пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Возвращение в Нью-Йорк выдаётся утомительным. Рей садится на переполненный рейс в девять утра, изнурённая событиями прошедших дней. Несмотря на попытку освежиться в одном из туалетов Шереметьево, где дует сквозняк, к моменту, когда она кладёт сумку в полку для багажа, Рей всё равно ощущает себя потрёпанной и избитой. У неё не было нормального сна и душа с самого Плесецка, когда они… В общем, уже два дня. И, как вишенка на торте, десять часов она проводит в кресле посередине последнего ряда эконом-класса — это было единственное свободное место. Рей дремлет, сны её запутанные, полные тёмных углов, — и, вероятно, защищаясь от мрака, Рей дёргает саму себя из дрёмы. Наконец, сдавшись, последние три часа полёта она проводить, глядя на сидение перед собой. Ни с кем из пассажиров она не разговаривает, закаляя этим тоску по человеческому общению, хоть и слышит рядом приглушённые русские беседы, которые так напоминают о… Неважно. Свободное время используется, чтобы составить план или что-то, подобное ему — она вернётся к Люку, расскажет хорошо приукрашенную правду, затем уговорит уехать из города и спрятаться где-нибудь, желательно не на Восточном побережье. Всё сработает, говорит себе Рей, усиливая уверенность. Должно сработать. А затем, — наконец-то, — самолёт приземляется, тяжёлый, покачиваясь, прежде чем шасси вцепляются в трассу и начинают свой бег. Как можно описать ощущения от необратимого возвращения на родину? Облегчение. Шок. Мрачная решительность. Печаль. Самое странное во всём путешествии: во время прохождения таможни услышать брошенное охранником саркастическое «на здоровье» после проверки документов; после выхода из зоны багажа и аэропорта, шага на обочину, увидеть целую флотилию ожидающих её и гудящих жёлтых кэбов — сейчас только час дня. Тающие снежные шапки заметны на ангарах недалеко от фасада аэропорта. А сверху ярко светит солнце, прямо с лазурного безоблачного неба; день холодный, но ясный — прямо эпилог путешествия в Москву. Как бы нелепо это ни звучало, Рей скучает по мокрому снегу, рокоту грома, ночи — такой тёмной и бесконечной, что может проглотить тебя. Итак, она решает действовать нестандартно, раз уж на кону дело жизни и смерти, и ловит такси, дав адрес Люка на Брайтон Бич, прежде чем обмякнуть в кожаном сидении. Поездка занимает где-то полчаса, всё время из которого Рей пялится в окно на мелькающие мимо знаки Белт Парквей, покоцанные кирпичные муравейники и склады, разрисованные неоновыми граффити. Она о нём не думает. Не думает. Но если и думает, если и прячет тоску по его запаху и сильным рукам, обнимающим поперек тела, — таким сильным, что ей грозит быть подмятой под него, если она уделит объятиям слишком много внимания, — то это её проблемы. Даже на смертном одре Рей бы в этом не призналась. Пока они едут к парковке, Рей вдруг поражается: как странно, что всё вокруг практически не изменилось, — всё такое нормальное, — когда её жизнь перевернулась с ног на голову. Она платит водителю, как только тот останавливается у стареющего кирпичного дома Люка. Несмотря на уныние и усталость, лицо всё равно украшает улыбка при виде этого места, которое для её изнурённых глаз выглядит таким же уютным и гостеприимным, как и прежде. Рей бежит по ступеням, но сбивается с толку, когда дверь оказывается… заперта. У Рей, само собой, есть ключ и она может легко попасть внутрь, но запертая дверь подогревает внутреннюю тревогу. Не сбросив даже куртку и рюкзак, Рей пробегается по нижнему этажу — мимо пыльного телевизора в уложенную коричневой плиткой ванную; в спальню Люка, где на не заправленной постели и паркете лежит груда одежды. Ничего. Тогда она бежит наверх. В свою бывшую спальню, частично переделанную Люком под спортзал, но сохранившую её кровать и комод, который был куплен в тот же день, как Рей была взята под опеку; во вторую ванную, с чёрными стенами и шторами, потому что Люк доверил подростку выбирать цвет. И опять же — ничего. Где Люк? Волнение почти прорывается наружу, но Рей побеждает его, прикусив губу, и бежит вниз по скрипучей лестнице на кухню. Хватает телефон, крутит на пальце завитки провода, пока ждёт ответа из боксёрского зала Люка. Один гудок за другим, — Боже, только бы не опоздать, не ради этого я оставляла его в снегу, — третий гудок, — не ради этого я бросила желанную мечту, — четвёртый гудок, — не ради этого я старалась быстрее попасть домой… — «Татуин — бокс и фитнес», — отвечает мужской голос с привычным пренебрежением к официозу. — Люк? — Рей снова на грани истерики, она чувствует это — горло обвито колючей проволокой. Дышать тяжело, а говорить и вовсе кажется невозможным. Тем не менее, она выдавливает, — Где ты? Я несколько дней пыталась тебе дозвониться! — Блин, — он вздыхает. — Рей. Рад слышать твой голос, малыш. Как в России? Извини, что пропал, я тут сычую, разбираясь в отчётах для налоговой. Я по тебе скучал, ты в курсе? В домишке без тебя одиноко… — Оставайся там, — выпаливает она, затем глубоко и рвано вздыхает. — Я дома, и я к тебе приду. — Что? — восклицает он, но Рей быстро бросает трубку.

