пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

Прежде чем я начну, а ты молча выслушаешь — таково моё условие, —

знай, что я тебе звоню только ради этой выдающейся девочки, которой ты помог, Ирины Имярек.

Кирилл подпрыгивает на носках, его руки, обтянутые кожаными перчатками, погружаются глубже в карманы плотного шерстяного пальто. Тем не менее, он и шесть других Воров вымокают насквозь, уже больше часа ожидая Сноука у взлётной полосы. Могли бы подождать и в самолёте, — с горечью думает Кирилл, поглядывая на частный «Гольфстрим» — он тоже ждёт. Но нет. Иван Иванович Сноук не упустит возможности напомнить подчинённым их место. Разумеется, он дал указание ждать снаружи.

Её рассказ о вашем времяпрепровождении, в пересказе которого ты, думаю, не нуждаешься, убедил меня в том, что у тебя могла остаться душа — что ты мог остаться моим сыном.

Кирилл оглядывает других Воров — высоких крепких мужиков, забитых татухами едва ли не больше, чем он сам, хотя свидетельство их статуса скрыто под слоями зимней одежды. У всех широкие неулыбчивые лица, проницательный русский взгляд и высокие славянские скулы. Они, должно быть, братья.

Так, позволь уточнить: я не могу, не могу и, наверное, не прощу тебя никогда за убийство твоего отца. Я очень его любила, Бен, даже несмотря на наш неудавшийся брак, а ещё он не предавал тебя.

Наконец, мимо пропускного пункта рядом с аэродромом проезжает блестящая чёрная машина. Она мчит по ледяному бетону, между ангарами, к взлётной полосе. Кирилл опускает взгляд на свой чемодан, в нём документы, украденные утром.

Он пытался тебя спасти.

Когда машина — новенькая Бэха, бесстрастно замечает Кирилл, — тормозит, то простаивает ещё одну бессмысленную минуту. Кожаные перчатки в карманах скрипят от того, как сильно Кирилл сжимает кулаки.

Но ты мой сын. Я привела тебя в этот мир, а затем посвятила себя разведке и угрозе ядерной войны из-за бесконечных беспорядков в стране. Я оставила тебя наедине с этими ужасами.

Открывается пассажирская дверь. Сначала выходит Сноук, а за ним следом Хакс. Почему они приехали вместе, без меня, когда я его телохранитель? — думает он, взвинчиваясь, а затем решает не накручивать себя. — Неважно. Успокойся. Того требует план. Глаза Сноука светятся при виде посиневших губ подчинённых, от их детских прыжков с ноги на ногу в попытках согреться. — Ну, мальчики? Свежий воздух полезен для ума. Готовы воевать с дохлыми капиталистами? — усмехается он. «Не ты ли мне говорил, что мы теперь одни из них?» — вспыхивает в мыслях Кирилла. Он не может сдержаться; мёрзнет ведь, и уже уверен, что его яйца сжались обратно в тело, пальцы ног вовсе онемели. Могут отмёрзнуть, почернеть и сгнить — расплата за все секреты. Сноук смеётся — торжественно, пародируя настоящую радость.

Когда тебе исполнилось восемнадцать, я сказала, что ты стал взрослым, полностью ответственным в юридическом и моральном плане за каждую свою ошибку.

Как я отвечаю за каждую свою. Как и твой отец отвечал за свои.

Они поднимаются по трапу в роскошный самолёт. Пилоты в кабине пьют кофе, уважительно кивая пассажирам, — сначала «крёстному отцу», затем «ворам», каждому по очереди. Кирилл садится последним; отвечает на кивок, прежде чем начинается осматриваться в кабине. Здесь восемь бежевых кожаных сидений, расположенных вокруг двух глянцевых столов из чёрного дерева по каждую сторону узкого прохода. В другом его конце есть бар, полностью оснащённый головокружительным набором ликёров и закусок к ним. Сноук, разумеется, первым выбирает место — слева у окна, хоть и сразу закрывает его наглухо. Подчинённые молча следуют его примеру. Они не друзья, и у них нет дел, которые надо обсудить в данный момент. За маленьким иллюминатором, ряд которых выравнивает изогнутый фюзеляж, ускользает за горизонт тусклое зимнее солнце. Только светло-коралловый румянец облаков означает наступление ночи. Кирилл выбирает место рядом с окном на другом конце самолёта, так далеко от названного учителя, как только можно. Сноук ничего не говорит, вскидывает бровь и сварливо кривит губы, прежде чем едва повернуться к Хаксу и продолжить их тихий разговор. Кирилл прячет чемодан с тайным грузом под сиденье. Стюардесса, бледная худая женщина, закрывает и запирает люк, обращается к ним с просьбой поскорее пристегнуть ремни. Никто не пристёгивается.

Ты бросал мои ошибки мне в лицо, Бен. Снова и снова.

Кирилл никогда не рассказывал Братве свой постыдный секрет, и он сжирает его изнутри, пока самолёт выезжает на взлётную полосу, заводится и начинает набирать скорость. Он прежде не летал, и он в ужасе. Ладони потеют. Стопы тоже. Всё внутри скручивается в комок — от нервов, от тоски, от предвкушения, он не знает. Тут столько переживаний, что определить причину недомогания невозможно. Кирилл смотрит, как ускользает за окном лес вокруг аэропорта, а затем с тошнотворным толчком они начинают подниматься, подниматься, подниматься… самолёт накреняется под страшным углом, скорость и резкая смена подъёма заставляют его желудок приклеиться к позвоночнику, всё тело напряжённо вжимается в сидение.

