пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Следующим утром они не занимаются любовью. Это не значит, что они холодные и отстраненные, не ворочаются, переплетаясь конечностями, на узкой койке. Но Кирилл просыпается, чувствуя на губах горечь строк старого стихотворения, и такое же предчувствие ещё стучит в висках. Рей скорбит. Её печаль ранит его, и наоборот — боль, которую они разделяют, наполняет утренний свет меланхолией. Она не отталкивает его, когда он касается её губ своими. И не останавливает, когда следом за ней он идёт в общую ванную — более того, она закрывает за ними дверь и тянет его под душ к себе. Как прекрасно было бы, если бы их обоих волновал только слабый напор воды или её прохладная температура, но это всё ещё прекрасное тело Рей стоит рядом под еле тёплыми струями, она всё ещё позволяет себя касаться, и он всё ещё пробегает прикосновениями рук по её скользкой гладкой коже. Они не занимаются любовью. Не трахаются. Едва ли целуются — лишь несколько раз касаются губами кожи друг друга, будто бы боятся потворствовать желаниям, слишком заняты запоминанием чувства близости, чтобы приступать к сексу. Но они прикасаются. Его ладони плотно прилегают к её спине, её лежат на его руках, ноги Рей стоят между его ног, — тонкие и костлявые, маленькие в сравнении с ним, — её щека покоится на его груди, глаза прикрыты, пока они качаются вместе. Кирилл думает, что в жизни Рей, о которой он так мало знает, прикосновений было так немного, что она теперь не может отказать ему в этой привилегии, даже если винит его во всём, что произошло. Он об этом размышляет, мусолит в голове с самого Вершинино. Вообще-то, должен бы спросить её: Я виноват? Если виноват, сможешь ли ты меня простить? И если можешь простить за те мои поступки, которые случайно задели тебя, сможешь ли за те, которые тебя не касались? Может ли она, никогда не знавшая своего отца, простить его, убившего своего? А может ли простить невинные жизни, отнятые им, если он встанет на колени и будет умолять? Он её не спрашивает. И всё то время, что он не спрашивает, она и не может дать ответ. А потому они ещё существуют — в этом затуманенном сне. — Кофе будешь? — спрашивает он, когда они заканчивают одеваться, потому что так они беседовали раньше, и логично продолжить в том же духе, чтобы растянуть происходящее ещё ненадолго, чтобы он мог выиграть больше времени… — Буду, — отвечает она хрипло и сурово. Дай мне поглотить твою боль. Отдай её мне. Дай взвалить её на себя, а в обмен вытащи меня из ада, который я сам же и создал… Они въезжают в центр Плесецка, желая позавтракать, и останавливаются в замызганной прокуренной забегаловке рядом с железнодорожным вокзалом. При их появлении в дверях к ним обращается каждый ожесточённый или уставший взгляд. Здесь нет окон и стульев, только горстка стоек до локтя, на которые опираются посетители сплошь мужского пола. Слушая угрюмые приглушённые разговоры, Кирилл узнает в мужчинах инженеров и работников станции, которые проводят обеденный перерыв, попивая кофе и готовясь к тяжелой второй половине дня. Их угрюмые дружные взоры для Кирилла подобны последнему всплеску холодной воды в лицо; внезапно, уставившись на седых мужиков в ответ, он вспоминает о том, что его усиленно разыскивают. Держа руку на маленькой спине Рей, он ведёт её к кассе, заказывает два растворимых кофе, и когда пугливый старик-кассир подаёт им пластиковые стаканчики, они идут к свободному столику в самом дальнем и самом тёмном углу. Кирилл безмолвно вынуждает Рей встать спиной к остальным, чтобы она не видела, как на неё глазеют, а он мог следить за дверью. Рей морщит лицо после первого глотка водянистой жижи, затем высыпает в стаканчик аж два пакетика сахара, чтобы приглушить горечь. Кирилл весело фыркает при виде на это, Рей ему в ответ слегка улыбается. Может, всё ещё образуется. Может, мы переживём вчерашние откровения. Может, для нас это не конец. — Рей… — начинает он, затем делает паузу, потому что на входе кое-что замечает. Его навязчивое желание спиной упереться в стену, а лицом встать к дверям оправдало себя. Оно обеспечило ему дополнительные десять секунд, чтобы успеть оправиться от полного, абсолютного шока, потому что через порог переступает… Иван Иванович Сноук. Пиздец. Сноук ухмыляется ему мерзко, пошло, победоносно. В этих тонких губах, серых, натянутых от улыбки щеках, в глазах, столь бледных, что они будто просвечивают в полумраке и сигаретном дыму — Кирилл слышит послание, громкое и чёткое. Попался. Он смотрит, парализованный от ужаса, как взгляд Сноука скользит по её обтянутым джинсами длинным ногам, затем по её упругому заду, и поднимается до самого затылка непокрытой головы. — Кирилл? Всё нор… Ты в порядке? — спрашивает она, глядя во все глаза. Он полагает, что выражение её лица отражает его собственное. А в его разуме царит буря. Мысли с грохотом сталкиваются, как корабли в море, угодившие в шторм, и так ожесточённо, что он не может ни слова сформулировать. Скажи что-нибудь, дебил, уведи её отсюда, не дай Сноуку к ней приблизиться… Впрочем, уже поздно. Он обречён, обречён, как и до этого был. Сноук приближается к их столику, кривя губы в ухмылке, и будто смакует выражение лица Кирилла… А Кирилл в этот момент крутит в голове свою судьбу: что он родился обречённым, обречённым и умрёт. Все кончено. Кончено, кончено, кончено. — Ну, не могу поверить своим глазам, — говорит Сноук, подкрадываясь к Рей, и опираясь острыми, как спицы, локтями — выпирающими даже через толстое шерстяное пальто — на стойку рядом с ней. — Я ужасно волновался о тебе, Кирилл Рен. Каждое едкое слово пропитано намёками. Он упирается на локоть и наклоняется всей своей высокой костлявой фигурой к Рей, снова разглядывая её. — А что это у нас здесь? — спрашивает Сноук, оглаживая тощим пальцем руку Рей по всей длине. Она вздрагивает, плотно сжав губы, но не отрывает от Кирилла взгляда. Ей хватает ума молчать, хотя в глазах и читается паника, а венка на шее бешено стучит. Рей напугана — может, повторяет за ним, а может и потому, что знает, кто перед ней; ему следует сохранять спокойствие, включить ради неё голову, но из-за дикой паники он замер… — Кофе, — отвечает Кирилл, изображая из себя дурачка. — Мы ждали, когда ты объявишься, — говорит Сноук, оставляя это без внимания. — Сидели, ждали тебя в Вологде. Ну ты и насорил, Рен. Неряха настоящий — что в рюмочной, что в отеле, а потом ещё и оставил свою без труда разыскиваемую машину, чтоб тебя спалил владелец той развалюхи, которую ты угнал. Неряха ты, неряха. Он сообщил в местный участок, а там, конечно, работал один мой старый товарищ… Он наклоняется и, как может догадаться Кирилл, нюхает Рей. Её это отвращает так же, как и Кирилла. Боже, это противоестественно. Масленица, Василиса, волчонок мой, милая моя девочка, что я наделал, что я наделал? — Мы все так… волновались, — выдыхает Сноук. Его рука, как у Кощея, ложится сверху на ладошку Рей, и Кирилл не может винить её за тихий скулёж в знак протеста. Он тоже хочет скулить. Он хочет схватить её — и ноги в руки. Но Сноук не закончил. — Все, то бишь все, Рен, искали ту Ладу. Тамбовские в том числе. Я вставил за тебя словечко и пообещал жирный навар тому, кто её найдёт. Я тебе никогда не говорил, что я архангельский? У меня много связей в этой области. И ты разве не знал? Ночью мне позвонил очень обеспокоенный хозяин отеля в Плесецке и сказал, что к нему въехали страшный мужчина со шрамом и очаровательное юное создание, приехавшие на той самой машине… — Отец, я могу объяснить… — Цыц, — шикнул Сноук. — Я не договорил. Я всю ночь сюда ехал, Рен. Не перебивай меня. Рей выглядела так, будто едва сдерживает слёзы. Её взгляд метался от Кирилла к руке, сжатой в тисках Сноука. — Что ж, мальчик мой, четыре года — большой срок. И ты себя хорошо вёл в тюрьме, хорошо нам служил. Это я не забыл. И… — Сноук прерывается, чтобы облизнуться, сверля взглядом грудь Рей под свитером. — Хорошенький же персик ты сорвал, сладкий. Она мне напоминает одну красавицу, я с ней очень давно был знаком. Как тебя зовут, милочка? — Это проститутка, — выбалтывает Кирилл, отчаявшись вернуть внимание Сноука к себе. — Я её подобрал… В Вологде. Сноук вскидывает лысую бровь. — Я же мужчина, я не могу отказать тебе в человеческом удобстве, Рен. Я добрый, щедрый человек, согласен? — Я… — Кирилл хочет использовать данное ему слово, чтобы объясниться, чтоб наговорить с три короба. Но Сноук рычит: — Согласен? — Согласен, — смиренно отвечает Кирилл. Сноук снова улыбается, но это больше оскал — угроза, обещание. Он пожимает плечами, строя неубедительное безразличие, затем продолжает, поглаживая пальцы Рей: — Тебе был дан чёртов месяц, чтобы выкинуть это из своей жизни, прежде чем взяться за работу. Но — раз уж я добрый и щедрый, я благодушно закрою глаза на… ошибку… в твоём мнении. Кирилл едва кивает — он прекрасно знает, когда надо молчать в тряпочку. Сейчас уж точно, пока ему выговаривают. У них со Сноуком есть давние правила, и он по дурости их забыл. — Я даже закрою глаза на бардак в Вологде. И помогу тебе разрулить дела с Тамбовской, но тебе и впрямь надо уехать из города, когда мы здесь закончим. А знаешь, почему я тебе помогу, Рен? Он качает головой, захлебываясь от ужаса. — Потому что, — Сноук подмигивает Рей, — наши приготовления закончены. Через две недели мы летим в Нью-Йорк. — Мы? — спрашивает он, возмущённый выражением лица Рей, чьи тонкие пальчики заключены в когтистую лапу Сноука. — О да. Я решил, что пора лично проведать наших собратьев на Брайтон-Бич. И я решил… Его голос такой елейный, такой чопорный и самодовольный, что Кириллу никогда не хотелось убивать так, как сейчас, но он и мускулом не шевелит, пока Рей во власти похотливого Крёстного Отца… — Я решил, — провозглашает Сноук, — что я хочу быть там. Хочу видеть лицо твоего дядюшки Люка, когда ты его прижмёшь, как крысу — и перережешь ему глотку.