***

В «Татуин — бокс и фитнес» больше бокса, чем фитнеса. Хотя Рей полагает, что бокс и есть фитнес. В любом случае, этот зал не для поклонниц аэробики, и не для увлечённых качков, вошедший сюда сразу всё поймёт. Когда Люк формально завершил карьеру, после четырёх лет удержания статуса чемпиона в полусреднем весе, на все заработанные деньги он купил два места: свой дом и этот зал, назвав его в честь какой-то локальной шутки, в которую он никогда не просвещал Рей. Когда она открывает тяжёлую железную дверь и проходит внутрь, в нос ударяет запах, приветствующий её, как старую подругу; в затхлом воздухе, словно присутствуя физически, смешиваются ароматы старого и свежего пота, резины, канатов и кожи, а поверх этого есть легкий шлейф цитрусового средства для дезинфекции. Здесь всего один зал, одна из стен которого покрыта сплошь зеркалами от пола до потолка, остальные стены из шлакоблока стоят голыми. Зал ярко освещён подвесными люминесцентными лампами и рядом высоких форточек. Везде тренажёры, у зеркал стойка для весов, а в центре главная достопримечательность — боксёрский ринг. Рей на секунду останавливается, чтобы всё это вдохнуть, — неожиданно изголодавшаяся по старому порядку вещей, — чтобы позволить себе оглядеть старый спортзал. На ринге, описывая круги, занимаются спаррингом двое жилистых мужчин в татуировках, ещё один бьёт маленькую грушу в углу, четвёртый прыгает через скакалку, а непрерывные удары шнура по резиновому мату напоминают звуки стрельбы. Все посетители смотрят на Рей, когда она входит в зал, но больше внимания ей не уделяют. А в дальнем углу, опираясь на дверной косяк у входа в тесный кабинет, стоит Люк. — Рей! — восклицает он громче ударов скакалки и рёва мужчин. Облегчение, захлестнувшее её, неизмеримо, куда больше ожидаемого. Но оно превращается в нечто колючее, в то, к чему она не была готова: раскаяние. Рей отталкивает его, убирает в сторону на время, до тех пор, пока у неё не появится досуг на обдумывание. Подбегая, Рей принимает распростёртые объятия Люка и энергично отвечает на них. — Проходи, — отпуская её, он входит в кабинет. Рей идёт следом и падает на ветхий кожаный диван, пока опекун закрывает за ними дверь. Рей бросает рюкзак себе в ноги, Люк садится за письменный стол и вздыхает. — Ну, — начинает он, — судя по твоему фонарю, — Люк указывает на желтеющий фингал под её глазом, — плюс твоему голосу во время звонка, а также по твоей спешке и раннему возвращению… дела не совсем хороши. — И да, и нет, — она виляет, не зная, с чего теперь начать, когда Люк уже перед ней, невредимый. — Я нашла Вершинино. Там я… кое-кого встретила. Он, э, сильно мне помог. Но деревня была заброшена. Получается, тупик. — Боже, — вздыхает Люк. — Мне так жаль, малыш. — Да, — отвечает она, тяжело сглатывая. — Отстой, но… есть и другие новости. Более важные. То есть, довольно срочные. Он склоняет голову, между его седыми бровями залегает морщинка. — В чём дело? Рей глубоко вздыхает. Да скажи уже, покончи с этим. — Почему ты не сказал мне, что работаешь на ФБР, шпионя за русской мафией? Люк замирает так, что от камня его отличает только глубокое, медленное дыхание. Он моргает, затем снова моргает, но более сбивчиво, и отводит взгляд, созерцая стопку бумаг на своём столе. — Я не сказал тебе, — наконец произносит он тихо и выверенно, — потому что тебе и не следовало это знать. Никому не следовало. В этом и суть таких дел. Но ты узнала. Расскажешь, откуда? — Парень, который мне помог, — говорит она, — он-он-он знал тебя, он работает на, м-м… Люк выдаёт хриплый смешок. — О, умора. Ну правда, мир нелепая штука. Как он тесен… Ты полетела в Россию и совершенно случайно встретила члена Солнцевской Братвы? Или же Тамбовской? А он что — помог тебе добраться до родных краёв, так было дело? Ты умудрилась найти дружелюбного гида в бандитских кругах? Каковы чёртовы шансы? Рей кивает, снова глубоко вздыхая. Он так распалился; если бы она его не знала, приняла б его слова за обвинения. Рей добавляет: — Не просто какого-то гида, Люка. Откидывая голову, он хмурится. — О чём ты? Она прикусывает губу и опускает взгляд на треснувшую кожаную обивку. Начинает нервно её теребить. — Кирилл Рен, — шепчет Рей, жмурясь, борясь с трепетом, который в ней вызывает это имя. Она впервые произносит его с тех пор, как они расстались. Люк снова замирает, его голубые глаза, метающие молнии, сверлят дыру в её лице. — Нет. Ты не… это невозможно. Рей с сожалением кивает. — Как тупо… — рычит Люк, затем берёт себя в руки, прежде чем более бесстрастно продолжить. — Бен Соло. Полагаю… он вышел из тюрьмы. Опять? Очередной кивок. — И именно он рассказал тебе о моей работе? — Он… объяснил в общих чертах. Мы столкнулись с его боссом. — Иваном Сноуком? — Люк придвигается ближе. Его руки тяжёлым весом ложатся на её колени, и он встряхивает их, чтобы Рей посмотрела на него. — Сноук тебя видел? Говорил с тобой? Что он сказал, Рей? Что именно он тебе сказал? Это он тебя ударил? — Не он, нет. Он говорил на русском с Кириллом. Они обсуждали работу, кажется: упоминали твоё имя и Брайтон Бич. А когда он ушёл, он — то есть, Кирилл — рассказал мне, что они, ну, знают о тебе. — Ладно, понял. Но Рей, Сноук, — давит Люк, уделяя едва ли каплю внимания её великому признанию. — Он смотрел на тебя? Говорил с тобой? — Да, — подтверждает она. — Схватил меня за зад. Он настоящий мерзавец, так ведь? — Можно и так сказать, — вздыхает Люк, снова откидываясь в кресле. — Он не пытался навредить тебе? — Что? Нет. Уверена, он хотел заняться чем-то другим противным, — отвечает она. Затем, через секунду, — Люк, как… то есть, что?.. — она прерывается, не уверенная в том, что хочет узнать в первую очередь. — Всё началось с открытия зала, — тихо вспоминает он, помогая ей. — Место было хорошее, я считаю, по мнению Солнцевских. Сначала один пришёл, потом друга привёл, а затем я и не понял, как половина моих клиентов стала из них состоять. Из русских с татуировками и ужасным английским, но бизнес есть бизнес, верно же? Я долго не придавал этому значения. — Я-ясно, — говорит Рей, всё ещё ковыряясь в диване и разглядывая потрёпанное лицо Люка. — А потом? Что изменилось? — Мне позвонил агент, попросил о встрече. Началось настоящее дрючево, честное слово. Сверхсекретное. Мне рассказали, что это за русские, чем они занимаются; сказали, что у меня есть уникальная возможность втереться к ним в доверие, раз уж они постоянно приходят в мой зал. Агенты сказали… что я мог бы подслушивать и пересказывать услышанное. Я считал… ну, думал, что это дело правое. — И сейчас считаешь? — тихо спрашивает она. Пока Люк говорил, ей пришла мысль — если он верит в своё дело, вдруг он не захочет убегать? — Да, считаю, — убеждённо отвечает он. — Эти люди плохие, Рей. — Но они знают о тебе! Они идут за тобой — Кирилл, и Сноук тоже, наверное. Ты должен… Люк, беги из Нью-Йорка! Они тебя убьют! — выпаливает она. — Что ж, повезло, что на моей стороне Федеральное Бюро Расследований, правда? — он вскидывает бровь. — Меня предупреждали, что такое может произойти, что я должен быть к этому готов. — Ну и? Разве это не повод бежать? — Рей, — Люк вздыхает. — На такой случай есть протоколы. Действия, обдуманные ещё задолго до этого дня. У меня нет права рассказать тебе больше, чем я уже сказал, но… Я буду в порядке. — Потому что ты уедешь, — утверждает она, кивая на каждое слово. — Люк, скажи, что ты уедешь. — Не могу, — он натягивает улыбку. — Иначе я тебе солгу. — Да брось! — кричит Рей, трепетное волнение в груди перерастает в кипящую досаду. — Это безумие, Люк, они же сраные ба… — Ирина Имярек, умерь тон… Боже упаси, — шипит Люк с такой яростью, что Рей затыкается на полуслове. Она приглядывается к его напряжённой позе, напряжённому лицу. Почему он не позволяет ей кричать? От кого хочет скрыть этот разговор? Рей бросает взгляд на закрытую дверь. — Они… те, кто в зале… — Двое из них — да. Не заметила наколки? — он хмурится. — Не приглядывалась, — отвечает она, чувствуя слабость. — Наверное, даже к лучшему, раз уж я информант, а ты моя любимая дочка, которая вообще ни о чём не знает, — теперь в голосе Люка нет спокойствия и апатии; он смотрит уверенно, не моргая. — Есть. Протокол, — добавляет он, выделяя каждое слово. — Паника в него не входит. Теперь, обмякнув, Рей сутулится. Какая бы сила ни гнала её домой, эта грань ужаса и любви, державшая её в напряжении последние два дня, сейчас исчезла. — Я обо всём знаю, — бормочет она, вяло протестуя, хотя и так понятно, что победа за Люком. Он смотрит на неё поверх своих бумаг. Рей наблюдает, как от нервного глотка подпрыгивает его кадык. — Мне жаль. Не сумев подобрать слов, Рей кусает губу. И наконец спрашивает: — Ты знал? Что Братва охотится на тебя? — Подозревал, — признаётся он, устало улыбаясь. — Готовился к этому. — Куда ты собирался уехать, не сказав мне? — спрашивает она снова, так жалобно, что бесится с собственного голоса. — Никуда, — отвечает Люк. Он качает головой и берёт Рей за руку, сжимая её ладонь. — Я собирался взять тебя с собой, когда пришло бы время. Ты же, всё-таки, моя семья. Она кивает. Не идеальный ответ, и ход разговора не совсем её устраивает, но на пока что ответов хватает, и Рей размышляет о том, что большего Люк и не может сказать. — Люк? — она сжимает его руку в ответ. — Да, крошка? — Я очень сильно тебя люблю. Очередная натянутая улыбка. — И я тебя люблю, Рей. И извини за грубость, но ты выглядишь, как пособие по недосыпу и пахнешь, как хомячья клетка. Почему бы тебе не поехать домой, а? Принять душ, выспаться. — Ага, — вздыхает она. — Домой. Хорошо.

