпуская её подбородок. Она возвращается обратно в своё тело. Но Рей не думает, что может отдохнуть от неустанных мыслей — не думает, что сможет уснуть. Тем не менее, спустя минуты её разум становится как чистый лист, тело ослабевает — она понимает, что всё же поспать сможет. И засыпает.