Бросил школу, связался с теми головорезами, с их жутким главарём, испачкал свою кожу этой мерзостью…

Остальные Воры, похоже, задумались о своём. Двое из них уже уснули, ещё даже до взлёта. Один хлещет водку с тоником, которую намешал себе до выезда на полосу. Двое сидят за столом с Хаксом и Сноуком: крепкий амбициозный Ермолай Ермолаевич Пастернак и Тимур Тимурович Зима — они внимательно слушают. Кирилл на секунду пытается прислушаться к их голосам, но там только обсуждают организацию встречи с Солнцевскими с Брайтона, организацию, которую уже обсуждали до этого, поэтому интереса это не вызывает.

Взял на себя их вину, научился воровать, лгать для них, убивать для них…

Лес теперь далеко позади; Кирилл не может различить одно дерево от другого. Там только бескрайняя, пронизанная инеем, вечнозелёная муть, иногда с проблесками дорог, извивающихся, как змеи, или пятна серебряных крыш, под их снежными крышами прячутся маленькие деревеньки.

Ты убил Хана, — сказала она. Теперь — теперь голос матери надломился, а от этого кровью стало обливаться сердце Кирилла. — Я не могла отвернуться от своих ошибок, когда думала о тебе, о своём провале, как матери. И до сих пор не могу.

А Кирилл стал сокрушаться: — Всё могло быть хорошо — твоя жизнь была бы лучше, если бы я не родился. Ты была бы счастлива. Вы оба.

Я даже не удостою это ответом, и не буду рассуждать — а если бы, да кабы.

Они прошли через тропосферу; теперь парят на ровном киле, высоко над взъерошенными кучевыми облаками, чьи пики стремятся к голубой стратосфере как горы, невесомые и внушительные одновременно. Кирилл ничего подобного не видел. Он долго пялится на дрейфующие небесные пейзажи, пока сияющее солнце не заходит, и всё не погружается в тень. Только затем он ощущает, что недомогание начинает ослабевать.

Что было, то прошло.

Но если всё-таки порассуждать, позволь спросить — если бы был шанс всё повторить, ты бы повторил? — спросила его мать. Кирилл очень хотел соврать, сказать, что он конечно же не выбрал бы этот извращенный путь. Даже ему, дураку, понятно, что так будет лучше. И всё равно…

Я бы не встретил её, — пробормотал он. — Если бы всё было иначе.

Она безрадостно засмеялась. — Нет. не встретил бы. Помнишь, Бен, как я навестила тебя в тюрьме в твой восемнадцатый день рождения? Ты спросил, люблю ли я тебя, а помнишь, что я ответила?

Да, — ответил он. — Ты сказала, что любила, но любовь не может меня спасти.

Кирилл замечает, как Хакс косится на него, что-то шепчет Сноуку на ухо, и вдруг… чувствует себя совсем-совсем уставшим. Он возвращает взгляд к окну, за ним сверкающие звёзды начинают мерцать на бархатной чёрной мантии сверху.

Я была глубоко неправа. Я ошибалась. Бенджамин, любовь — единственное, что может тебя спасти.

Он тоже смеётся. — Не думаю, что может. Не теперь, не такого, как я.

Для начала, — Лея усмехается, — разве я не сказала, что единственная причина, по которой я звоню тебе, это её звонок мне? Так, ты думаешь, ведёт себя женщина, которой на тебя плевать?

Он уже собрался высказать жалкое оправдание, как мать добавила: — Можешь не отвечать. Это риторический вопрос.

Кирилл ухмыляется, несмотря ни на что. Сухой сарказм в голосе Леи — от него он на крошечную чудесную секунду снова становится малышом, мама с любовью упрекает в непослушании, или дразнит за надутые губы.

Более того, — продолжает мать, — неважно, любит ли она тебя, потому что я говорю не о Рей или её чувствах к тебе.

И не о моих чувствах.

Кирилл выдавил из себя: — Чья же любовь может меня спасти, мамуль?

Твоя, Бен. Найди в себе силы полюбить себя, уважай себя, и сам себя спасай.

За тебя никто это не сделает.

Сейчас, — продолжала она, пока Кирилл был не в состоянии даже придумать ответ, — я дам тебе адрес Люка, ты поедешь к нему. При встрече будешь выполнять мои инструкции точь-в-точь.

Слышишь меня? Понимаешь?

Он едва моргнул, поставил в сторону начатую бутылку пива и сел на кухонный стол.

Да, мамуль, — выдохнул Кирилл. — Я слушаю. Я понял.

Отлично. Бен?

Да?

Я могу никогда не простить тебя. Но ты — ты моя кровь и плоть, моё создание, мой ребёнок. Я люблю тебя не так, как любила, когда впервые взяла на руки, не так как тогда, когда мы попрощались с тобой и посадили тебя на поезд до Германии. Не так как тогда, когда я увидела тебя бритоголового, полного ненависти, в тот день рождения, в последний день твоего детства.

Но тебя всё равно любят.

Кирилл взором впивается в темноту, пытаясь определить созвездия. Он узнает Корону Бореалис, которая принадлежит Ариадне, богине лабиринта; она вывела Тесея из мрачной ловушки, высеченной в скале, где обитал Минотавр. Он живет среди других древних историй, придуманных людьми, чтобы придать ночному небу значение. У меня есть мать, которая меня любит, — напоминает он себе. Он. Кирилл Рен, человек без отчества, блудный ничейный сын И наверное, — если есть шанс, — Рей тоже его любит. Кирилл закрывает глаза, пускает ум по спирали в пустоту — и не находит ни мучения, ни облегчения в туманных снах. Только тишину.