***

Этой ночью ей снится, как Кирилл её трахает. Это не нежный, прекрасный секс, которым они занимались. Это нечто дикое, безжалостное, неумолимое. Что странно, Рей позже не может вспомнить, с чего сон начался. После обеда, вернувшись в свою квартиру на электричке, она не столько отходит ко сну, как отходит от истощения. И не может сказать, сразу ли видит сон или же день переходит в ночь, прежде чем в её воображении возникает эротическая фантазия. Всё, что вспоминается — как она упала на неубранную постель и уснула, как только голова коснулась подушки. А потом, прямо без прелюдии, они уже трахаются. Стоят на коленях в кровати, точно не в той, что была на даче, потому что эта выше пола, у неё есть изголовье, комната вокруг них темна, богато обставлена роскошной изумительной мебелью. Рей сосредоточила своё внимание на изголовье, так как руки её вцепились в него со страшной силой, солидное тело Кирилла вжимается в неё, сгибая пополам. Его руки накрыли её ладони, и изголовье шатается от каждого сильного толчка. — Милая, — стонет он на ухо так ласково, и вместе с тем жестко и хрипло, вколачиваясь в её мокрую киску. Нежными у него выходят только слова и поцелуи в плечо. Рей упирается лбом в стену, чувствуя в клетке его объятий и давящего тела лихорадочный жар, который перерастает в то, что — Рей из сна уверена — станет опустошительным оргазмом. Он погружается глубоко, под самым точным углом, его член задевает каждый нерв, зажигая его, словно новогоднюю гирлянду. Его тело уже как вторая кожа, и он толкается, толкается, толкается… почти, она почти всё, как он заставляет её принять себя, а в ответ берёт всё, что хочет — это горячо И тут она просыпается, её глаза резко распахиваются. Тусклый свет, проникаются через узкое окошко спальни, темнее обычного, потому что окно выходит на узкий переулок, и потому невозможно сказать, какое сейчас время суток. Пушистые снежинки неторопливо плывут вниз. Некоторое время Рей лежит в той же позе, в которой проснулась — распластавшись на животе, повернув шею, — и наблюдает за причудливым полётом снежных хлопьев. Разочарование и жидкий жар поднимаются в её животе. Она медленно встаёт, шея начинает хрустеть, и тогда же Рей ощущает, что её трусы пропитаны чем-то липким и вязким. Она быстро проверяет: это кровь, ржаво-красная и уже въевшаяся в ткань пижамных штанов. Отлично, говорит Рей себе. Хоть о чём-то теперь можно не волноваться. А если сердце тихо заводит другую песнь? Это едва ли её вина. Нельзя винить себя за всякие глупые хотелки, даже за вредные. Куда важнее, что Рей им не поддаётся — она не осталась, не залетела, и теперь их действительно ничего не связывает, — и она сделала правильный выбор, чёрт его дери. Я в порядке, думает Рей, отдираясь от матраса и уползая в ванную. Я хороший человек, я борец. Это можно совместить. Я всё сделала правильно. После решения своей проблемы Рей полощет белье и бросает его в ведро тёплой воды. Оставляет его под раковиной, чтобы замочить, не беспокоясь о том, что подумают По и Финн — они давно уже привыкли к таким вещам. В тесной ванной распространяется чарующий аромат, маслянистый и сладкий. Рей улыбается своему помятому отражению в зеркале, репетируя радость, пока изнутри её разъедают двойственные чувства, а затем выходит в уютную гостиную и кухоньку. По стоит за электрической вафельницей, ловко переворачивая панкейки, а Финн встал посредине гостиной, выпрямив спину и подняв руки, методично работая над приёмами тай-чи. Мелодичные голоса из ток-шоу и шелест снежинок, стучащих в окно, служат звуковым фоном для умиротворяющей сцены. — Утро доброе, родная, — говорит По, оглядываясь на неё и вскидывая брови. — Расскажешь нам, почему так рано вернулась из своего элитного отпуска или… что, блин, у тебя под глазом? — Нет, — ворчит Рей, складываясь в своём кресле из барахолки. — Это разговор на три попойки, минимум, а сейчас, — она проверяет время на часах над диваном, — только девять утра. По фыркает, а потом возвращается к готовке. Теперь Финн вскидывает бровь, но он верен своим утренним упражнениям, и его концентрацию невозможно убить — даже непредвиденным возвращением подруги. — Хочешь первую порцию? — зовёт По. Панкейки пахнут слишком аппетитно. Рей сонно улыбается другу, протягивая ручки и дёргая пальчиками. Он закатывает глаза с усмешкой, затем накладывает на одну из многих тарелок стопку из трёх гигантских панкейков, обильно поливая сиропом и протыкая вилкой ровно посередине, прежде чем принести тарелку прямо Рей в руки. — Добро пожаловать, Рей. Мы скучали, — говорит он. Голос его такой же ласковый и саркастичный, как и прежде; По наклоняется, чтобы нежно поцеловать её в макушку. И теперь на неё наваливается всё и сразу. Звук снегопада, добрый жест друга, панкейки — слишком много сходств с завтраком, сделанным любящим её человеком — да, чёрт побери, и ей следовало остаться, либо уговорить бежать вместе, но теперь его нет, он потерян навсегда, а вдруг это была надежда на крепкую любовь, и Рей её упустила; вдруг никто не полюбит её, как Кирилл; вдруг она не захочет, чтобы кто-то полюбил её, как он… — Что ты, что ты, — руки Финна обнимают её. По забирает тарелку обратно, хмуро оглядывая подругу, потому что она расклеилась, она дрожит, теряет тонкие вожжи контроля, которые держала в своих руках весь долгий путь до дома. Финн качает её из стороны в сторону, успокаивая, и утирает с её щёк горячие слёзы. — Всё в порядке, Рей, всё хорошо. Мы с тобой. Мы здесь. Они и правда с ней. Она с ними. А он — нет. И Рей без тени сомнений уверена, что от него ничего не осталось — вернее, никого, кто полюбил бы её в ответ, никого с её глазами и его волосами, никого, кто помогал бы ей вспоминать любовь, спалившую её заживо. Никого на долгие грядущие годы одиночества. Рей прячет лицо у Финна на плече и во второй раз позволяет себе поплакать.

***

Выплакав свою утрату и выдав за завтраком неполный отчёт о событиях прошедшей недели, Рей принимает душ и идёт на работу. Но поскольку вернулась она рано, её занятий в расписании ещё нет. Какое-то время Рей поднимает тяжести, но сердце к этому не лежит, так что она пакует вещи, садится на электричку и едет обратно к Люку. Перед поездкой в Россию Рей забыла у него свой зонтик. А вдруг пригодится. Люк встречает её ухмылкой, предлагает пообедать вместе, и, конечно, она остаётся до вечера. Они смотрят сначала фильмы с кассет, взятых в видеопрокате, потом вечерние новости. Время слишком позднее, в метро сейчас небезопасно, так что Рей неестественно зевает и сообщает, что останется на ночь. Люк пожимает плечами, соглашаясь, скоро обнимает её и уходит к себе спать. Рей так и не уходит в свою спальню. Она проводит ночь в гостиной, передвинув потрёпанное кресло-шезлонг к эркеру, чтобы бдеть у окна, выходящего на дворик и улицу. На следующее утро, наглядевшись на рассвет, Рей делает кофе себе и Люку, а потом выходит на пробежку. Затем после купания переодевается в найденные старые джинсы и свитер со времён школы. — Наверное, я пойду в зал с тобой, — как бы между прочим говорит она Люку, пока они доедают овсянку и допивают по второй кружке кофе. — Правда? — он вскидывает бровь. — Да, мои навыки бокса стали хромать, — врёт она. — Неплохо было бы освежить их. — А-га, — отвечает Люк. Но не выдаёт себя ничем, кроме поднятой брови, а Рей не предлагает ничего, кроме безразличного пожимания плечами. К концу утра они проводят три раунда вместе, и она побеждает его, спрятав правую руку за спину. Это не Рей стоит освежить навыки. — Давай, старикашка! — дразнит она, ходя с ним кругами по рингу. — Видеть не могу, как ты позоришь искусство бокса! — Засранка, — усмехается он, запыхавшийся, ухмыляясь. С ответной ухмылкой Рей подмигивает, прежде чем ударить его своим смертельным левым хуком. Она не упоминает тот факт, что до и после их спарринга насчитала в зале минимум шестерых мужчин с вроде-как-знакомыми татуировками. Но каждого запоминает в лицо. На всякий случай. Вечером приходится вернуться к себе, но только чтобы чмокнуть Финна и По в щёки, сказать что-то про «отцов и детей» и собрать немного сменной одежды и ванных принадлежностей в рюкзак. Потом она, как бумеранг, возвращается в метро, чтобы снова добраться до Люка. — Ты как банный лист, — говорит он, поднимая глаза от кроссворда, который разгадывал на кухне. — От тебя, кажется, не избавиться. — Мне проще остаться здесь до начала моих занятий, они на следующей неделе, — Рей тепло улыбается, не решаясь сказать, что в обед она позвонила и попросила еще две недели отпуска. Ей уступили, потому что она вообще никогда не брала отпусков. Она ему скоро расскажет, конечно — может, через неделю. Или тогда, когда придумает хорошую отговорку. — Особенно если мы собираемся тренироваться, — добавляет она. — А мы тренируемся, Рей? — вопрошает Люк, положив карандаш на стол. Пока она садится к нему, он не спускает с неё глаз. — Кажется, я повесил свои перчатки на гвоздь. — Это не повод сдаваться, дедуля, — Рей тычет пальцем в его мягкий живот и хихикает после возмущенного вздоха со стороны Люка. — Попрошу! Пока я дрался в полусреднем весе, не было возможности шиковать. Я заслужил свой жирок, — усмехается он. — Ну как скажешь, — она лучисто улыбается и поднимается со стула. Покопавшись в кухонных ящиках, Рей триумфально восклицает, когда находит драгоценное меню. — Пицца? — и подмигивает в сторону Люка. — Пепперони, — соглашается он. Позже, когда пиццу уже привозят, Рей понимает, что она не так уж и голодна. Оставшиеся куски она кладёт в холодильник, обещая Люку, что это для ночного перекуса. Но ночью, когда Люк ворочается в постели, она занята дежурством, и об ужине не вспоминает. Пицца остаётся нетронутой. Так и складывается рутина: кофе, пробежка, спарринг, силовые упражнения, иногда вторая пробежка, когда из-за волнений энергия не уходит. Потом полуденная дрёма с влажными снами, ужин, к которому Рей еле притрагивается, пара часов у телика, отход Люка ко сну и ночной дозор. Это невыносимо, Рей понимает, но всё в порядке. Это же не навсегда. За Люком когда-нибудь придут, а когда придут — она будет готова.