***

Рей ощущает себя, как в лесу после пожара. Её конечности почернели и обуглились, листья сгорели. Земля, на которой она себя выстроила — своё представление о Рей, как о сущности и душе, — безжизненна и пустынна. Но под ней есть корни. Живые корешки, она жаждут усеять пространство зелёными всходами. Начать всё заново. Выжжена она была вчерашними событиями, но на тот момент Рей ощущала такое не впервые. Во сне прошлой ночью она шла через мёртвый лес — не тот загадочный снежный и полуденный, преследующий её всю жизнь, но через выжженную пустошь. И там она встретила саму себя — обугленное дерево, которое сказало вслух её самые сокровенные мысли, — и это дерево, будучи другой Рей, сказало ей настоящей не бросать зелёные всходы. Она проснулась с грустью, со страшной грустью. И в то же время, какая-то часть её ощутила облегчение. В конце концов, даже отсутствие ответов оставалось, в своём роде, ответом. И в это золотисто солнечное утро, скрытая от мира сильными руками Кирилла, она подумала про себя — ты не осталась с пустыми руками. Кирилл не был искомым ответом, он другой ответ — нелёгкий, — но, всё-таки, он ответ. Сейчас он пялится на неё с опустошенным выражением лица, глаза его кричат в немом ужасе. Это не тот же мужчина, с которым она сегодня проснулась. Это не может же быть он? Она смотрит на руку, которую держит этот сумасшедший мужчина. Пальцы ноют от его хватки, аж кости крошатся от каждого жестокого сжатия. Кирилл стоит напротив, но так далеко, будто бы их разделяет бездна каньона. Он холоден, безразличен и грубая тишина, исходящая от него, подобна стенам крепости. Ты должен был стать моим кремлём, думает она. Но я осталась за воротами. Бен, ты ещё здесь? — Мы подготовили твои документы, и мои почти готовы, — мужчина с впалыми щекам насмехается. Она знает, кто это. Знает, замечая разницу в том, как Кирилл стоит, притихнув, как сжимает и разжимает кулаки под столом, думая, что мужчина не заметит. Кто ещё мог бы так погубить человека, прежде отчаянно страстного, так отупить того, кто осыпал её чудесными комплиментами все последние дни? Сноук. Наставник. Король преступности. Мрачный голос, заглушающий все мысли мужчины, которого она… Даже не думай, Рей. Не смей вообразить себе это слово. — Мы точно знаем, что Люк информатор? — спрашивает Кирилл своим низким, но ровным и безжизненным голосом. — У нас есть надёжный источник, но даже если бы его не было, ты же не собираешься ставить под сомнение моё слово? — вопрошает мужчина. Что-то в его горловом рычании вызывает у Рей тошноту — некий требовательный, жестокий тон. Он не похож на человека, который может принять отказ. Кирилл не отвечает, глядя на Сноука, как загипнотизированный. Старик, сжимая её руку, продолжает: — Люк должен умереть, Кирилл. Ты знаешь, как это работает. Ты уже не школьник, вот и веди себя соответствующе. И вот опять. Рей думала, что ей показалось, но теперь она уверена — они обсуждают Люка. — Мы встретимся с другими Ворами на Брайтон-Бич. Ты будешь моим телохранителем. Затем мы нанесём визит Люку, — говорит Сноук. Его лицо снова искажает эта мерзкая усмешка, и Рей расплывчато вспоминает документалку о природе, которую она смотрела с похмелья с По однажды в ленивое субботнее утро. Финн ушёл за кофе и пончиками для всех, и боже, как же ей хочется, чтобы они сейчас оказались рядом. В той документалке сухой мужской голос с британским акцентом комментировал, как мама-птица срыгивала съеденный корм в клювики нетерпеливых чирикающих птенцов. Ты кое-что у меня украл, хочется ей сказать. Ты об этом даже не подозревал, а если и подозревал, сомневаюсь, что тебе было до этого дело. Но ты забрал его будущее, и моё в придачу. Рей хочет заставить его заплатить за это. Хотелось бы ей срыгивать по своей воле, как той птице, чтобы показать этому мудаку, как она напряжена от отвращения. Но она держит рот на замке, а взгляд на Кирилле. Рей знает кое-что про хищников. От них нельзя убежать. Им нельзя показывать свою силу, только если они не собираются на тебя наброситься. В другом случае хищники расценят это как вызов. Кирилл кивает, его подбородок едва заметно трясется, пока Сноук его, наверное, инструктирует. Она замерла, ожидая, боясь от страха заговорить и этим выдать их. Чтобы совладать с собой, Рей увлекается воображением. Гудение русской речи стихает, и вот она уже стоит перед Сноуком в просторном тронном зале с красными стенами. На ней солдатское облачение — высокие сапоги, прочные ткани землистых оттенков, руки связаны льняным сукном. Рей поднимает меч, пылающий красным пламенем. Кирилл тоже здесь, в средневековой рыцарской броне — как в сказке, которую они читали, — а этот Сноук замотан в струящиеся позолоченные шелка и плюётся хриплыми угрозами. В её мечте Кирилл разрубает его. В её мечте они встают спина к спине, чтобы побороть стражников этого чудовища, облачённых в багровые латы. В её мечте он протягивает ей руку в перчатке и говорит лишь: «Пожалуйста». Прежде чем она успевает насладиться хорошим концом, Рей вырывает из фантазии рука Сноука, проскользнувшая в задний карман её джинс. Грязный старикашка лапает её жопу. Рей смотрит на Кирилла, сузив глаза и многозначительно склонив голову. Но он только слегка качает своей, как бы предупреждая, а затем снова кивает, прислушиваясь к Сноуку. Ты не собираешься это остановить? Ты позволишь прикасаться ко мне вот так? Она надеется, что Кирилл видит, как ей некомфортно. У него дёргается подбородок и глаз — должно быть, он зол не меньше неё, но сейчас тяжело утверждать наверняка. Ей хочется, чтобы этот человек отпустил её руку, она жаждет быть дома в пижаме на потёртом диване, с По и Финном, смотреть с ними старые фильмы. — Она не… — начинает Кирилл, затем, когда Сноук сердито смотрит на него, запуганно закашливается. — Что, Рен? — убийственно спокойно спрашивает он. — Она моя, — Кирилл сильно поджимает губы. — Я уже заплатил ей за неделю. — Как экстравагантно. Ты не хочешь делиться? Её пизда торкает, как опиум? — спрашивает Сноук дразнящим тоном. Смеётся — наверное, над собственной шуткой. Пошутил он, похоже, над Кириллом, раз у того на лице промелькнула едва сдерживаемая ярость. Тем не менее, рука из её заднего кармана выскальзывает, а секунду спустя — с ещё одним резким замечанием в сторону Кирилла и снисходительным поклоном в сторону Рей — человек, который наверняка является Сноуком, круто разворачивается и выходит из кафе. У Рей и без того есть поводы злиться этим утром, ей и без того есть, о чём спорить с Кириллом. Но прямо сейчас важна лишь одна вещь. — Кирилл, — шипит она. — Какого хера этот маньяк говорил о Люке?