***

— Хм. Слово из восьми букв. Первая «п», последние две «и», «е». Разгадка — «сожаление о грехе». Что скажешь? — спрашивает Люк, поднимая на нее взгляд от кроссворда «Ньй-Йорк Таймс». Он откинулся в своем кресле, одетый в потертые спортивки и шерстяной свитер. — Не знаю, — Рей зевает и потягивается. — Просвещение? Провидение? — Оба длиннее восьми букв, не подходят, — он качает головой. Рей усмехается, и снова обращает внимание на телик, где показывают черно-белые фильмы, а затем как обычно взгляд приковывает вид из окна. Все тихо, улица снаружи пуста, и тем не менее — ее терзает ужасное предчувствие. Ей ненавистен этот покой, хоть бы машина проехала или пешеход прошел мимо. Краем глаза Рей примечает свой рюкзак, брошенный на пол несколько часов назад, когда они с Люком вернулись из зала. Быстро посмотрев на Люка, Рей убеждается, что он полностью погружен в кроссворд, а затем вытягивает ногу, дотягивается до одной лямки и, накинув на свою щиколотку, притягивает его к себе. Открыв рюкзак, она достает из него книгу с фотографиями. Если бы Люк обратил внимание на нее, если бы спросил, почему она ведет себя так, будто бы держит в руках незаконную контрабанду — или почему она пытается незаметно достать предметы, — хорошего ответа не нашлось бы. Прошли дни с тех пор, как она держала в руках книгу и конверт с фото, но Рей все еще не взглянула на них. Она просто не чувствовала… что готова. Могу ли я быть готова посмотреть на них, вспомнить его? — спрашивает она себя Ты готова, — шепчет разбитое сердце. — Должна быть. Она вытаскивает конверт. Первая фотография в стопке, вытащенной наружу, — ужасно освещенный номер в московской гостинице. Снова усмехаясь, Рей смотрит на следующее фото: торопливый снимок этой вонючей машины напрокат, оранжевого Москвича-412, наполовину укрытого снегом, выпавшим в первую же ночь ее пребывания в России. Как ни странно, Рей думает, стоит ли эта машина там же, на обочине трассы М8. — Что-то смешное? Что там у тебя? — вопрошает Люк. Рей поднимает взгляд — он улыбается с поднятыми бровями, любопытствуя. — У тебя новое увлечение? — О, — отвечает она. — Да так. Купила мыльницу перед полетом в Россию. У меня… не было возможности, м, посмотреть на фотографии. Но тут. — Кажется, понимаю, — улыбка Люка становится тоскливой. Рей кивает и снова смотрит на фото. От следующей спирает дыхание, глаза начинает щипать, горло ноет, она не успевает спрятать снимок в самый конец стопки. Там она и Кирилл, с мокрыми от испарины лицами. Фотография заканчивается на груди Рей и ключицах Кирилла; большую часть фона занимает вид из окна позади дачного дивана, сквозь него виден чудесный солнечный день. — Рей? — Ой, я… — попытка провалена. Она пялится на фото как умирающий от жажды пялится на море, в безнадежных мечтаниях о том, чтобы питье этой воды его не убило. Он выглядит таким красивым в ее глазах — его темные волосы взлохмачены ее же пальцами. На виске заметны капли пота, глаза его раскрыты в удивлении от поцелуя, который она запечатлевает на его лице, прямо на шраме. Одна из его рук охватила ее тело; огромное предплечье лежит на ее груди, пальцы собственнически ее сжимают. Он выглядит сытым, прекрасным, совершенно довольным — глаза цвета жженой карамели слегка-слегка прищурены от теплой улыбки, расплывающейся на лице, — живот сводит, а в голову приходят безумные, невероятные мысли. — Ого, — говорит Люк за ее плечом. — Ну и уродливый же шрам, такого у него в Берлине не было. Что случилось? Рей быстро переворачивает фото, с укором глядя на мужчину. — Да… я понимаю, Рей. Ну, что вы там, наверное… Что ж. Я соединил дважды два, — говорит он с той же печальной улыбкой. — Я не вчера родился, м? — Это личное, — выпаливает она, дикий румянец жжет щеки и уши. — Да пожалуйста, малыш, — он пожимает плечами. — Так что… про шрам? — Это из тюрьмы. От члена враждебной группировки. — Хм, — Люк усаживается обратно в кресло. Он пригвождает Рей долгим, упрямым взглядом, который она пытается принять так бесхитростно, как только может. Секунда идет за секундой, и наконец она уступает, опуская голову на свои руки и моргая. Рей переворачивает стопку и убирает свое фото с Кириллом. Следующее ранит не меньше — их маленькая дачка. Стану ли я когда-нибудь снова так счастлива? — размышляет она, изучая вишнево-красные стены, белые рамы окон, снежную шапку на крыше, причудливую резьбу над порогом, баню — их баню, — видную за домиком. Ответа нет, так что Рей продолжает смотреть всю стопку: Кира и ее семья, неловкое объятие с женщиной в Вологде, украдкой сделанный снимок Люка, когда он готовил кастрюльку борща, несколько случайных беззаботных снимков, сделанных уже в городе, чтобы добить пленку. Рей возвращается к совместной фотографии с Кириллом — не имея сил сопротивляться желанию разглядывать ее, она сдается. — Знаешь, — говорит Люк, не отрываясь взглядом от кроссворда. — Он был угрюмым парнишкой. Задумчивым. Постоянно был таким серьезным, даже когда маленьким был — милым, но серьезным, а потом стало еще хуже, когда пубертат наступил. На фото… — Я не хочу, — она пытается остановить его. — Ага, да, — перебивает он, взмахивая рукой. — Так вот, на вашем фото… думаю, таким счастливым я его никогда не видел. Даже с этим мерзким шрамом. — Пойду пижаму какую-нибудь найду, — отвечает Рей, желая прекратить разговор. — Поиграем в карты? Джин-рамми? — Если думаешь, что справишься, — кивает Люк. — Я тобой полы протру, старик, — шутит Рей, уже на обратном пути от гостиной. Поднимаясь по лестнице, она отдаленно слышит выкрик Люка: — Ага! Покаяние!