***

Тремя днями позже, после ужина борщом и пирогами, — что не напоминает Рей ни о ком, и вовсе её не расстраивает, так она заверяет Люка, сводя на нет его беспокойство за её слабый аппетит, — они вместе смотрят Сайнфелд. Люк записал на кассету одну из серий, когда она шла по телевизору. И в этой серии ничего не происходит… Разве что, Джерри носит смешную рубашку. — Люк, — зовёт Рей, когда начинаются титры. — У тебя остался номер? Твоей… ну, твоей сестры, Леи? Эта идея мариновалась в её мозгу с самого приезда, и наконец нашлось время и место, чтобы о ней заговорить. — Зачем тебе? — резко спрашивает Люк. И взгляд его тоже твердеет, когда он косится на Рей. — Я много о ней слышала, — отвечает она, повторяя речь, которую готовила для этого вопроса. — А после встречи с Кириллом… — Я не дам тебе телефон моей сестры, чтобы ты жаловалась ей, какой у неё нехороший сын. Ей будет больно, — Люк устремляет взгляд обратно на экран, на очередную записанную серию. — Ладно, я просто вскользь упомяну его, — уверяет она, ожидавшая и такой ответ. — И если она хоть как-то плохо отреагирует, я слова больше не скажу. Просто признаюсь, что мне очень понравилось в России, и что я надеюсь приехать ещё когда-нибудь. — Надеешься? Приехать ещё? — спрашивает он, но Рей подозревает, что спрашивает он совсем не об этом, если судить по мрачному тону. Она не сразу отвечает, прикусывает губу и смотрит в ответ. Люк вздыхает. — Уверен, он вырос очень красивым, Рей. Я знал, что он будет сердцеедом, едва у него голос сломался. Но… ты знаешь, что он такое? Что он сделал? — Да, — каркает Рей. — Я знаю, — эту мучительную тему, открытую рану по имени Кирилл, она отчаивается вернуть в прежнее русло, так что восклицает, — я не собираюсь возвращаться. Честно, просто… я хочу с ней поговорить. Пожалуйста, Люк. Чтобы… на этом покончить. Очередной тяжёлый вздох, и ещё более тяжёлый взгляд — глаза цвета грозовых туч. — Я тебе верю, — отвечает он, в каждое слово вкладывая невероятную ответственность. — Я верю твоим суждениям, Ирина. Хочешь её номер — получишь. Но… Люк делает паузу. — Но? — За телефонный счёт платить будешь сама, — договаривает он, нежно улыбаясь.

***

Звучит четыре гудка, пока трубку не поднимает женщина с глубоким доброжелательным голосом. — Слушаю? — Здрасте, это, эм… Могу я поговорить с миссис Мадам Амбассадор Соло? — Рей стыдно из-за собственной манеры общения по телефону. Это не особо важный навык, особенно для ребёнка, которого по семьям кидали, как теннисный мячик, а потому своего номера у него не было, но она репетировала эту реплику двадцать минут, и всё равно облажалась. — Это я, — радостно заявляет Лея. — С кем имею честь говорить? Рей прочищает горло, желая во что бы то ни стало достичь изящной невозмутимости, как у этой женщины. — Мэм, меня зовут Ирина Имярек, я… Ирина. Люка Скайуокера. — О, — издаёт Лея. — Наслышана, хоть Люк и держит все карты при себе, так что услышать удалось немного. Ты преподаешь единоборства, правильно? — Ну, в каком-то роде, я — да, в основном вы правы, — отвечает Рей. — Но… — Я считаю, это достойное дело. Учить людей защищать себя. Ваш сын тоже так считает, думает она, а отвечает: — Спасибо. — Что ж, Ирина, рада… — Рей, зовите меня Рей, — перебивает она. — О-о, — Лея слегка ошеломлена, будто бы ей рассказали детскую шутку. — Рей. Приятно услышать твоё имя. Я могу тебе чем-то помочь? — Мне, э-э, да, — отвечает она. А потом делает неловкую паузу, пробует снова начать, бэкает, мэкает, когда рассказывать труднее всего, но посвещает Лею во всю убогую историю своего пребывания в России, не утаив ничего, кроме самых сокровенных моментов общения с Кириллом. Глубоко в душе ворчливый голос совести напоминает, что именно это она пообещала не делать. Но сейчас полночь. Люк храпит так, что его слышно на кухне, где Рей сидит, опираясь спиной на холодильник, наматывая на палец телефонный провод, и прерывисто болтает. Если честно… Рей нуждалась в этом. До невозможности. Поэтому, — может быть, это и эгоистично, — она говорит без умолку. Лея слушает, не перебивая, её присутствие выражается в насмешливых фырканьях или сочувствующих вздохах в разных частях истории. Рей смотрит на кухонные часы, пока занята болтовнёй; сначала проходит десять минут, потом ещё десять, и вот так без передышки она говорит на протяжение сорока пяти минут. Люк меня убьёт, когда увидит счёт за телефон, думает Рей, и заканчивает: — Затем я вернулась домой, в Нью-Йорк. Лея вздыхает, Рей кажется, что она слышит, как в бокал падают кусочки льда, а затем наливается какой-то напиток. — Люк… в порядке? — наконец, спрашивает она. — Ага, — теперь вздыхает Рей. — Он упрямится, говорит, что у ФБР есть какой-то грандиозный план, но… пока что он в порядке. Я здесь, я… слежу за обстановкой. — Уже поняла. Понимаешь ли, он не из упрямства так твердит, план есть. Мы вместе его придумали, вместе со следователями по делу, давным-давно, — признаётся она. — Вы всё это время знали, чем он занимается? — Милая, — отвечает Лея, — кто, по твоему, предложил его начальнику ФБР для этой роли после того, как братец рассказал мне о русских в своём зале? Рей осмысляет услышанное, пытаясь понять, что чувствует — шок? Уважение? Недоверие? Всё сразу? — Ничего себе кукловод, — бормочет она. — М-м, — Лея снова задумчиво мычит. — А мой сын. У вас… с ним, — впервые за весь разговор она с трудом подбирает слова. — Есть чувства? Между вами, то есть. Если позволишь. Рей, конечно, не уверена, но если подумать, она может сказать, будто Лея затаила дыхание. — Э, да, — ровно отвечает она. — В общем-то, мэм… Лея, это не относится к делу. Потому что он в беде. Я думаю. Думаю, что Кирилл в большой беде. — Да, похоже на него. — Нет, я просто… — Рей колеблется, сползая по холодильнику. Чего она хотела? Чего ещё стоило от Леи ожидать? Есть ли ей дело, выживет её сын или умрёт? — Да? — подсказывает Лея. — Что ты просто, Рей? — Пожалуйста, — выпаливает она. — Знаю, он совершил ужасные вещи. Может быть, он разбил ваше сердце, и моё тоже. Но, пожалуйста… Лея молчит, хотя и слышно, как она допивает свой бокал, и наливает себе следующий. — М? — помогает она. — Допустим, разбил. Что дальше? — Думаю, он все ещё на светлой стороне. Кажется, его мучает совесть насчёт отца и других поступков. Кажется, он всё ещё любит вас и скучает по вам, потому что он без грусти не может о вас рассказывать, — выдаёт она, словно смертельно важную тайну. — Я поняла, — снова отвечает Лея. — Прошу, не отказывайтесь от него, — говорит Рей. Смотрит на часы, на громоздкую фурнитуру кухни, в дверной проём дальше по коридору, за которым спит Люк. — Умоляю. — Спасибо, я тебя услышала. Ты дала мне много поводов для размышлений, но боюсь, что у меня много работы на сегодня, Ирина. Я ценю твои слова, — откликается Лея, может, самой длинной речью за весь звонок. Тон её резок, но он смягчается, когда она добавляет: — Кстати, ясно, почему ты ему понравилась. — Ой, — Рей на секунду замолкает. — Спасибо. Но Лея уже повесила трубку, на том конце мёртвая тишина.

***

Спустя неделю после возвращения в Москву, непроглядный лабиринт из мечтаний Кирилла разрушается двойной атакой: ужасным ощущением удушения и резким, звонким дребезгом на всю квартиру. Осознание первого наступает довольно быстро; во время сонных странствий тело ворочалось, и таким образом завернулось в хлопковые египетские простыни. Мыча от ноющей боли в суставах, Кирилл выпутывается из плена. Второй болезненный раздражитель осознаётся медленнее, по мере полного прихода в себя, это оказывается звон телефона на кухне. Тело протестует, когда он скидывает ноги с огромной кровати: желудок сейчас полностью вывернет наизнанку, похмельная голова шумит, будто набита колючей шерстью. Всё болит. Но для недельного запоя не так уж и плохо. Шатаясь из комнаты в комнату, дважды споткнувшись, потому что взгляд не может сфокусироваться, он чудом добирается до кухни. Дёргает беспроводной телефон из подставки и рычит, гортанно: — Чё? — Рен? Живой! Я тебе два дня дозвониться пытаюсь, — говорит Митака, звуча, как через жестянку — связь плохая. — Чё случилось? — голос как наждачка; Кирилл держит телефон между ухом и плечом. Он наливает себе стакан холодной минералки, и несёт его через всю квартиру в ванную. — Надо увидеться. Это важно и… больше ждать нельзя. — Митака, твою мать, что случилось? Он достаёт пачку парацетамола из аптечки, выпивает сразу несколько таблеток, и тут же запивает водой. — Такое, ну, по телефону не обсуждают. Встретишь меня? Где-нибудь в час, у МакДональдса. Кирилл стонет, желудок выворачивает уже от воды при мысли о фастфуде. — Два? Давай в два. — Не самый удобный момент… — Пожалуйста. Кирилл, мне… ну пожалуйста. Всё болит. Хочется только забраться обратно в постель и сдохнуть. Всё тело пропитано едким потом, сердце бешено колотится от тошноты, и последнее, чего Кириллу охота — обедать с ёбаным Смирным Михайловичем Митакой. Но свежий воздух и еда могут помочь, признаёт Кирилл. Он не уверен, какое сейчас время, да и какой вообще день, когда он последний раз выходил наружу. — Пожалуйста, брат, — умоляет Митака. Он вылетает из ванной, прямо к окну спальни, распахивает шторы. Солнечный свет, яркий и радостный, рассекает унылый мрак роскошной спальни. — В два, — и вешает трубку, прежде чем Митака успевает ответить.