***

Я тебя вот-вот потеряю, а ведь даже не в полной мере был с тобой. — Пойдем в тихое место, — отвечает он. — Н-не… не отбалтывайся, — выпаливает она, заметно раздражённая. — Отвечай мне. Ох, как хотелось бы мне отболтаться. — Разве я не отвечал на все твои вопросы, Рей? — спрашивает он. — Я объясню. Но не здесь. Кирилл оглядывает кафе. Теперь, когда остолбенение, наведенное Сноуком, прошло, он ощущает все подозрительные взгляды на себе, буквально видит, как люди подставляют уши, чтоб лучше их слышать. Со стороны Сноука было опрометчиво при всех обсуждать их планы, но, с другой стороны, он, наверное, уже не рядовой преступник, которому стоит бояться закона. Когда в последний раз Иван Иванович Сноук как бы то ни было каялся за свои преступления? Кирилл не знает, может ли он вообще раскаиваться. По одному из слухов, он родился в ГУЛАГе, во время сталинского правления, а подростком сбежал. Может быть, Сноук думает, что заранее отбыл наказание; что должен всю жизнь отрабатывать то детство за решёткой. — Почему не здесь? Он же говорил! — она хмурится, суровая и настойчивая, а Кирилл с тоской вспоминает, как пять минут назад она улыбалась за чашкой горького кофе. — Он… он над законом, — бормочет Кирилл. — Люди подслушивают нас. Меня подслушивают. — Это был Сноук, да? — спрашивает Рей. — Человек, который спасёт Россию, да, Кирилл? Мужик, лапающий меня за зад и чуть не сломавший мне пальцы? — Он хотел сделать мне больно, — Кирилл сглатывает. — Да ты что? Кажется, больно было мне. — Рей, — взмаливается он. — Поехали. В тихое место. — Не… — Я тебе не буду вредить, я тебе ничего не сделаю. Сейчас ты обязана знать это. Ты можешь… прошу, Рей. Прошу, просто… поверь мне, пожалуйста. Мы поговорим, а потом будет всё, что захочешь. Если Тамбовцы найдут нас в людной забегаловке, быть кровавой бане, а ты из-за меня уже стольких убила. — Я не хочу никуда ехать, Кирилл. Я хочу знать, что происходит, — брови её сомкнуты друг с другом, но голос дрожит. — Рей. Ирочка. Нам не стоит дважды испытывать судьбу, дожидаясь приезда Тамбовской братвы. Нам очень повезло в прошлый раз, но теперь надо убираться из Плесецка. Им известно, что мы здесь. Она замирает, мрачнея, и дышит с усилием, натренировано. Между ними наступает момент напряжённой тишины, наполненной только гулом русской речи на фоне. — Л-ладно, — наконец говорит Рей. Не одно твоё тело, размышляет Кирилл, когда, заведя машину, везёт их к дороге, ведущей из города. Я хочу получить всю тебя. Хочу, чтобы наши жизни сплелись. Наши души; такие похожие, что мы могли бы заканчивать друг за друга предложения. Твои дни; хочу, чтобы они проходили вместе с моими, в радостной рутине, идиллическом покое. — Тормози тут, — указывает она сухим, как пустыня, тоном, когда они приближаются к заправочной станции. — Хочешь чего-нибудь, милая? — спрашивает он, думая, что звучит слабо. Жалко. — Да, Кирилл. Хочу ответов, — она обращает к нему взгляд, сдерживая дрожь губ. Что он может сказать, глядя на это? Если я скажу правду, то потеряю тебя. И если солгу, потеряю. Он едет к заправке, но паркуется как можно дальше от неё. Надеется, что никто не заметит их. Рей глубоко вздыхает, медленно выдыхая через нос. Смотрит на свои руки, на содранные заусенцы. — Что будет с Люком? — шепчет она, задыхаясь. — Мой дядя, — начинает он, но приходится остановиться. Самому подышать, напомнить себе, что он этой женщине ещё не лгал — и не будет. Даже если правда её у него отнимет. — Возьмёшь меня за руку? — спрашивает он, пытаясь выиграть время. Просто хочется ещё раз прикоснуться к её живой ладони, к тонким пальцам, к мягкому запястью. Ещё хоть разочек. Он протягивает руку. — Пожалуйста. Кирилл догадывается, что она это понимает. Что знает, как это их рассорит, что это их последние секунды перед тем, как сокрушительная космическая сила разорвёт их судьбы, и он думает, что, наверное, в его взгляде читается мольба — что ж, он этого хочет… Она берёт его за руку, молча переплетая их пальцы. Одному из нас всегда придётся прогибаться. Но мы абсолютно на это не способны. Мы не сможем и потому оба окажемся сломлены. Он начинает снова: — Люк Скайуокер — информатор ФБР. Он живет на Брайтон-Бич, шпионит за Нью-Йоркским отделением Солнцевской Братвы. Думает, что они не в курсе его двойной игры. Они в курсе.