***

Приземление в Ла-гуардии происходит около шести вечера, на одном из трапов, предназначенных для частных самолетов. Таможня беззубая, все документы в полном порядке, и прежде чем Кирилл это осознает, они уже садятся в лимузин до Бруклина. Он пьет сто граммов водки из мини-бара, ведь отказывал себе в таком снисхождении весь долгий полет. Рюмка, осушенная залпом, помогает успокоить бушующие нервы, яркие опасения, которые посещают разум при каждом взгляде на Хакса и Сноука. Кажется, почти весь полет они провели, секретничая; даже сейчас на полутонах беседуют. Останавливаются у безвкусного высокого здания, построенного прямо у пляжа. Мужчин встречает целая стена неулыбчивых, забитых наколками русских. Они стоят в рядок у обочины, уважительно сложив руки перед собой, каждый по очереди слегка кивает, едва подаваясь вперед плечами и головой. — Мистер Иван Иванович Сноук, сильнейшие Воры — долгожданные гости, — рычит один из мужчин на грубом русском. — Добро пожаловать в Малую Одессу. Мистер Палпатин Иванович Диомед с нетерпением ждал вашего приезда; он устроил банкет в вашу честь. Он ожидает вас в своих апартаментах, если желаете пройти за мной. Сноук, прикусив губу, склоняет голову, изучая какую-то секунду мускулистого мужика, затем косится обратно на воров, которые осторожно ждут, пока он пойдет дальше. Он позволяет обстановке нагнетаться, а ведь просто стоит у лимузина, подло ухмыляясь, — видит свое окружение, чистенькую улицу, очерченную небоскребами, как тот, что перед ним. Клочья полурастаявшего снега светятся под оранжевыми лучами уличных ламп. Где-то за апартаментами рычит океан; в воздухе витает слабый, знакомый запах горького ночного бриза — сигареты, пирожки в масле, бензин — след дома, России. Наконец ухмылка Сноука превращается в подобие настоящей улыбки, и он усмехается: — Да, — на русском отвечает он, так как Крестный Отец на других языках не говорит. — Хорошо. Пропустите нас. Так и начинается встреча между русской и нью-йоркской ветками Солнцевской Братвы.

***

Диомед живет на шестнадцатом этаже, нависающим над черным бурлящим морем. Его квартира — апогей экстравагантности восьмидесятых: низкие полы с ворсистым ковром от стены до стены, плюшевые диваны, обернутые в крашеную кожу, все угловатое, непрактичное. Привлекательные ярко-красные акценты привлекают на себя внимание от черно-белой гаммы — будто снежным вечером разбрызганы капли крови. Безупречный. Холодный. Безжизненный. Тут так прилизано, что Кирилла, по его мнению, можно простить за предположение будто сюда не ступала прежде нога людей. Воры с Брайтона тихо шутят меж собой на каком-то русско-английском суржике, собравшись в неудобно обставленной гостиной, что заслуживает мрачных взглядов Хакса и Сноука. — О чем они судачат? — рычит Сноук своим ворам. Они пожимают плечами, нервно переглядываясь. — Решают, какую еду заказать, — отвечает Кирилл — честно и покорно. Сноук презрительно хмыкает. — Скажи своим, — говорит он Диомеду, восседающему в дальнем конце комнаты, — что мы русские, и пока я здесь — должно говорить только по-русски. — Разумеется. Прости им их простоту — они пытаются освоиться в нашем новом доме, — Диомед подобострастно ему улыбается и кивает, затем повернувшись к людям. — Вы его слышали — никакого английского. — Маленькая ассимиляция имеет огромное значение, — фыркает Сноук. — А теперь, Палпатин Иванович Диомед, как твоя семья поживает? Хакс предпочитает такое не комментировать, лишь выражает согласие со Сноуком кивком, затем смотрит на бруклинских, которые за спиной Сноука закатывают глаза. Кирилл, считая, что никто не видит, слегка усмехается. Он единственный из московских, кто говорит на английском, и очевидно по шутливой улыбке Диомеда и нью-йоркцев, что они менее, чем впечатлены этим фактом. С разбегу в пропасть, — радостно думает он, молясь, чтобы напряжение между фракциями отвлекло Хакса и Сноука.