***

МакДональдс огромный и блестящий от чистоты, по сравнению со многими заведениями Москвы. Свет струится из окна-витрины; стены цветастые, потолок уложен панелями, а сотни металлических столов и стульев, привинченных к плиточному полу, создают сцену массовой радости. Около половины мест заняты москвичами в тёплых парках. Едва войдя внутрь, Кирилл быстро находит Митаку, но пока сканирует взглядом толпу, всепроникающий запах горячего масла и потеющих тел заставляет желудок снова сжаться. Ему вспоминается похожее заведение, но более счастливое время, когда оценивающие взгляды посетителей пугали нервную Рей — как она прижималась к его телу, как он вставал между нею и ими, как чудесно он себя чувствовал, успокаивая и защищая её… Пытаясь сменить для себя тему, Кирилл впивается ногтями в забинтованную левую руку, порезанную разбитой бутылкой водки. Для лучшего эффекта ещё и давит локтем на едва зажившую пулевую рану на рёбрах. Хоть и чуть-чуть, но боль помогает. Когда он отыскивает Митаку в море серых курток и лиц, то замечает, что тот уже сделал для них заказ, так что пробирается через занятые столики и падает на стул перед своим бродягой. Руки Митаки дрожат; он без слов кивает, передаёт Кириллу Биг Мак, пакет картошки фри и маленький стакан колы. Обидчивый Кирилл бросает в рот один из жирных картофельных брусочков. В ту же секунду, как вкус соли от рецепторов передаётся в мозг — пусть и с запозданием из-за размазанного состояния, — он осознаёт свой голод, как и то, что не ел больше дня. Мужчины сидят в дружеском молчании, разделяя обед. Затем Митака протягивает ему «яблочный пирог», который Кирилл ест с той же безрадостной спешкой. Я ел яблочный пирог, и вот это на него не похоже, презрительно думает он, вспоминая попытки отца приготовить что-нибудь американское после очередной ссоры с Леей. Хан оказался на удивление искусным пекарем, маленький Вениамин больше всего обожал его домашний яблочный пирог. — Спасибо, — говорит Кирилл, когда на столе остаётся только груда жирных помятых пакетов и картонок. — К делу. Чего ты хочешь? — Я убил венгров, — бормочет Митака себе под нос. — Всех. И помог уладить всё с оставшимися тамбовцами в Вологде. Кирилл пытается это обдумать, но в данный момент любая сложная мысль сродни барахтанью в зыбучих песках — безоговорочное поражение. — Ладно, — рычит он немногословно. — И? Митака поднимает взгляд с остатков обеда, отыскивая глаза Кирилла. — Я больше так не могу, Рен. Не могу убивать для… — Для чего? — огрызается Кирилл. Что-то вроде паники сдавливает его грудь; всё от мысли о потере Митаки, о потере всех, она была права, я точно останусь один-одинёхонек. — Я тебе рассказывал о бабушке и дедушке? — спрашивает Митака, смена темы кажется резкой и случайной. — Нет. — Нет, — задумчиво улыбается он, — думаю, не рассказывал. Все знают о твоём деде, знаменитом сенаторе Америки, и… — К чему ведёшь, Митака? — спрашивает Кирилл, прикрывая глаза и массируя свои виски. — Ой, да. Наверное, я могу отвлекаться, потому что об этом нелегко говорить, — вздыхает бродяга. — Я о себе мало рассказывал, потому что многое хорошо засекречено. Видишь ли, бабушка и дедушка были депортированы из Чечни Сталиным, Берией и НКВД, как и другие наши люди, в сорок четвёртом. После этого у Кирилла распахиваются глаза, челюсть падает, но он быстро обуздывает эмоции, прячет шок. — Ты… чеченец? Печальный Митака кивает. — Их поместили в одно из этих отвратных трудовых поселений, пока Хрущёв не отменил закон… — Господи, — говорит Кирилл. — Они там застряли на тринадцать лет? — Мы люди крепкие, — утверждает Митака, пожимая плечами. — После смерти Сталина законы отменили, люди стали возвращаться в Чечню. Но мои решили остаться — может, назло, или в надежде на лучшую жизнь, не знаю. Они взяли мою маму, переехали в Москву, поменяли фамилию и всем любопытным отвечали, что приехали из Сталинграда. Иронично, а? И… они никогда не говорили на чеченском, никогда даже не заикались о своей вере, впрочем, как и другие в те дни. Но они умерли, храня эту тайну; были похоронены на обычном московском кладбище. Представь: отказаться от себя в надежде найти, ну, не знаю, что они надеялись найти. Может, процветание. Нога Митаки под столом трясётся. Он складывает и раскладывает пропитанную маслом салфетку, взглядом исследуя динамичный зал за ними. — Почему ты сейчас рассказываешь мне это? — тихо, почти сокровенно спрашивает Кирилл. — Знаешь, что сейчас в Чечне творится? — Разруха, — бормочет он, хмурясь. — Как и везде. — Мягко сказано. Там просто хаос. Дудаева избрали в девяносто втором; и с тех пор он требует независимости Чечни. В прошлом июне он распустил парламент, потому что ему хотели выказать вотум недоверия. Всё разваливается, нет сформированного центра, некому поддерживать жизнь Ичкерии, да некому и страну вперёд двигать. И если война начнётся, кому восстановить страну по кусочкам, когда всё закончится? Кирилл кивает, хмурясь сильнее. — Кирилл, там нужны инженеры. А у меня высшее инженерное, — Митака смотрит на него, затем обратно на салфетку, которая уже рвётся. Он продолжает: — Дедушка всегда говорил мне, что лучшие люди — те, кто приносит остальным пользу. В Чечне я могу быть полезен. А кому приношу пользу здесь? — Ты на языке родном-то говоришь? Я от тебя чеченских слов не слышал, — хладнокровно заключает Кирилл. — Мою мать чеченскому не учили, — очередная грустная улыбка, — она только на русском разговаривает — они хотели, чтоб она ассимилировалась. Но к моему рождению, думаю… они смягчились, стали тосковать по родине. Меня научили языку, передали мне свою веру — но только по секрету. Кирилл глубоко вздыхает, изучая восковое лицо Митаки, мрачные тени под его глазами, недельную щетину на его челюсти и щеках. Внезапно он понимает, прямо в этот момент, что никогда не прилагал усилий, чтобы по-настоящему узнать Митаку. — Чтоб я провалился, — вздыхает он. — Везде царит разруха, — размышляет Митака. — Может, дело в десятилетии. Десять лет разложения — может, мы заслужили их за века гегемонии. — А если ты прав и в Чечне будет война? Ты не оттуда, Смирной, даже если твои предки — да. Ты местный. Ты русский. Ты Солнцевский, — начинает спорить Кирилл. — Знаешь, чему я научился в братве? Как быть солдатом. А Ичкерии скоро могут понадобиться солдаты, — разъясняет Митака. — Какая разница, где я вырос и как? Его руки перестают дрожать, как будто от каждого безуспешного протеста Кирилла он черпает уверенность. — Ты правда думаешь, что Чечня когда-нибудь сможет не зависеть от России? — тише спрашивает Кирилл, оглядываясь по сторонам. — Не знаю, брат, — Митака качает головой. — Но если я обречён на жизнь убийцы вместо жизни честного трудяги, лучше уж я буду убивать за родину своих предков, чем ради Сноука. Кирилл, я устал быть его головорезом. Не думаю, что я вообще должен был стать чьим-то головорезом. Я должен был быть там, помогать другим. Кирилл растерянно вздыхает. Звучит так похоже на те дачные мечты, на размышления о том, какой была бы жизнь, если бы он согласился сбежать с Люком из СССР, и это бьёт почти по самому больному… Ты навсегда останешься заключённым, сказала она. Если позволишь превратить себя в хладнокровную тварь… — И ты не должен был стать головорезом, — говорит Митака, не осознавая нынешней задумчивости Кирилла. Кирилл сглатывает, на секунду прикусывает щеку изнутри. Затем сдавленно бормочет: — Я всё испортил, Смирной. Надо было тебя оставить одного, ты бы нашёл свой путь. Может, в чеченской банде, может в легальном бизнесе. В любом случае, тебе было бы лучше. Митака молчит целую минуту. Быстро моргая, он отпивает колы, бездумно пялясь в светящийся экран с меню из гамбургеров и картошки. И, наконец, заговаривает: — Мы никогда близко не дружили, Вениамин. В лучшем случае, союзничали по нужде. Может, ты и испортил меня, может нет. Может, мир, в котором мы выросли, нас обоих испортил. Кирилл трёт глаза, борясь с приближением жгучих слёз. — Что с нами сделали, Митака? — шепчет он. — Чем мы стали? — Тем, что сами позволили из себя сделать. Но я больше не позволю никому, особенно Сноуку, говорить мне, кем я должен, а кем не должен быть. Тот мужчина, которого я убил в Вологде. Младший из братьев, он медленно умирал. Сказал, что у него есть дочка по имени Ченге. Два годика… Митака срывается, дышит глубоко и пытается прибрать обрывки салфетки. — Что я сделал этой девочке? Не знаю, можно ли искупить мои грехи перед ней или ещё кем-то, но… я готов пытаться. Я готов к искуплению, — завершает он, решительно кивая. — Если будет война, Чечня не победит. Ты на смерть пойдёшь, — мычит Кирилл, в последней отчаянной попытке разубедить. — Я чеченец, — Митака пожимает плечами, грустно улыбаясь. — Раз моя судьба — умереть за свой народ, тому и быть. Кирилл качает головой, на его челюсти играют желваки, он ничего не может больше сказать. — Хватит зла, Рен. Я хочу совершать добро, хочу помочь своей родине обрести мир. — А если чеченские бандюги увидят твои наколки? Думаешь, тебя примут с распростёртыми объятиями? Тебя пристрелят, как бешеного пса. — Значит, так надо, — вздыхает Митака. Кирилл поражённо вздыхает: — Я тебя и впрямь плохо знаю, да, Михалыч? Митака расцветает, густые тучи над ними расплываются. — Плоховато, Ханыч, — отвечает он. — Всё в порядке. Я тебя не виню. Мы больше не дети, и уж точно не октябрята. Теперь мы вольны жить и умирать, как мы захотим. А… как ты будешь жить, и… как умрёшь? Вот это точно бьёт по больному, прямое попадание ракеты по его совести. — Не знаю, — шепчет он. Пялится на людей вокруг; семьи, работяги, старые супруги, все они беспечно едят свой Хэппи Мил, болтают, может, о том, как впервые пробуют жирный, прожаренный капитализм. Кирилл думает о Люке, предлагавшем жизнь в культуре, которая захватила эту кафешку — хорошую жизнь, как многие его соотечественники выражались. Чистые американские улочки. А потом он думает о Рей, о том, как обе культуры подвели её. Всё-таки, это — МакДональдс, то есть, — больше подходит ей, чем ему. Ненавидит ли он это место чуть меньше, зная, что это часть культуры Рей? Это свобода? размышляет он. Мы уже свободны? Я свободен? И она? Если не свободны, сможем ли освободиться? — Вот и есть, о чём подумать, может, пока будешь в Америке, — скоро говорит Митака, когда становится ясно, что у Кирилла ответа нет. — А ты полетишь? — спрашивает Кирилл. Теперь молчит Митака, задумываясь, прежде чем пробормотать: — Наверное, будет лучше для тебя, если я больше ничего не скажу о своих планах. Наверное, так и есть. В этом Кирилл признаётся кивком подбородка своему подчинённому, который внезапно — в первый раз — ощущается, как равный ему, как независимый актёр с собственной жизнью. Как мало его замечал Кирилл целыми годами. Что ещё он упустил в мире вокруг себя? — Удачи, Смирной Михайлович Митака, — говорит Кирилл мужчине, с которым будто только что познакомился. — И тебе, Вениамин Ханович Соло. Marşa ġoyla. Они оба поднимаются. Это расставание с оттенком глубокого удивления; уважения, от обоих из них; и решимости от Митаки, вроде бы. Бродяга, — нет, больше не бродяга, думает Кирилл, теперь у него будет другая жизнь простого человека, — протягивает руку. Кирилл пожимает её; хватка мужчина крепка, куда крепче, чем в прошлые рукопожатия, и они жмутся друг к другу, чтобы разделить обыкновенное объятие. — Да защитит тебя Аллах, — шепчет ему на ухо Митака, прежде чем отстраниться. Ещё один кивок, и он разворачивается, быстро уходя из МакДональдса. Кирилл садится за столик; его взор невидящий, он витает в облаках, до тех пор, пока сварливая старуха с красным подносом, набитым гамбургерами, не подходит, чтобы его прогнать. После этого он долго бродит по замёрзшим улицам, даже после того, как на город падает морозная ночь, идёт мимо Красной Площади, Храма Василия Блаженного с яркими полосатыми куполами, острыми башнями кирпичного Кремля; по берегу замёрзшей, заваленной снегом Москвы-реки; неоклассических колонн Большого театра из слоновой кости; высокой стальной ограды заброшенного зоопарка, сквозь которую видно пустые клетки. Кирилл идёт, пока изнеможение не избавляет его от потока мыслей, пока конечности не горят от холода, пока он не понимает, что не ощущает ничего, даже разбитого сердца… С этим он возвращается в свою великолепную пустую квартиру.