***

Его рука тёплая. И такая большая — длинные пальцы, когда они переплетают руки, покрывают почти всю тыльную сторону её руки. Из-за этого её ладонь похожа на детскую. Она в целом чувствует себя ребёнком, медленно постигающим беспросветную тьму мира вокруг себя. Люк никогда мне об этом не говорил, хочет сказать она. Я не знала. Но произнести не может. Не может напрячь горло. И язык, и зубы. Хотя, наверное, уже и не надо — Кирилл, должно быть, заметил её шок. — С информантами, — продолжает он, и несмотря на ясный утренний свет, проникающий в машину, его глаза черны. — Ну… Ты знаешь, что с ними должно случиться. С Люком тоже. — Я? — ахает она. — Я знаю? — Рей, — говорит он, чуть-чуть упрашивая, слегка скуля. — Не… не делай этого, Кирилл, — Рей запинается. — Не вынуждай меня выбирать между ним и тобой. Он откидывается на своём сидении, не отпуская её руки. — По-твоему, у меня есть выбор? — Есть. Выбор есть. Можно… мы можем сбежать? Вернёшься со мной в Штаты. Подашь на амнистию, расскажешь ФБР всё, что… — Ты меня не слушаешь, — перебивает он. — Солнцевская братва теперь не только в Москве. Не только в России. Она в Америке, Рей, в Нью-Йорке, в Атланте. Она заселяет города по всему восточному побережью. А если думаешь, что им одним братва ограничится… — Ты мне сказал, что думаешь о моём варианте! — кричит она. — Сказал, что я заставляю тебя желать исправить всё, сотворённое с тобой. А это… Кирилл, ты так не… — Если я не сделаю этого, так кто-то другой сделает, — отвечает он, спокойный и уже собранный, бесцветным голосом. Затем смотрит на их руки. — И это должен быть я. В Вологде я всё испортил. И я обязан всё исправить. — Мы можем позвонить Люку и сказать ему бежать из города. Перебраться — не знаю, в Канаду. Или в Средний Запад, куда-нибудь подальше. Там с ним встретимся. Мы можем… спрятаться. Мне плевать, Кирилл, я за него жизнь от… — Хватит, — обрывает он. — Хватит, — качает головой и выглядит так, будто сейчас расплачется. — Это фантазии, Ирина. Это… Это просто невозможно. И заметно, что он говорит всерьёз — вера в правдивость этих слов разрывает его на части, и уже слишком, слишком много борьбы было в нём после всего, что случилось с ними за пару дней. От хищника не убежишь. Рей это знает, и тем не менее, Кирилл — не хищник, не для неё. А вот от проблемы, от такой проблемы? От разбитого сердца? От этого Рей уже убегала — много раз. — Я… Я передумала, — шепчет она. — Хочу чего-нибудь с заправки. Когда он смотрит на неё, их взгляды мимолетом встречаются. В ту секунду Рей может почувствовать, как он изучает её, обдумывает её слова, исследует её лицо и язык тела. И то, что он в нём читает, его устраивает. — Ладно, — Кирилл прикусывает губы. — Может, шоколадку? — Что угодно. Есть нотка покорности в том, как он кивает, почти самому себе, прежде чем нежно сжать ее руку и выйти из Лады. Рей размышляет, понял ли он, что она собралась делать, даже до того, как Кирилл входит в маленький, скудно обставленный магазинчик рядом с заправочными шлангами. Может быть, понял. Не отрываясь глазами от дверей, она слепо рыщет рукой на заднем сидении, пока не натыкается на свой рюкзак. Через секунду он у неё на коленях, ещё через секунду уже у неё за плечами, пряжка дополнительного ремня защёлкивается на её ребрах. И затем она выскакивает из машины. Даже не закрывает дверь, просто пятится — назад, назад, прямо к густому лесу, растущему рядом с дорогой. Когда остаётся пять шагов до деревьев, он ещё только подходит к кассе. Четыре — уже у кассы, с батончиком и баночкой Колы в руке. Три — достаёт кошелёк. Два — кивает словам кассира. Один длинный шаг назад отделяет её от леса; Рей знает, что надо развернуться и бежать, но вдруг это последний раз, когда она видит человека, который мог бы быть её всем и… Кирилл поднимает взгляд на мужчину, говорящего с ним, затем смотрит в сторону окна. Их взгляды встречаются. Беги, командуют осколки разбитого сердца. Она подчиняется.