***

Какое-то время спустя, когда алкоголь с едой уже были переварены, а дела часами обговаривались хвастливым тоном, людям показывают их спальни в просторных трехэтажных апартаментах. — Хочу подышать, — бормочет Кирилл Сноуку, и старается не вздрогнуть от понимающей ухмылки, которой отвечает Крестный Отец. Добавляет: — Дым и спирт в голову ударили. — Конечно, — Сноук согласно кивает. — Прогуляйся. Посмотри город. Ночь долгая, а это твой первый раз в Америке, в конце концов. — Верно, — Кириллу кажется, что говорить больше не о чем, поэтому он достает из чемодана краденые документы, прячет их под пальто и уходит. В безлунной ночи не видно океан, но слышно непрерывный свист и шум волн, бьющихся о пляж; завывающий бриз жжет щеки. Переходя через дорогу, идя на звуки более жилой части района, он удивляется тому, как различается московская и нью-йорская зимы. Кирилл находит чистый морской воздух, создающий местную прохладу, не таким жестоким, как дикие морозы в Москве. И зимний климат обоих городов отличается от мороза, который он ощущал в мрачной тайге, примиряясь с отказом Рей. А вот нынешний холод почему-то снисходительнее, мягче, и пахнет иначе. Соль. Песок. Макдональдс. Жженая резина от надземных вагонов, которой пахнет, когда они тормозят на своей остановке, там наверху. А среди всего этого — более знакомые ароматы. След старого мира, переплетенный со следом нового. Так пахнет пустая дорога, пока Кирилл бредет по ней. Через два квартала он оказывается на людном перекрестке, где одна маленькая дорога, по которой он шел, встречается с более занятой. Знак над светофором гласит «Брайтон Авеню». На углу магазин, освещающий гололед на обочине. Кирилл заходит туда, обивая ботинки о коврик у двери. За кассой сидит старушка, поднимая на него взгляд при входе, и безынтересно ему кивает, прежде чем продолжить вязать спицами. — Простите, — говорит Кирилл, снимая шапку и перчатки, потому что удушающий жар в магазине заставляет его голову и руки сразу запотеть. — Мне бы подсказать дорогу. — М? — она заканчивает строку, прежде чем поднимает взгляд, а когда смотрит на него, то примечает татуировки на руках. — О. Ты из этих, — выдает она на русском с бруклинским акцентом, сузив глаза. — Тебя я раньше не видела. — Я-я из Москвы. Только приехал, — бормочет он, тоже перейдя на русский. У него возникает странная реакция на ее хмурый взгляд; жар поднимается по шее, и он с уверенностью может сказать, что черты лица густо краснеют. — Только этого не хватало, еще одни приехали, — отвечает она. — Ты рослый, красивый мальчик, если про шрам на говорить. Стыд тебе, выбрал стать одним из бандитов. — Да, — он покашливает, уязвленно и вместе с тем же благоговейно перед нахальством старушки, безразличной к его положению. — Стыд мне. Но я пытаюсь исправиться. Собственно, мне поэтому и нужно подсказать дорогу. Можете помочь? — Да уж постараюсь, — вздыхает она. — Но тогда купи что-нибудь взамен. Все по-честному. Кирилл натужно улыбается и вежливо кивает. — Хорошо. Мне, пожалуйста, красный Мальборо и указать дорогу на улицу Ван-Сиклен.