***

Следующим утром, впервые проснувшись трезвым и в своё обычное время, Кирилл теряется. Наверное, ему надо собираться, но он бездельничает, тратя часы на чтение газеты, купленной в киоске у дома. Кирилл читает её от корки до корки, при этом выпив две чашки турецкого кофе, а потом перейдя на чай. Статья на третьей странице говорит о ситуации в Чечне; он читает её дважды, выписывая незнакомые имена на будущее. И только начинает строить планы на день, как раздаётся звонок в дверь — резкое дребезжание вырывает Кирилла из томной утренней отрешённости. За дверью оказывается Иван Иванович Сноук. Он врывается внутрь без приглашения, одаривая Кирилла взглядом со вскинутой бровью. Зайдя в гостиную, он занимает любимое место хозяина квартиры — на огромном диване, обитом мягкой кожей, — и закидывает ногу на ногу, оглядывая Кирилла сверху вниз. — Отлёживался? — рычит он. Кирилл может лишь утвердительно замычать, садясь на другой диван. — Ты забыл о нашем разговоре, или хочешь меня огорчить, Рен? Несколько долгих секунд Кирилл изучает Сноука, пытаясь разгадать его игру. Похоже на битву умов, в которой он не вооружен — Сноук сердито смотрит в ответ, прикусив губу, Кирилл не отстаёт, заставляя себя не чесать затылок в догадках. — Ну… — начинает он. — Три дня назад мы же говорили по телефону… — подсказывает Сноук. Ёбаный в рот. Кирилл был не в состоянии разговаривать три дня назад, тонувший с головой в одном очень чувственном деле. — Я был… — начинает он снова. — Ты точно был в дрова. А я думал, ты мужик, которого градус не берёт. В чём дело, Рен? Только не говори, что у тебя опять кризис неуверенности насчёт твоего отца-крысы — мы все еле пережили прошлый. — Пустяки, — отвечает Кирилл. — Щас я трезвый. — Но сидишь без дела, а должен работать. О той шлюхе думаешь? Она пиздой твоё сердце украла? Он молчит, не смотрит Сноуку в глаза. Слишком близко — слишком близко к правде. Вместо ответа Кирилл водит скользкими ногами по шерсти персидского ковра, рисуя узоры по чёрно-белой поверхности. — Надо было поделиться. Если бы ты увидел, как она пойдёт за любым, у кого есть деньги, ты бы быстрее перестрадал… ну, что у вас там было, — упрекает Сноук. Кирилл кивает. Правая нога чешет ковёр — светлой шерстью вверх. Левой ногой он ведёт в другую сторону — чёрной шерстью вверх. Повторить. Тишина тянется, подобно шипастой твари, ползает по комнате. — Ты не помнишь, какое заведение я сказал тебе посетить? — спрашивает Сноук, чей голос опасно ласков. Кирилл шумно прочищает горло. Когда он звучит так спокойно — дело плохо. Хочется быстро придумать что-нибудь убедительное, но наступает отчаяние, потому что его разум — чистый лист. Настоящая tabula rasa, ничего не идёт на ум, кроме признания, как хорош этот ковёр, какая у него пушистая и роскошная шерсть под ногами. Он качает головой, не поднимая глаз. — Тогда надо взять блядскую ручку и блокнот, а? — шипит Сноук. Кирилл смотрит на него — руки-когти вцепились в подлокотники, тощее тело склонилось, как орёл склоняется над крысой. Он яростно пялится на Кирилла, бровь со шрамом нахмурена, а Кирилл… Снова переживает большой поток мыслей, ядовитых мыслей, обжигающих своей свирепостью. Они наполняют его разум алым приливом, но Кирилл знает, что если произнести их вслух, даже одну из них — Сноук сочтёт это ересью. Озвучить свои мысли равно стать суицидником, а у Кирилла, как оказалось, есть кое-какие остатки инстинкта самосохранения в его бренном теле. Так что он поднимается с дивана, уступчиво кивая Крёстному Отцу, и немедленно идёт за ручкой и листком.

***

Первое место, куда он едет на своём новеньком Мерсе со своим именем вместо номера, — об этой покупке остались лишь смутные воспоминания из пьяного угара, — популярный ресторан и постоянный «клиент» Солнцевской братвы. Там ему безропотно платят помятыми купюрами. Даже говорить ничего не приходится; в ту же минуту, как он заходит через парадную дверь, жена владельца открывает кассу и начинает отсчитывать дань. Пока он ждёт, ему приносят кофе. Никто в целом зале не смотрит на него. Ни разу. Даже невольно.

***

В следующих местах — двух ночных клубах, баре, ларьке, русской шашлычной, турецкой и грузинской — всё идет по тому же сценарию. Эта работа всегда была изматывающей, и Кирилл на такой статус поднялся не для того, чтобы его посылали на такие грустные дела. Сноук, очевидно, его наказывал — за Вологду, и… возможно, за Рей. Каждый клиент опустошает его пуще предыдущего. Я считала себя потерянной, сказала она тогда. До нашей встречи. Я буду твоим предназначением, сказала она. Кирилл прикусывает губу, сворачивает направо, и едет по небольшой тихой улочке в последнее заведение на сегодня: маленькую пекарню в Пресненском районе. Он сам сделал выбор, так ведь? И теперь он здесь, здесь его славное предназначение: забирать деньги у перепуганных владельцев бизнеса. Его живот крутит так же, как вчера, а то и хуже, не говоря уже об алкогольной ломке; всё вертится, завязывается тяжелым крепким узлом. Прошлое не перепишешь, напоминает Кирилл себе, припарковав машину, и идёт туда, откуда сладко пахнет.