***

Бежать по снегу тяжело. Рей пробегает где-то тридцать метров через заснеженную чащу, пока он её не догоняет. Слышится, как Кирилл зовёт её, в низком голосе уловима паника, он с мольбой выкрикивает её имя. Всё ближе, и ближе, и ближе. Нога Рей неправильно тонет в сугробе, поскальзывается, и лодыжка подворачивается невовремя — надо держать скорость, а она падает на колени, теряя дух от напряжения и пульсирующей боли. — Рей, — вздыхает он за спиной, в равной степени загнавшийся. — Ты бросишь меня вот так? Ни до свидания, ни черта, — обходя, чтобы заглянуть ей в лицо, Кирилл склоняет голову, когда замечает, что ей трудно встать. — Тебе больно. — Просто ногу подвернула, всё в порядке, — бормочет она, затем более строгим голосом продолжает, — я так не могу, Кирилл, ты разбиваешь мне сердце. Я не могу позволить тебе продолжить, — Рей поднимает на него взгляд. Он заметно уязвлён. Тянется к ней, но Рей вздрагивает, стоит ему подойти ближе. Он хмурится: — Дай мне тебе помочь. Рей ощущает истерический, тоскливый стон, который поднимается к ее горлу. — Знаешь, — говорит она, — до нашей встречи я считала себя потерянной. Я была самым потерянным человеком из всех, кого знала. И одинокой — я думала, что была самой одинокой. Но понимаешь ли, это не так. Я не так одинока, как ты. — Рей… Но она завелась, молчать в тряпочку уже не будет, язык не проглотит. — Я была дурой, считая, что если я узнаю имя человека, которого никогда не видела, то стану кем-то настоящим. Я уже настоящая. И у меня уже есть люди, которые любят меня. Кое-кто уже меня любит — как родитель. — Он предатель, — шипит Кирилл, преисполненный ледяной яростью. Рей не узнаёт этого нового Кирилла. Может, она видела его краем глаза, когда они дрались в Вологде, но, похоже, по-настоящему она встретилась с ним лишь с приходом Сноука. — Это не… так, — настаивает она, не обдумывая его ответ. — Ты. Мы бы могли… Блин. Я беспокоюсь о них, в этом смысл. Я люблю их. Я люблю его! А ты — ты говоришь, что собираешься его убить. Как ты представлял себе мою реакцию? Нормуль, удачи? Счастливо добраться? Она поднимается, держа руки на бёдрах, чтобы успокоиться. Проверяет лодыжку, та выдерживает вес. Снег проник сквозь джинсы, мышцы ног свело. Рей не уверена, что способна на пробежку, если вообще может бегать. — Об этом, — выдавливает он. — Я не думал. Я знал, что ты отреагируешь именно так. Но чего ты ожидаешь от меня? Он информатор, Рей, он продал Братву американским властям. Гнев, алый гнев заливает всё пространство вокруг. — Да ты что! — кричит она. — А может Братву следовало сдать. Россия не освободится так, как тебе впаривает этот урод! Светлое будущее, которым ты грезишь, не наступит, Кирилл! Почему ты не хочешь это понять? — Может, светлым оно не будет, но оно будем моим! — рычит он, дрожа от злости всем телом. Кирилл захлопывает рот, его челюсть трясётся, он смотрит на свои руки, снова приходя в себя. Она может наблюдать, как его эмоции сменяют друг друга, настраиваются, а затем его нижняя губа слегка вздрагивает. — Рей… Она не позволяет ему продолжить. — Он мой отец, Кирилл. Лучше того, чьё имя я даже не знаю, кого я не видела — он спас меня, когда мне нужен был взрослый рядом. Позаботился, помог. Кирилл делает шаг навстречу, а ей следовало бы сдать назад, сохранить расстояние между ними, но выражение его лица её убивает. И, к тому же, всё ещё нужно договорить… — Это его имя написано в моих документах. И на каждой открытке, которую я получала на День Рождения с того момента, как мне исполнилось шестнадцать, — бормочет она. Он делает ещё один шаг, качая головой. — Кирилл, — вздыхает Рей, пользуясь последним оружием из своего арсенала, потому что ничто больше не способно его убедить, — ты же больше не в тюрьме. Нет больше решёток вокруг тебя. Но ты навсегда останешься заключённым, если выберешь Сноука и Братву. Если позволишь им превратить себя… в… это. Хладнокровную тварь, убивающую по команде. Кирилл отводит взгляд, смотрит в глубину затихшего леса. — Я знаю, как ты страдала, Рей, — он звучит отстранённо, будто поймался в ловушку воспоминаний. — Я знаю, как он важен для тебя, но я… тоже страдал. И у меня тоже появился кто-то, когда я в нём нуждался… — Эта… сволочь… — шипит она. — Он дал мне предназначение, — яростно перебивает Кирилл. — Что насчёт моих желаний, Рей? С ними… никто никогда не считался, ты же знаешь. С моими желаниями. Но ты мне сказала, что я заслуживаю тебя. Ты веришь в это? Рей не заплачет. Ни за что. У нее сердце обливается кровью, их мечта ускользает, но она не заплачет. — У тебя и без него есть предназначение. Я буду твоим предназначением. И мы найдём тебе… что-то новое. Ты важен мне, Кирилл, и твои желания важны, и ты — ты заслуживаешь меня. Правда, — она издает рваный вздох, щурится, чтобы не дать пролиться слезами. — Но не таким образом. И он стоит так близко — так близко, что может протянуть руку и прикоснуться к ней. Схватить. Рей знает, в глубине своего сердца, что Кирилл никогда не причинит ей вреда, но… Она дрожит. Она убила двоих за неделю, потеряла следы к прошлому, ей показали прекрасное будущее и тут же вырвали его из рук, у неё был невообразимый секс, и она пропала… Нет, Рей. Не смей… У неё не было выбора, правда? Будь проклято её чёртово сердце — ей суждено было влюбиться в этого мужчину. Но она не может покорно сидеть, пока он уничтожает её единственную семью. Она просто не в силах. Эту черту она не может ему позволить пересечь. Так что, когда он тянется к ней, её беспорядочный рассудок уступает инстинкту. Он хватает её левую руку своей правой; когда она пытается выдернуть её, то сжимает крепче. В ответ её нога пинает между его ног, прямо в пах. Кирилл мычит, падая на колени и сгибаясь, но не выпуская её руку из смертельной хватки. Рей снова вскидывает ногу, носком вперед, и пинком посылает точный удар прямо в рану на его рёбрах. И теперь уже Кирилл вынужден отпустить её. Он смотрит на неё сквозь растрёпанные волосы — обезумевший, стонущий, как раненый зверь, держась за пах и свернувшись калачиком. — Рей… — выдыхает он, выглядя бледным, очень бледным, и слегка зелёным, и если Рей не развернётся и не убежит прочь прямо сейчас, то у нее, возможно, никогда не хватит сил уйти. Боже, как же ей хочется остаться. Но она не может. — Прости меня, Бен, — выдавливает из себя она. Потом отворачивается и скачет в лес так быстро, как ей позволяют промёрзшие насквозь ноги.

***

В семи метрах от дороги Рей выпрыгивает из-за деревьев на покрытое трещинами, скользкое шоссе. Какое-то время она мнётся на обочине, понимая, что у неё не было плана. Затем наблюдает, как её мартинсы выныривают из снега, чтобы вновь в нём утонуть, пока она движется вперёд. Ей вспоминается сон, где её маленькие ножки вот так же утопали, идя по следу из бардовых капель. За чем я тогда шла? Куда я шла? Куда иду сейчас? Ещё на шаг дальше от него, и ещё, и ещё… Когда за её спиной замедляет скорость машина, Рей так потеряна в водовороте своих мыслей, что даже этого не замечает, пока водитель не гудит ей. Рей вздрагивает, затем поднимает взгляд со своих ног. За рулем ржавого седана сидит мужчина в длинном кожаном пальто. Рядом с ним доброжелательная на вид девушка в норковой накидке и чёрной ушанке. А на заднем сидении виден мальчик, малыш под слоями зимней одежды, управляющий игрушечной ракетой. — Куда вы идёте? Вам не следует одной ходить по дороге, — говорит мужчина, опустив стекло и хмурясь. Русский. Боже, почему она не позаботилась о том, чтобы выучить хоть пару необходимых фраз, прежде чем сбежать? — Эм, Москва? — спрашивает она. Мужчина хмурится сильнее и качает головой. — Вологда? — пробует она. Женщина, наверняка его жена, трогает его за руку, затем что-то шепчет ему на ухо. Затем тянется, чтобы поговорить с Рей. — Да, — отвечает она, тепло улыбаясь и маня рукой, обтянутой перчаткой. — Вологда, девочка. Забирайся. Рей признаёт, что они ей ничего плохого не сделали, да и впрочем, какой ещё у неё есть выбор? Она стоит на обочине пустой дороги, хрен пойми где, в Сибири. — Спасибо, — бормочет она, садясь рядом с малышом, который протягивает ей ракету. Рей слабо улыбается ему дрожащими губами, и он лучезарно улыбается в ответ.

***

Кирилл думает, что мог бы заставить себя подняться на ноги и погнаться за ней, несмотря на ноющую боль в паху, от которой крутит живот. Он думает, что мог бы снова позвать её, а она могла бы даже остановиться — не потому, что ранена, а потому что услышит как у него из глотки рвётся жалкий крик, засоряя горло. Он думает, что она, может быть, ударила его из-за испуга, из-за уныния, запаниковала. Но Рей всё-таки дала ему по яйцам, ударила по ране, а от такого задето не его тело, но душа. Кирилл не бросается в погоню. Долго-долго — настолько, что вороны усеивают кроны близлежащих деревьев и начинают любопытно каркать, — он стоит на коленях в снегу. Глубоко тянет воздух, а потом выдыхает. С каждым вздохом его физическая боль ослабевает, а разбитое сердце покрывается воском. И перед собой, мысленным взором, он видит: не безмятежный зимний лес, но яростная, зияющая трещина, раскалывающая землю. Там, где был лесной сугроб, теперь бездонная расселина, как будто тектонические плиты разошлись, готовясь его поглотить. Огненно-красный цвет мантии земли аж из глубин заставляет лес сиять тлеющим углём. Кирилл воображает: всё трещит, валится, стряхивая снежные шапки с деревьев. А на другой стороне трещины он видит лишь следы Рей, оставленные в сугробах. Кирилл знает, он знает. Знает даже слишком хорошо. Даже если бы он вынудил себя подняться и пойти следом… Ему уже никак не пересечь бездну, отворившуюся между ними.