***

Она наверху в спальне, натягивает пижамные штаны и планирует стратегию для джин-рамми, когда слышит звук в переднюю дверь. Рей полностью замирает, не слыша ничего ужасного, кроме как дикого стука собственного сердца, пульс стучит в ушах, а затем — скользкие шаги Люка. Дверь открыта, слышны мужские голоса, не громкие, не злые, но и не особо радостные или дружелюбные, а потом дверь закрывается. Рей проверяет часы на комоде — едва за полночь. Два человека проходят глубже в дом, и, как ей кажется, останавливаются на кухне. Снова раздаются голоса, тихий и торопливый разговор, в котором слова различить невозможно. Рей глубоко вздыхает, с головокружительной спешкой осознавая, что не сделала ни вздоха с тех пор, как услышала стук. Она тянется в нижний ящик комода, достает свитера, копается там, пока ее руки не ощущают холод стали, твердой стали. Затем, проверив, что пистолет заряжен и предохранитель стоит, она прячет Леди Смит под резинку штанов и надевает старую растянутую футболку, чтобы прикрыть странный выступ в штанах. Она снова глубоко и рвано вздыхает. И еще дважды. Она не совсем уверена, что знает, кто в гостиной, но томный, бархатистый тембр голоса, раскатистый тон слов… глубоко в сердце Рей понимает, что там то, чего она так желает и в то же время боится. Последний раз вдохнув и задержав дыхание, она медленно спускается, пытается не наступать на скрипучие места в полу, чтобы красться, как кошка. Затея тщетная, ведь, похоже, оба мужчины ее ждут. Они смотрят, как она спускается по последним ступеням и входит на кухню, а там… А там, ох, а там… Кирилл на кухне Люка, на голову выше своего дяди, и, наверное, втягивающий весь воздух в доме, иначе почему Рей не может нормально дышать. Он выдыхает, разинув рот, и теперь Рей уверена — его выражение лица зеркалит ее. Она лишается дара речи, втягивает маленькие глотки воздуха, заставляя себя не грохнуться от прилива крови к голове. Она краснеет от его взгляда? Наверное, так ей кажется. Лицо ощутимо теплеет. Он просто выглядит так хорошо. Кирилл, ее Кирилл, ее мужчина — волосы слегка отросли, на подбородке темная щетина, под глазами яснее выступили лавандовые тени. Так или иначе, думает Рей, он выглядит так, будто все еще принадлежит ей, весь, и он стоит на кухне Люка, потому что… Рей выпадает из транса, когда вспоминает, зачем он пришел. И в секунду пистолет оказывается в ее руках, дуло направлено в пораженное лицо Кирилла. — Отойди от него, — говорит она так ровно, как только может. Голос дрожит все равно. Как и губы. Не смей плакать, — говорит она себе. — Ты не посмеешь заплакать. Он качает головой и поднимает руки, добровольно сдаваясь, в одной руке сжат конверт, а это ведь странно? Такого она не ожидала, но ей так страшно, она провела последние две недели, готовясь к этой секунде… так что она снимает предохранитель и шипит: — Я не дам тебе его убить. — Ирочка, — выдыхает он, словно молится. — Нет. Нет, я… я не за этим здесь. Меня сюда прислала… — Это я знаю, — рычит Рей. — Не знаешь, — парирует он, по-прежнему качая головой. — Меня прислала моя мать. Она позвонила мне, потому что… Он останавливается, и когда его взгляд скользит по ее телу, то становится так же хорошо и тепло, как будто он любяще гладит ее своими большими руками. Она хочет прыгнуть в его объятия, чтобы он ее отсюда унес, хочет, чтобы он отобрал ее пистолет. Хочет быть хорошей для него — каким он мог бы быть, для нее. Но тоска по нему за последние недели была так сильна, что она воображает — важно ли это теперь — хорошие они или нет. Есть ли во мне силы, чтобы уйти от тебя, от возможности стать кем-то одним, дважды за одну жизнь? Могу я тебя убить, если ты меня вынудишь? Не может, не станет, она понимает это, и осознание в себе этой слабости… приносит небольшое горькое облегчение. Я плохая, плохое семя, как я всегда и думала. Я тебя люблю, и если это меня делает плохой вроде тебя, тогда — будь, что будет. Рей чувствует, что сходит с ума, ее будто напополам разрывает; он ей нужен, она не хочет делать это без него, не после того, как попробовала на вкус совместную жизнь. Но она не может просто предпочесть Кирилла Люку. — Лея позвонила мне, потому что кто-то очень особенный сказал ей не ставить на мне крест, — бормочет Кирилл, безотрывно на нее глядя. — Он пришел предупредить нас, Рей, — перебивает Люк, проницательно наблюдающий за их встречей. Когда Рей смотрит на него, он одаривает ее еще одним многозначительным взглядом. — А еще у него в руках очень интересные документы, и если ты их продырявишь, у нас всех будет непростая жизнь. — Люк, время уезжать пришло? — спрашивает она, таким высоким голосом, что сама едва его узнает. Внезапно все это, вся эта сцена, ощущается будто бы со стороны, будто бы она наблюдает себя, Кирилла и Люка через телескоп. — Пора бежать? Мы наконец-то можем уйти? — Рей, — Кирилл делает шаг навстречу. — Милая. Пожалуйста, опусти пистолет. — Что ты сделаешь, если я его опущу? — она всхлипывает, стонет, как раненый. — Как я могу верить тебе? Даже если хочу того. — Ты хочешь? Ты можешь в меня поверить, милая? Поверь, я пришел за тобой. Он делает еще один маленький шаг вперед. И еще один. Его забинтованная левая рука, — что случилось, — думает Рей, глубже погружаясь в панику, — кто его поранил? — тянется за пистолетом. — Сможешь? Сможешь в меня поверить? — спрашивает он. Она не отвечает, но позволяет забрать пистолет из слабой хватки. Крошечный шаг отделяет ее от того, чтобы быть на расстоянии волоска от его тела-баобаба. И тут она заключена в его объятие, ее пистолет укладывается в карман его пальто, запах зимнего воздуха и сигаретного дыма щекочет нос, лицо зарывается в его теплую крепкую грудь. — Кирилл, — мычит она жалко и вяло. — Я… — Боже мой, Рей, я знаю, — шепчет он, наклоняясь, чтобы зарыться в ее волосы. — Знаю. Какой-то секунды хватает, чтобы понимать все без слов, хватает крепких рук Кирилла, обнимающих так крепко, что в голове у Рей царит легкость, — наконец, когда я уже думала, что никогда не буду с ним, что отвергла это все до конца жизни… Смутно она ощущает, как Кирилл передает Люку конверт. Слышит, как Люк куда-то его прячет. Рей трется лицом о грубую шерсть на пальто Кирилла, а он стискивает ее в ответ. Как будто издалека слышится, как Люк куда-то звонит, бормочет себе под нос несколько минут, прежде чем пробормотать скомканные прощания и повесить трубку. Она водит руками вверх и вниз по широкой и сильной спине Кирилла и чувствует, как его губы елозят по макушке. Вот и все. Это все, что мне нужно. — Ну, детишки, — говорит Люк после взвешенной паузы. — Как бы это ни было мило, я только что уведомил высшие органы о перемене стороны Кирилла. Они предложили убраться нахрен отсюда. Есть точка сбора, так что… ну, пора ехать. Она отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Кириллу в глаза, и видит, что он уже смотрит в ответ — нежно, преданно, ищет в ее лице что-то, что ему необходимо найти, прежде чем кивнуть. — Ты мне можешь доверять? — спрашивает он снова. — Могу попытаться, — отвечает Рей, и ему этого хватает, чтобы взять ее за руку, притянуть к своим губам и поцеловать в костяшки. Рей снова вспыхивает, вспоминая об их первой поездке, о том, что было после ее, и это придает поцелую озорства, уголки его губ дергаются, пока он целует так, чтоб язык едва мог коснуться ее кожи. — Кирилл, — мурлычет она, мученически и в то же время восторженно. Рей хочет сказать, что ей теперь все равно, что в ту же минуту как она увидела его лицо, она решила, что не важно, кем он был, важно лишь то, кем он станет. Каким бы ни было будущее, оно принадлежит ей. Мы принадлежим друг другу, — собирается сказать она. — Нам предназначено быть вместе. Но он первым открывает рот — глубоко вдыхает, готовясь что-то сказать, и ей хочется это услышать, она так готова… Но Кирилл не успевает, и Рей так не слышит этого, потому что в ту же секунду в дверь раздается резкий стук. Прежде чем кто-то может сделать шаг к двери, ее выбивают тяжелой ногой в ботинке. Высокий мускулистый мужчина медленно входит, а следом за ним — Иван Иванович Сноук, ухмыляющийся рыжий парень и семеро других мордоворотов. Последний из них развязно пинает выбитую дверь, чтоб закрыть, хотя она теперь висит на одном уголке и отскакивает от проема, оставаясь неуклюже приоткрытой. — Так-так-так, — с издевкой говорит Сноук, обходя мужиков и приближаясь к Кириллу. — Твоя шлюшка из Вологды. Похоже, ее киска все-таки завоевала твое сердце. И гляньте-ка, ты нашёл её здесь вместе с Люком Скайуокером. Каковы шансы? Нам всем невероятно повезло. — Я пришел сюда, чтобы убить его, — Кирилл стреляет взглядом в Люка, который кивает со смирением. Рей думает, что это должно послужить объяснением сказанному. Сноук хихикает, и будто запускается эффект домино — сначала рыжий, а затем остальные, — все начинают смеяться. — Да неужели? — спрашивает Сноук, чей голос брызжет иронией. — Как амбициозно. Ну, ты всегда был охотником. Ладно, Рен. Мы свяжем их, и ты сможешь ими заняться… после того, как я с ними закончу. Он поворачивается к Рей, его блеклые прищуренные глаза смотрят ей прямо в душу. Сноук улыбается, торжествующе широко, показывая ряд ослепительно белых виниров, посеревших у самых десен. Хищник, — думает она, и ощущает резь в животе.