***

Пекарь — относительно новый клиент, добавленный в базу, когда Кирилл ещё чалился. За стеклом витрины на железных полках громоздится выпечка со всех углов бывших Советских республик: хачапури с сыром из Грузии, балканская пахлава, политая сладким сиропом, печенье колаче из Чехословакии, высокие русские медовики, и так далее, и тому подобное — настоящий рог изобилия из аппетитных кондитерских изделий. Тучный светловолосый мужик за кассой хмурится при виде Кирилла. — За деньгами, — монотонно и апатично заявляет последний, ему скучно, он устал, его переполняет ненависть к этой бездушной работе… — Не дам. Это внезапно выдёргивает из мутной дымки долгих размышлений. — Чё? — фыркает он, думая, что ослышался. Хмурый вид мужика меняется, взгляд черствеет ещё сильнее, он заводит руки за спину, будто неведомо как сдерживается от прыжка через прилавок на посетителя. — Я сказал, — его голос вздрагивает совсем чуть-чуть, — не дам. Не буду ничего платить. Я пахал ради денег на эту лавку, и я задолбался, меня достали ваши пинки. Мне едва на счета хватает… — Завязывай, — предупреждает Кирилл, тошнота подступает к горлу, желчью во рту отдаёт. — Просто отдай долг. — Я вам ничего не должен! — кричит он, забрызгав слюной шерстяное пальто Кирилла. На пухлых щеках вспыхивают багровые пятна, на лбу опасно раздувается синяя вена. Прежде чем Кирилл успевает ответить, мужик достаёт из-за пояса револьвер. Неловко им взмахивает, а затем дрожащими руками направляет на Кирилла. — Хватит, — больше воет, чем кричит он. Вопит в отчаянной попытке всё уладить. Так и стоят. Кирилл — с пушкой, направленной в лицо, безмятежно изучающий пекаря, и он сам — на грани истерики, трясётся, доведённый до крайности. Уж в этом — в этом я кое-что понимаю, думает Кирилл. Такое отчаяние ему знакомо: это его собственное, смотрящее на него в ответ через глаза перепуганного незнакомца. А ты мне вообще должен? вопрошает он, но вопрос даже спору не подлежит. Ответ очевиден. Конечно, не должен. — Опусти пушку, — не моргнув, приказывает он. Собственный пистолет надёжно спрятан у бока. Кирилл рассеяно думает, чисто гипотетически, успеет ли он его вытащить раньше, чем мужчина нажмёт на курок. — Я не хочу проблем, — говорит пекарь, и начинает плакать, по рыхлым щекам текут огромные слёзы. — Я так от них устал. Кирилл едва улыбается; делает шаг навстречу. — Я тоже, — отвечает он. — Я тоже устал. Если до этого дойдёт, помнит Кирилл, Сноук поручил ему разоружить, а затем избить клиента до кровавых соплей. Сначала разбей нос, чтобы привести в чувство, напоминал он раз за разом. Отрежь от уха мочку — переживёт, но орать будет, как чертила. Затем начни ломать пальцы: на руках, потом ногах. Сломай всё, что не убьёт его, а если будет упрямиться — тогда сломай всё остальное. Кирилл знает, как это делать, знает весь процесс. В этом он спец. Всю свою жизнь он потратил, оттачивая этот кровавый навык до совершенства. Он делает ещё шаг ближе; упирается в стойку телом, а дуло практически касается кончика носа. Светлое будущее, которым ты грезишь, не наступит! кричит она, яростно моргая, такая прекрасная в гневе, в тоске, что он уже тогда хотел схватить её в объятия; как же похож чёрный пистолет на тот лес, на лабиринт из снов… — Стреляй, — предлагает он. — Если уверен, что сможешь. Пекарь не спускает курок; он так тяжело всхлипывает, что Кирилл сомневается, что мужик что-то видит сквозь слёзы. Медленно, будто двигаясь рядом с загнанным зверем, он поднимает забинтованную руку и забирает у человека пистолет. Положив его в карман, он снова поднимает руку, и вторую тоже, пытаясь дать понять, что у него добрые намерения. Мужик обмочил штаны — с этого ракурса, у самой стойки, Кириллу хорошо видно. Тёмное пятно расползается по его правой штанине. Сопли текут по губам. От ужаса лицо искажается в уродливую гримасу. — Наверное… наверное, мир, в котором мы выросли, — тихо и неторопливо говорит Кирилл, будто пробуя каждое слово на вкус, чтобы убедиться, что не вяжет. — Может, он обоих нас обидел. — Пошёл ты, — сопит пекарь. Кирилл кивает. Он бы тоже так сказал, если бы был на его месте. Ты заслуживаешь меня. Но не таким образом, сказала она. — Не таким образом, — повторяет Кирилл, встряхивая головой. — Не так. Рот мужика кривится от непонимания, его слёзы постепенно перестают литься. Глубоко и судорожно вздохнув, он качает головой в ответ. — Я не понимаю, — голос его всё ещё дрожит. — И я, — признаётся Кирилл, грустный смешок вырывается из его груди. — Ха! Я ничего не понимаю, вообще. — Ты… — пекарь явно встревожен таким странным поворотом событий, отсутствием жестокого насилия, которого он ожидал. — Я, — Кирилл смеётся снова. А потом ниже и ниже сгибается над прилавком, почти напополам. Кудахчет, — я! — кричит в бреду, где-то между ликованием и злостью. Он смотрит на пекаря, чья тревога перерастает в ужас. — Ты сбрендил? — выпаливает мужик, пялясь широко раскрытыми глазами. — У меня куча денег, — заявляет Кирилл вместо прямого ответа. Он не уверен, что правда успокоит клиента, или что он проникнется к рэкетиру симпатией. Чтобы пояснить, он добавляет: — с этого дня я буду платить за тебя. — Почему? — озадаченность появляется на широком лице мужчины, глаза исследуют фигуру Кирилла в поисках объяснения смене намерений. — Потому что я дурак, который не знал, что он дурак, — отвечает тот, выпрямляясь во весь рост, возвращает себе доминирующую позу. — Она сказала, что у меня есть выбор. Я тогда не понял, а теперь… Похоже, начинаю. Развернувшись, он оставляет мужчину за стойкой, с удивленным видом и в обоссанных штанах. Кирилл падает на своё место в машине, едет домой, на лифте поднимается до квартиры, входит в ванную, его туфли каблуками цокают по мраморному полу, — и разглядывает себя в зеркальной стене. — Это не последнее, что у тебя осталось, — он смеётся над собственными чертами лица. Большим носом, большими ушами, толстой шеей, на которой голова выглядит мелкой, массивным телом-шкафом, спрятанным под тяжёлым пальто и костюмом. — Твоя судьба не предрешена. Ты никому не должен. Только это имеет значение. Отражение молча повторяет за ним слово в слово. Он смеётся — оно смеётся. Так вдвоём и хохочут.

***

Посреди ночи, под покровом темноты, Кирилл совершает несколько поездок. Его не беспокоит, что владельцы заведений, которые он сегодня посетил, как-нибудь расскажут Сноуку, что деньги чудесным образом вернулись к ним; он думает, что не скажут, а если так случиться, с этим он разберётся по мере поступления. Когда он, наконец, засыпает, рассветное небо приобретает лавандовый цвет, вырываясь из ледяных когтей мрака; ему снится, что она с ним, в его постели, разрешает заняться с ней нежным сексом и во время процесса постоянно шепчет, что он её заслуживает.

***

Однажды, возвращаясь по Брайтон-Авеню от Люка, оставленного в зале наедине с налогами, Рей замечает, — возможно, уже перебдев, — как много русского вокруг. Два ресторана на одной улице, одна фотостудия, винница на углу и дюжина других заведений… у всех русские вывески. Она останавливается перед ломбардом, мимо которого проходила сотни раз. Сегодня Рей его рассматривает. Вывеска гласит: «Ломбард Пабло», а под ней написано то же самое, наверное, но на русском, она ж не знает кириллицу. Потратив секунду на изучение странного ассортимента за витриной, Рей кивает самой себе и направляется внутрь. Стеклянные полки под замком подпирают собой стены помещения, освещённого люминесцентными лампами, и в этом свете сияет ошеломляющая коллекция золотых и серебряных украшений, неоновая вывеска висит на свободном метре стены между гитарами и строительными инструментами. Большая часть зала завалена штабелями из бытовой техники, игровых приставок, колонок, виниловых пластинок; тут же стоят велосипеды и лежат детские игрушки. — Здрасьте, — говорит за кассой лысый мужик с глазками-бусинками, видя, что Рей уже целую минуту пялится на товары. — Покупаете или продаёте? Это место — музей молчаливых трагедий, где каждый предмет — последняя капля для чьей-то отчаявшейся души. Рей ненавидит этот ломбард. — Покупаю, — бормочет она. — Оружие, то есть… пистолет. Что-то компактное. Мужчина окидывает её скептическим и похотливым взглядом сверху вниз. — А лицензия на ношение есть, лапочка? Рей качает головой, всё ещё осматриваясь, и слышит ворчание, сопровождаемое шорохом бумаг. — Можешь здесь же оформить. Я улажу всё за несколько часов, максимум за день. Уже есть что-то на примете? Она пожимает плечами и подходит к кассе. — Что-то лёгкое. Чтобы я управилась. — У меня есть то, что нужно, — отвечает она, и отпирает одну из витрин. Револьвер, который он кладёт между ними, почти комично маленький, и Рей обиделась бы, но ей он жутко нравится. — «Smith & Wesson Ladysmith», модель шестьдесят. Нержавеющая сталь, трехдюймовый барабан, пятизарядный. Рассчитан на специальный патрон «тридцать восемь». Ну почти милашка, размышляет Рей, взяв его и прицелившись в стену. — Хм, легкий. Закрыв один глаз, она метит в ручку висящей на стене электродрели. — Весит где-то полкило, — отвечает мужчина. — Кстати, зайка, я могу дать скидку, а, может, и пару уроков стрельбы, в обмен на… — Только пистолет, — перебирает Рей, не оборачиваясь, ледяным тоном. Она снимает предохранитель и спускает курок, пусть пушка и не заряжена; слышится щелчок. — И лицензия, и патроны. Больше ничего не нужно. Мужик пожимает плечами, приструнённый, и до конца сделки целомудренно не поднимает взгляд.