***

Семья останавливается в маленькой деревушке и приглашает Рей в свой дом. Кормят ее наваристым мясным супом — она размышляет, рассольник ли перед ней, каким он должен быть, — и тянет кружку сладкого чёрного чая к губам. Для неё включают телевизор, и все вместе они сидят целый час в неловкой тишине после ужина, смотря клипы по МТВ. Рей хочется плакать от их гостеприимства, от их безукоризненной доброжелательности. Они с ней общаются только жестами, она же отвечает тем же из доброты. Но расслабиться в этом уюте не выходит; в голове не утихает ощущение пульсирующей срочности. Люк, она обязана связаться с Люком. — Телефон? — спрашивает она, поднося руку к щеке, выставив большой палец и мизинец. Затем роется в рюкзаке и достает карту для звонков. — Рублей нет. Карта, — говорит Рей, помахав ей. Женщина, сообщившая, что её зовут Кира, улыбается и кивает, затем ведёт её на уютную кухню в конце дома — телефон висит на стене, старый, с круглым металлическим циферблатом. Помахав, она уходит, оставив Рей с её звонком. После прыжков через все обручи междугородних звонков, Рей слышит всё тот же бесконечный гудок, что и в Вологде. Тревога поднимается на ступеньку выше. Где Люк? Она возвращается в гостиную, побеждённая и подавленная. Какое-то время спустя очень симпатичный, учтивый молодой человек — двадцати пяти или двадцати шести лет — приходит и присоединяется к просмотру клипов, мелькающих на мутноватом экране — Nirvana, Salt-n-Pepa, Selena, Boyz II Men, одни за другими… Рей так устала. Она беспокоится за Люка, разбита из-за Кирилла. Она чувствует столько всего, что почти ничего не чувствует, не имея сил отличить одну бурную эмоцию от другой. Есть домысел, что этот парень словно пришёл на слепое свидание; на хлипком английском он представляется и спрашивает, откуда она, нравится ли ей Россия, замужем ли она. Рей не может дозвониться Люку, не может вернуться к Кириллу, и не хочет больше принимать никаких решений, не хочет больше никаких конфликтов. Так что улыбается и кивает, а на вопросы отвечает так вежливо, как только может. Спустя час, произнеся кучу тостов и выпив несколько рюмок водки с Кирой и её мужем, и получив от Киры толстый ломоть чёрного хлеба со слоем масла, Рей заворачивают в толстый шарф, дают ей варежки и запихивают в тесный Трабант. Слышится в их успокаивающей речи слово «Вологда», они кивают с энтузиазмом — а Рей кивает в ответ, бормоча смущённое спасибо, и потакает их махинациям.

***

К тому времени, как он поднимается и возвращается к Ладе, сумерки — степенные, тёмные, за исключением жуткого лунного света, полного осуждения, — опустились на землю. Тоскливой, неуклюжей поступью он возвращается по их с Рей следу, пока не добирается до заправки. Лада стоит нетронутой, хотя он не закрыл двери. Повезло, иронизирует он. Насколько мне вообще может повезти сегодня. Он складывается на водительском месте, заводит двигатель и включает печку. А потом пялится в лес. Всё потеряно, думает Кирилл. Нечто сверлит дыру в его черепе — вопрос, которой зарылся в самый мозжечок: Если Крёстный отец мудр и благороден, и его мнение о России действительно соотносится с тем, во что верит Кирилл, к чему себя приписывает, за что готов жизнь отдать… почему он хочет разлучить их с Рей? Ответ очевиден, он мелькает повсюду, куда Кирилл не посмотрит в морозной ночи. Он написан в небе над его головой, когда Кирилл смотрит сквозь лобовое стекло на сияющие созвездия. Он передается через дрожание рук. Он отпечатан в расплывчатых тенях леса. Ты знаешь, почему, шепчут они. Знаешь. Но если признаться себе в этом, он точно сломается. А Кирилл к подобному не готов.

***

Пока этот застенчивый парень везёт её в ночи, — русская поп-музыка тихо играет по радио, он изредка вытирает потеющие ладошки о штаны, — Рей думает о Кенозеро. Думает о том, как остры, словно бритва, вороньи шпоры, способные пронзить. Думает о ночи, когда её пырнул Платт, когда она могла разглядеть белую кость выше колена, прежде чем Фиби зажала рану своими сильными, умелыми руками. Глаза жжёт. Эта поездка в Трабанте так похожа и так отличается от первой поездки с Кириллом. Этот парень совсем не он. Была бы я сейчас счастлива, если бы кто-то такой же добрый и безобидный как ты подобрал меня на той трассе? Чувствовала бы я эту пустоту? Парень ни разу не попытался её коснуться. Он не Кирилл. Его глаза не обводят любящим взглядом её тело. Он не Кирилл. Он без вопросов зовёт её по имени. Без всяких милых прозвищ. Он не Кирилл. Она думает: я холодна и неприступна. Я не буду плакать по тому, что никогда мне не принадлежало. Больше не буду, никогда. Она сомневается, сможет ли сдержать эту клятву. Но знает, что точно попытается.

***

Кирилл приезжает на железнодорожный вокзал Плесецка. Есть поезд до Москвы на два часа ночи, так что он покупает билет на одно место в хорошем плацкарте, затем садится на тяжёлую стальную скамейку, ожидая. И очень сильно старается ни о чём не думать. Когда не получается, не утихает головокружительный водоворот мыслей, он разговаривает сам с собой, чтобы их заглушить — не обращая внимания на любопытные взгляды, притягивающиеся к нему, и обеспокоенные лица сидящих рядом людей. — Я сделал выбор, — говорит он. — Я выбрал такую жизнь. У меня были на то причины, и они до сих пор есть. Паренёк, сидящий на скамейке напротив, хмурится, глядя в книгу, пытаясь притвориться, будто бы его не слышит. — Я мог бы быть тобой, — говорит ему Кирилл. — Никем. Мог бы быть гайкой в механизме. Но я выбрал величие. Женщина за его спиной цокает языком, раздражённо и неодобрительно. — Я в аду, сам себя короновал Люцифером, — провозглашает он, торжественно повышая тон. Кондукторша, проходящая мимо, шипит на него, прося замолчать, не беспокоить добрых людей. Кирилл морщится, но затем кивает. — Я создал этот ад собственными руками, — бормочет он в сторону мужчины. — Теперь должен в нём жить, до конца своих дней. Мужчина бросает на него сердитый взгляд и уходит, ничего не ответив.