***

Оба сопротивляются, но это едва ли заметно; их сильно превосходят числом. Пистолет Хакса, смотрящий на него дулом из конца комнаты, приковывает к месту. Люк связан по лодыжкам и коленям, руки связаны перед ним, как у военнопленного, а потом его привязывают к одному из его шатких кухонных стульев. Через стол сидит Рей, которую связали так же, за исключением рук за спиной. — Есть у тебя прекрасная особенность, Кирилл, — начинает Сноук, пока Зи́ма проверяет узлы у пленников, — ты. просто. отвратительно. лжешь. И всегда плохо врал. На лице все написано. Он идет к Люку. — Стой, где стоишь, Рен, — командует Хакс, когда Кирилл шагает навстречу. — Или я с удовольствием в тебя выстрелю. Беспомощность подводит Кирилла. Он стоит здесь, на кухне, а револьвер Рей в кармане как наковальня, манит, даже если он опустил руки по швам, подчиняясь приказам. Она смотрит на него, широко открытыми от страха и боли глазами, забывая моргать. Будто загипнотизированный, Кирилл не может ни отвести взгляд, ни заставить себя шевелиться. Бен, — одними губами шепчет она. — Прошу. Фингал под ее глазом уже зажил. Она похудела с последней встречи, и лицо у нее болезненное, похожее на воск, как у человека, который жжет свечу с обоих концов, забывая спать и есть. Боже, как же хочется закинуть ее через плечо, словно он неандерталец, и унести в безопасное место. Он бы покормил ее чем-нибудь сытным, завернул в себя, как в плащ, спрятал бы, закрыв всем телом, сонную и накормленную, пока она не проснулась бы со здоровым цветом лица. А потом? Выебал бы до того, что глаза закатились бы в мозг, пока его семя и ее смазка не текли бы по ее бедрам, пока она не заплакала бы от удовольствия. Она же так близко. У него на языке почти ощущается вкус ее радостных слез. Мрачное рычание Сноука обрывает его мечтания: — А ты говорил, она всего лишь шлюха, — он косится на Люка, — но твое лицо просто вопило, что ты волнуешься о ней. Что она — нечто большее. И даже если бы ты мог сделать хорошее лицо, я бы все равно все понял. Мне пришлось все разузнать, конечно — чтобы удостовериться. И знаешь, что я понял? Кирилл не отвечает, смотрит на напуганную Рей, вздрагивающую, когда острая костяшка на кулаке Сноука сталкивается с челюстью Люка. Люк издает болезненный выдох, но с такой-то карьерой — когда приходилось постоянно получать удары от соперников посильнее Ивана Ивановича Сноука, — болезненный выдох это большее, что может от него услышать Крестный отец. — Я был прав. За этим следует тяжелый удар в торс, потом еще один. Глаза Рей наполняются слезами, ее лицо искажается от свирепости, и когда четвертый удар приходится на изломанный нос Люка — кучу раз вставленный после долгой и насыщенной работы боксером, — она кричит. — Хватит! Оставь его в покое! — Молчи, Рей, — кашляет Люк, выдавливая слова через окровавленные зубы. За это неудобство он получает джеб в глаз, и хотя Сноук не крепкий человек, удар все равно достаточно сильный, голова у Люка откидывается назад. Даже стул опасно кренится на задние ножки на какую-то секунду. — Нож, — гавкает Сноук, помахивая рукой Хаксу, который самодовольно молчал во время монолога Отца. Он зыркает на Кирилла, его губы растягиваются в наглой улыбке, а затем он тянется к чехлу, пристегнутому к своему ремню. Угрожающего вида охотничий нож длиной в восемь дюймов он передает в руки Сноуку. И не спускает Кирилла с мушки. — Я всегда прав, — продолжает Сноук. — Верно, так и есть. Быть куда умнее всех вокруг — это почти бремя. Ее лицо показалось мне знакомым, и я подумал — почему. И не зря! Ты хоть знаешь кто она? Кирилл качает головой, руки сводит, он подавлен и отчаялся. Сноук над ним усмехается, затем подтягивает его руки вперед, под свет лампы, что висит над столом. Люк смотрит на Сноука пристально. Смотрит злобно, ноздри раздуваются от гнева, глаза прищурены. Кирилл не понимает, это из-за Рей, — он опасается, что дядя в прошлом учил русский и может понимать, что говорит Сноук, — или из-за себя. Лезвие ножа Сноук прижимает к верхней костяшке правого мизинца, подмигивает Рей, которая начинает тихо заклинать — нет, нет, нет, — и… Рубит. Сильно. Палец Люка падает на пол, катится в сторону; кровь сразу хлыщет потоком. Люк бледнеет, когда он в ужасе пялится на обрубок вместо пальца. Через несколько секунд вены сужаются, вместо потока кровь брызжет струйкой. Никто не издает ни звука. Кроме Рей. — Нет! — вопит она, обезумевшая от злости. Безрезультатно трепещется, но веревки крепко связаны на талии и ногах, она пинается и вертит руками, пока Сноук не закатывает глаза и не поворачивается к Пастернаку, который, как и другие Воры, служит пассивной угрожающей публикой этой омерзительной сцене. — Держать-то собираешься? — бросает он Пастернаку, и поворачивается обратно к Люку. Кирилл не знает, на что тяжелее смотреть: на Пастернака, который положил руки на его девушку, — потому она его, она ему принадлежит больше, чем всем в этой комнате, он сделал все, что мог, чтобы выкарабкаться к ней, и он не успел сказать, что собирается завоевать ее доверие и любовь обратно, потому что все скатилось к чертям, — или… на разочарованное, мгновенно смиренное выражение лица Люка. — Нет… — стонет Кирилл, и его почти рвет, когда Сноук прикладывает нож к костяшке безымянного пальца Люка. Хакс неодобрительно цокает языком. — Тебе слова еще не давали, — шипит Сноук, тыча в него ножом, — еще хоть звук и я примусь за твою руку. Он снова представляет лезвие к чужой фаланге и отрубает второй палец с дядиной руки. Раздается непонятно чей слабый стон. Мерзкое «кряк» слышится, когда нож отделяет кости, сухожилия, мышцы. Вездесущий металлический запах крови липнет к слизистой носа. Черное гранатовое пятно расплывается по свитеру Люка. Палец с тихим мокрым звуком падает на деревянный пол. Рей кричит, будто ее пытают, пусть и приглушенно — в мясистую ладонь Пастернака. Люк смотрит на него, глаза у него голубые, как летние воды Байкала, и холодные, как сталь. Хакс пиздапротивно улыбается, и злорадствующе смеется. Кирилл думает, что его стошнит.