***

Спустя пару дней, когда Рей вынуждена снова ехать в Манхеттен на метро, чтобы забрать свои вещи, она делает несколько остановок. Сперва — Центр Планирования Семьи, скромное кирпичное здание на Бликер-стрит. Здешние профессионалы — очень добрые, никто не осуждает её за решение, принятое ещё в России. От такого отношения Рей снова чуть не плачет, но ей удаётся сохранить хладнокровие; с каждым часов, прошедшим с того момента, ей всё легче и легче. Затем — ближайшая аптека, в которой надо купить контрацептивы по рецепту гинеколога. Потом надо проявить плёнку с фотоаппарата. Последний пункт — общественная библиотека. Обычно она ходит в местный филиал — бывшую кондитерскую фабрику на Мальберри-стрит, но сегодня ей хочется прогуляться, и у неё есть время, пока она ждёт проявки фото, поэтому Рей идёт в грандиозный филиал на сорок седьмой улице. Ей кажется, что сегодня самый подходящий день — погода подходит настроению: ветрено и мрачно, над землёй нависают серые тучи. В это время года нет наплыва туристов — прошло достаточно времени с Рождественских каникул, и недостаточно времени до появления весенней зелени. Когда Рей поднимается к неоклассическому входу с колоннами, она рада тому, что нет очереди. Вид мраморных львов, охраняющих двери, радует её больше всего за последнее время. Их имя — Терпение и Мужество, этот факт она выучила за годы посещения величественной библиотеки в любой плохой день. Бойко отсалютовав им, Рей проходит через железные двери, отделанные бронзой, и идёт прямо в главный читальный зал Роуз. Это просторный, словно высеченный в скале зал, уставленный двумя рядами длинных дубовых столов. На каждом стоит маленькая настольная лампа, тут же сидит разнообразное население нью-йоркцев. Неважно, откуда они и куда собираются, в библиотеке могут перекантоваться все; летом посидеть в прохладе, зимой посидеть в тепле, и увлечься наслаждением от чтения. Послеобеденный свет льётся из больших окон, подсвечивая фрески на потолке и два этажа библиотечных полок на каждой стене. Рей поднимается по спиральной лестнице к одной из них, на балкончик второго этажа, и начинает ходить от полки к полке. От столов внизу доноситься жужжанье и ропот, словно от занятого улья; подчёркнутые скрипом стульев о мраморный пол, звуки эхом разносятся от каменных стен. Пахнет велюром, лаком для дерева, кофе, который приносят с собой студенты, туристы и исследователи. Рей обожает это место, эту крепость, бывшую её убежищем в худшие годы, в самые одинокие года, в хорошие и плохие годы. Спустя время, Рей замирает у раздела мирового фольклора. Здесь она какое-то время слоняется, доставая с полок старые книги и пролистывая мимолётом. А потом находит нужную. Антология Русских Народных Былин. Осторожно, словно книга умеет кусаться, она достаёт её и открывает на случайном месте. Начинает читать: Добрынюшка‑тот матушке говаривал, Да Никитинич‑от матушке наказывал: «Ты, свет, государыня да родна матушка, Честна вдова Офимья Александровна! Ты зачем меня, Добрынюшку, несчастного спородила? Породила, государыня бы родна матушка, Ты бы беленьким горючим меня камешком, Завернула, государыня да родна матушка, В тонкольняный было белый во рукавчичек, Да вздынула, государыня да родна матушка, Ты на высоку на гору сорочинскую И спустила, государыня да родна матушка, Меня в Черное бы море, во турецкое, ‑ Я бы век бы там, Добрыня, во мори лежал, Я отныне бы лежал да я бы до веку, Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю. Я не убивал, Добрыня, неповинных душ, Не пролил бы крови я напрасная, Не слезил, Добрыня, отцов, матерей, Не вдовил бы я, Добрынюшка, молодых жен, Не спущал бы сиротать да малых детушек». Рей захлопывает книгу, сжимая её так крепко, что у неё белеют и ноют костяшки. Она опускает голову, пока лоб не касается холодного дубового шкафа, вдыхая прерывисто, чувствуя, что дыхание сбилось. Глаза сами закрываются, и она вспоминает… Они лежат вместе на диване, согревшиеся и вспотевшие после секса, и уставшие от всех эмоциональных качелей за день. Его грудь под её щекой каменная, поднимается и опускается в своём ритме, а Кирилл, — о, приходится закрыть глаза, чтобы утонуть с головой в богатом глубоком тембре его голоса, — рассказывает ей былину. Именно эту былину, которая написана в книге, что сейчас лежит в её руках. Эту часть он упустил, кажется. Как много вещей он не высказал за те мимолётные дни. Но Рей тоже этим грешна. Ты Добрыня, Кирилл? Я породила тебя тем пинком и предательством? Звонком твоей матери, просьбой тебя не бросать, втиранием соли в твою рану? Я плохо поступила с тобой? Нет, говорит Рей себе. Нет. Она идёт к перилам и смотрит вниз, на море читателей. Считает до десяти, пытаясь справиться с потоком вины и найти опору после того, что только что прочитала. Я правильно поступила. Правильно. Так, как надо. Тогда почему так больно? думается ей, когда вдруг облака светлеют и луч света пробивается через них, чтобы попасть прямо на её лицо, отчего приходиться прищуриться. Почему об этом болит сильнее, чем обо всём остальном? У Рей нет ответа, и она выносит эту тяжёлую книгу из библиотеки, пускай и уже начиталась до боли. Может, ответы есть здесь, думает она, запихивая том в свой рюкзак. Может, это поможет мне понять Его. Позже, вернувшись в студию за фотографиями, она благодарит подростка за прилавком и засовывает маленький конверт в книгу, прячет в рюкзаке. В следующие дни она не открывает книгу и не смотрит на фото. Но не достаёт их из портфеля. Куда она, туда и они. Постоянные тайные спутники. Одно только их присутствие её утешает. И, когда Рей находит действия Кирилла непонятными, собственные причины такого отношения к новым тотемам оказываются столь же туманны. Может, так и было задумано.

***

Кирилл накануне отъезда пьёт пиво на балконе. Перегнувшись через балюстраду, он смотрит на тихую улицу внизу. Укутанные души торопливо семенят по тротуарам, несомненно, спеша с работы в тёплые уютные квартирки. Москва молчит, скованная поздним январским морозом. Небо широкими мазками окрашено в мандариновый и коралловый. В этот момент весь мир кажется Кириллу сверкающей в мерцающем свете костра сосулькой. Ледяной, блестящей, прекрасной. Элементарной. А что он чувствует? Надежду. О, как же Кирилл надеется. Надеется, что у него хватит сил на то, зачем он едет в Нью-Йорк. Надеется, что больше не подведёт, что, когда придёт момент, рука не дрогнет. Надеется, что увидит её, и если это случится, то она станет с ним разговаривать. Надеется, что Митака найдёт покой, цель и предназначение в горах Чечни. Надеется, что найдёт Люка быстрее, чем Сноук. Надеется, что когда он найдёт Люка, дядя ему поможет, спустя столько лет. Хоть и утекло много воды. Надеется, всего раз за свою богом забытую жизнь, что верный выбор дастся легче неверного. Надеется, что он будет ему стоить меньше, чем предыдущие ошибки. Издалека, будто за сотню километров, слышится телефонная трель. Его телефон звонит, осознаёт Кирилл спустя несколько таких трелей. Бросившись к нему, он сбрасывает ушанку и варежки, прежде чем взять трубку. — Алло? — голос хриплый от долгой тишины. — Вениамин? — звучит звонкий голос, охрипший от старости, курения и распития виски, но всё ещё непреклонно культурный, почти царский. Кирилл таит дыхание, не может ответить, не может думать. Как такое возможно? Не может быть. Может быть? — Вениамин, меня слышно? Это твоя мать. Ответить, мальчик, если ты тут. — Мамочка, — вздыхает Кирилл. Это всё, что он может выдать, прежде чем горло сжимается, а по лицу начинают течь слёзы.