***

На станции в Вологде, после того, как милый парень неуверенно попросил дать ему номер телефона и уже с готовностью принял её вежливый отказ, Рей подходит к машине, выдающей билеты. Сейчас раннее утро, все кассы закрыты, а так она бы рискнула пообщаться с кассиром. Но на станции, кажется, совсем нет сотрудников, и поэтому она здесь — пытается прочесть указания на русском, гласящие, как покупать билеты через автомат. И её стремление круто проваливается. Рей кусает губу. Я холодна и неприступна. Без слёз, никаких больше слёз. К ней приближается молодая девушка. Она одета в роскошную шубу, а её шапка такая пушистая, что Рей себе такую даже представить не могла. Её полные губы накрашены блестящим бардовым, острые скулы бросают драматичные тени на лице, а под шубой виднеются сапоги до бедра на высокой шпильке. — Тебе нужна помощь? — спрашивает она томным, знойным голосом. И предлагает — не улыбку, как таковую, но хотя бы менее суровое выражение лица, чем у других пассажиров, слоняющихся по пустой станции. — Не думаю, что вы знаете английский, — бормочет Рей, стреляя в нём взглядом, полным надежды. — О! — восклицает она удивлённо. — Американка в Вологде, ха. Какими путями? — Туристка. — Я немного понимаю по-английски, — говорит она с уловимой гордостью, наклоняясь к Рей так, будто бы доверяет ей скандальный секретик. — Учила в вечерней школе. Я из Москвы. А ты? — Нью-Йорк, — Рей еле шевелит губами. — О-о! Нью-Йорк. Гламурненько. Мажорка, а? Хочешь путешествовать поездом? Первый утренний приходит через час. Могу помочь купить билет, — говорит она, сблизившись с Рей после обмена деталями их жизни. Девушка начинает нажимать на кнопки на красно-белом автомате, ни секунды не умолкая: — Как тебе в России? Нравится? Куда в Москве поедешь? В отель? Я знаю один, стоит недорого. — В аэропорт, — вздыхает Рей. — Мне пора ехать домой. Девушка останавливается, окидывая взглядом усталую Рей и её мертвенно-бледное лицо. Прикусив губу, она подмигивает Рей, вроде бы выражая свою симпатию, затем решительно кивает. — Не беспокойся, девочка, я помогу добраться, — говорит она, и широкая улыбка преображает её лицо из прекрасной жестокости в нечто девчачье, родное.

***

Рей осознаёт, что должна была пробыть здесь ещё неделю, когда наконец добирается до Шереметьево многими часами позже. Глядя на дату, мелькающую отовсюду, она поражается тому, что прибыла сюда всего шесть дней тому назад; для неё это время пронеслось как целая трагическая жизнь. Табло отправления извещает о том, что стукнуло четыре часа по полудню; солнце уже покинуло Москву, парковка окутала чернильной тьмой. Рей подходит к кассе, вздыхая с облегчением, когда женщина за стойкой приветствует её на идеальном английском. Но облегчение быстро проходит; женщина говорит, что до конца вечера билетов в Америку не будет, они распроданы. Рей стонет, роняя голову на руки, прямо за стойкой. Холодна и неприступна. Никаких слёз, никаких слёз. С вымученной улыбкой она покупает билет на самый ранний самолёт до Нью-Йорка, вылетающий следующим утром, платя за него последним из чеков Люка. Ты поступила правильно, напоминает она себе. Ты сделала, что должно. Она опять пытается набрать Люка по таксофонам в аэропорту, потом звонит Финну и По. Никто так и не отвечает. Она бродит по вестибюлю, некоторое время разглядывая напитки и закуски, выставленные в единственной кафешке. Хлеб, который ей с собой дала Кира, она съела почти в ту же минуту как села на поезд, но сейчас понимает, что нужно что-то съесть, чтобы прожить эту ночь, так что покупает шаурму, кока-колу и плитку шоколада, на обёртке которой нарисован младенец в платочке. Господи боже, думает она, когда воспоминание ударяет её подобно молнии. Ты дала ему кончить в себя. Что, если… Нет. Нет. Быть не может. Рей делает несколько резких, глубоких вздохов, стараясь свести панику на нет. Судьба не так жестока — ты не беременна. Но что, если? коварно вопрошает внутренний голос. Решу проблему по мере наступления, отвечает она. И гонит эту мысль подальше от себя, слишком устав даже для обдумывания такой возможности. А затем, упав на одно из неудобных сидений в вестибюле, Рей не остаётся делать ничего, кроме как ждать. Она не плачет. Ни от фрустрации, ни от разбитого сердца, ни от тоски. В какой-то момент посреди ночи, когда подаренный шарф служит ей маской от слепящего света, а старая куртка стала подушкой, на которую Рей легла, свернувшись в позу эмбриона на скамейке, она ощущает, как на нее ложится что-то тяжёлое и тёплое. Рей напрягается, стягивая шарф с лица. Грузная старушка, одетая в длинную цветастую юбку и толстый свитер, с платком на волосах, стоит перед ней. Зимняя парка ядовитого цвета, накинутая Рей на плечи, очевидно, принадлежит ей. — Моё пальто, девочка, — напевным тоном говорит она, глядя на Рей сквозь толстые очки. В руках у неё швабра и ведро. — У тебя зубы во сне стучали. Фрустрация, боль и тоска: этим силам она могла бы противостоять. Но простому случаю заботы, поверх всей той доброты и щедрости, полученной ею по пути назад в Москву — ему удаётся порезать её без ножа, преодолеть любой холод и неприступность. Наконец Рей — под крылом любезной уборщицы ночью в Шереметьево — готова дать себе волю. Она не холодная, она не неприступная. Она тёплая, она уязвимая, из плоти и крови. И она ходячая рана. Женщина гладит её по плечу, воркуя о чём-то. А Рей… Рей начинает хныкать.

***

В 1946, после потери более двадцати миллионов душ в борьбе с Нацисткой Германий и её союзниками, Иосиф Сталин загорелся идеей. У него тогда было много идей; за ним шла дурная слава жестокого человека с непоколебимой, насильственной потребностью в контроле. Эта особая идея зародилась, когда Сталин оглядел Москву и остался недоволен горизонтом. Ссылаясь на Хрущёва, мысль Сталина была такова: «станут ездить иностранцы, ходить по Москве, а в ней нет высотных зданий. Они будут сравнивать Москву с капиталистическими столицами. Мы потерпим моральный ущерб». Другими словами: если у капиталистов есть высотки, то и у советов должны быть. Он собрал тайную комиссию, чтобы отобрать проекты выдающихся советских архитекторов. Были выбраны восемь планов; вскоре построили семь высоток. Им было дано общее имя: Семь Сестёр. Они служили разным нуждам, у каждой был свой вид и свой архитектор, но всё же… По сей день они разделяют непокорную жажду своего прародителя — жажду власти над горизонтом, жажду уважения, славы, как грандиозных, авторитетных и внушительных созданий. Некоторые Сёстры используются по гражданским нуждам. Одна из них, жилой дом на Кудринской Площади, в Пресненском районе, смотрит лицом на Садовое Кольцо, оживлённый проезд, очерчивающий центр Москвы по кругу. Здание построили в 1954, предполагалось, что жить тут будет партийная элита. Сейчас, ранней зимой 1994, здесь живут самые светские, не обделённые богатством москвичи. В доме двадцать два этажа. На двадцать втором и живёт Кирилл Рен. Его квартира — великая роскошь. Здесь снесли стены и объединили три отдельные квартиры. В ней представлены современная, инновационная кухня и грандиозная ванная. Толстые бархатные шторы висят от потолка до пола над окнами, из которых открывается захватывающий вид на город. Всё сияет блеском мрамора и тёмного дерева, стены выкрашены в насыщенные глубокие цвета, а тяжёлая старая мебель, которая словно притягивает к себе тени из углов, погружает комнаты в зловещий, стигийский мрак. В пустой кухне под мерцающим светом люстры, Кирилл томится, сидя за огромным столом из красного дерева. Он, одетый только в треники с низкой посадкой, сгорбился в бархатном позолоченном кресле, перекинув одну из ног через подлокотник. Кирилл пытается открыть бутылку водки. Он очень старается, но пробка не двигается. Она крутится вправо или влево? Он не помнит. Это же не первая бутылка, выпитая им с самого возвращения в Москву. У меня такая же бутылка валялась в багажнике Лады, припоминает он. Могли бы выпить с ней, но я забыл. Всего лишь очередная вещь, о которой он забыл рядом с ней. Слабак. Он впивается ногтями в ребристые бока пробки, крутит со всей силы — и нихрена. Её рука на члене, пальцы едва смыкаются, обхватывая его, поворачиваются, когда она ведёт рукой по всей длине, их тела покрыты испариной, её язык скользит по набухшей, сочащейся голове — Кирилл пульсирует у неё во рту, вытянувшись, как струна, и жаждет кончить ей на грудь… Кирилл решает сменить тактику. Перед ним на столе стоит банка солёных огурцов. Он тянется к ней, засунув бутылку водки подмышку, и пытается открыть вот это. Не поддаётся. Слабак слабак слабак. Кирилл пытается рассудительно высчитать, сколько он с утра выжрал. Сейчас восемь утра, он на ногах с шести вечера прошлого дня — с тех пор, как слегка протрезвел после упорного суточного пьянства. За те три дня, что он в Москве, уже выпито где-то две бутылки. Когда из ночного алкаша я стал утренним? думает он рассеяно. И когда я в последний раз ел? — Так, никаких вопросов, — приказывает он себе. Прикосновение её пальца к мочке уха, пока он готовит для них. Тяжесть её головы на груди, когда она слушает его сердцебиение. Та секунда, когда он поставил её ногу в снег, и она поняла, что ей нравится — её лицо сияет как наряженная ёлка. Момент, когда он водрузил ушанку ей на голову, и та скатилась ей на глаза, а она засмеялась, засмеялась в голос, с изумление, и он возжелал, так сильно возжелал… Кирилл много знает о желании. Только оно не имеет значения. Конечно, само собой. В этом зарыта собака, да? Избалованный буржуйчик. Испорченный советский царевич, двадцать лет ноющий, что мамочка и папочка развелись и отослали его… Если бы не Солнцевская, ты бы всю жизнь был жалким, сопливым молокососом. Одной девчонки, хлопающей глазками, хватило, чтобы ты ёбнулся по всем фронтам… Любовь, думает он. Я знаю, что это. Люди любили меня, и я их любил. Отца любил. Мать любил. Но ей-богу, как же я люблю Рей. На девяносто шесть чудесных часов Ирина Имярек принадлежала ему, а он ей — она позволяла себя касаться, он разделял с ней свет, ощущал что-то иное, незнакомое, непривычное, и всё смирение в его нутре поднялось, и всё стало меняться, перестраиваться, чтобы освободить место для собственного света, для ощущения себя человеком, нормальным мужчиной, способным на нежность и, и, и… Это жжёт, жжёт — любовь, обернувшаяся отвержением. Она разъедает, делая тленом; отвергнутая любовь способна смыть краску с машины, способна разъесть кожу на лице. Кирилл предполагает, что лучше не думать о том, сколько ему пришлось выпить. В какой-то момент алкогольного заплыва он стал унывать, считая рюмки. Всё-таки, легче считать бутылки. Сколько? Слишком много. Недостаточно. И он ещё не может открыть эту блядскую банку огурцов. С разочарованным вздохом, он стучит банкой, ставя её на стол, и возвращается к бутылке. О, обнаруживает он, обхватывая стенки бутылки одной рукой, а горлышко другой, мои руки дрожат. У неё тоже дрожали. От холода, на обочине трассы. Когда он взял её за ладонь и поцеловал пальцы. Когда она убила ради него двоих, его прекрасная идеальная волчица… И она дрожала, слегка тряслась, когда он проник в её киску — такую тугую, и напряжённую, она жаждала, волнуясь, и они вместе помогали ей открыться, его светлой женщине, чья киска должна принадлежать ему, должна быть его, Рей сказала, что он этого заслуживает, а он позволил себе в это поверить, потому что хотел быть хорошим — быть любимым и драгоценным, каким она заставила себя ощутить, а теперь он собирается убить Люка, и должен сделать это до того, как Сноук доберётся первым… …не могу открыть эту блядскую… …потому что если не он, то кто-то другой убьёт, и точно не пулей в голову, не так быстро, сначала отрежут уши, затем пальцы, на руках и ногах, один за другим под крики, затем разобьют лицо в фарш, перережут глотку, а когда от него останется не больше, чем от собачьей косточки, Рей его не узнает и… …кто сделал бутылку водки такой неубиваемой, для какой цели… …и пойдёт в полицию, возненавидит его навсегда, и он уже точно, взаправду будет проклят, хотя, может быть, земля смилостивится, развернется под его ногами, проглотит, в этот раз наверняка… …ДА ДАЙТЕ МНЕ УЖЕ ВЫПИТЬ ЁБАНОЙ ВОДКИ… Кирилл слышит громкий треск стекла, достаточно громкий, чтобы вырвать его из опасной спирали, форму которой приняли его мысли. Воздух пропитан резкими, ядовитыми запахами ликёра и соли. Затем он смотрит обратно на стол и замечает свои руки — пустые и окровавленные. Он поднимает вверх левую; глубоко в мягкую часть ладони вонзилось блестящее стекло. Прямо как огни сцены, медленно включающиеся, открывая детали спектакля, его мозг начинает понимать, почему в воздухе стоит этот запах, и почему стекло в руке, и почему ему больно. По столу разбросаны осколки мокрого стекла. По тёмной стене на другом конце комнаты разбрызгана прозрачная жидкость — водка и рассол, — стекая по вмятинам, оставшимся от его рукотворного снаряда. Это я бросил? думает он, и смотрит обратно на свою руку. Течёт кровь. Кровь. Кровь вытечет, кровь есть кровь, кровь не водица, ох сколько крови из отца вытекло… Что это за мысли? Кирилла вынесло на обочину, он больше не за рулём. Нечто мрачное и опасное управляет им — разрушает его. Мысли его давно не были так запутаны, несобраны и хаотичны. Последний раз такое было, когда мать пришла навестить его в тюрьме. Чтобы поздравить его с днём рождения, вступлением во взрослую жизнь, и распрощаться навсегда. Он тоскует по Рей. Если бы она была здесь, она бы помнила, сколько он выпил. Она бы помыла и забинтовала его руку. Пошла бы с ним в душ и никуда не ушла бы, пока не отмыла их до блеска и розовой кожи. Потом они запрыгнули бы в постель, переспали, занялись любовью медленно, чтобы он мог уловить любой звук, который она издаст. После они обсуждали бы планы на завтра, и на послезавтра, и на после-послезавтра, на другую неделю, год, жизнь… В комнате воняет. Рука горит, стекло так и торчит из ладони. Дорогой античный стол безвозвратно испорчен. Стены тоже. Водка и рассол капают отовсюду. Кирилл, только что заметивший, что стоит на ногах, садится обратно. Кладёт голову на руки, не обращая внимания на то, что кровь пачкает щёки. Затем наконец-то, наконец-то, только самому себе, только в момент слабости, он разрешает сказать правду: он прогнулся, когда не должен был, и не прогнулся, когда следовало. И теперь, теперь, он готов признать — сейчас он разбит.