***

Сноук отрубает еще один, средний на правой руке, а потом снова начинает говорить. Кажется, он в восторге от кровопролитного процесса отделения пальцев Люка; от его смеха и от смеха Хакса к горлу подступает желчь, голова лопается от гнева и тошноты. Точка обзора уменьшилась до узкого тоннеля, тусклого и расплывчатого по края. Он может видеть только искалеченную руку дяди и обманутый взгляд мокрых от слез, ореховых глаз Рей. Ничтожество. Я снова тебя подвел. Думал, могу быть хорошим, но я дурак, всегда дураком был, и только такой дурак мог подумать, что я сбегу от этой жизни. — Выбор у тебя такой, ты, ядовитый гаденыш, предатель от предателя, — наконец, говорит Сноук, снисходительно потрепав Люка по голове и поглазев на Рей. — Достаешь пистолет и стреляешь дядьке в живот — чтоб он умер красиво, медленно и мучительно. Сделаешь — все прощу. И даже позволю забрать девку с собой в Москву. Он идет мимо стола и приставляет окровавленный нож к горлу Рей. Лезвие оставляет красный след на ее коже. — Сейчас же, — продолжает он, — или я ей глотку вскрою — прямо как ее отцу. От этих слов у Кирилла кровь стынет в жилах, все нутро замирает. Он пялится на Сноука, а тот ухмыляется и поворачивается к Люку, который через секунду кивает, признав поражение. — Это правда, — бормочет он. — Я узнал давно, когда удочерил ее. Занялся ее историей, твоя мать немного помогла, и… Сноук его перебивает, ощетинившись от использования английского в собственном присутствии. — Быть не может, что ты вообразил, будто можешь просто мне соврать, Рен — как будто я дебил. Он вдавливает лезвие, недостаточно сильно, чтобы вскрыть горло Рей, но достаточно, чтобы порезать ее и пустить кровь. Ее губы дрожат, хотя она и не пролила ни слезинки; ее глаза стреляют взглядом по всей комнате, как у загнанного зверя, ищущего выход. Кирилл видит момент, когда она понимает, что выхода нет. Вспыхнув, что-то умирает в ее глазах. Теперь, — думает он, — теперь я знаю, что такое отчаяние. Отчаяние — видеть этот взгляд на твоем лице, Ирочка. — Я узнал эти глаза в ту же минуту, как увидел их. Даже, дурак, засомневался — но это глаза ее матери, понимаешь? — Сноук крутит шеей, чтобы суметь заглянуть Рей в лицо; свободной рукой он щупает ее челюсть, и заставляет ее посмотреть на себя. — Она должна была быть моей, а эта девочка должна была быть мне дочерью. Рей рычит, оскалившись, и он усмехается: — Но Дездемона — как она себя называла, глупая девка, после того как схватила девчонку и сбежала от меня — была дурой, и выбрала себе в ёбыри лицемерного тюфяка. Склонившись, он целует Рей в лоб. Она пытается избежать этого, ускользнуть, но ее держат крепко, а Люк, сидящий за столом, стонет от негодования. — Прямо как ее дочурка, — добавляет Сноук беззаботным тоном, его длинные пальцы крепче берут Рей за лицо. Воры молча наблюдают. Только Хакс ухмыляется от этого сравнения. Поражающая жестокость Сноука, бурлящая ярость и ужас, исходящие от Рей, угасающая жизнь Люка — весь ужас момента нарастает и повисает в воздухе зловещей дымкой. — Я сделал ей одолжение. Она хоть спасибо сказала? Нихрена, корова неблагодарная. Сныкалась в Америку, и забрала с собой нагулянную малявку, — Сноук снова смотрит на Кирилла кристально сияющими глазами. — Стреляй дяде в живот, Рен, или я ее вскрою, как ее драгоценного папá. А потом и тебя. Хакс грубо хохочет, его высокий голос полон презрения: — Пистолет нужен, Рен? Ты вполне можешь одолжить мой. — Нет, — только и может вымолвить он, доставая револьвер Рей из кармана. Проверяет предохранитель и барабан, и целится в грудь Люка, покрытую кровью. — Не делай этого, — лепечет Рей. — Бен. Я помогу тебе остаться здесь в Америке, со мной. Мы убежим, начнем новую жизнь. Пожалуйста. Я прошу тебя. — Он тебя убьет, если я не выстрелю, Рей, — бормочет он. — У нее даже голос на материн похож, хотя этот американский акцент все портит, — Сноук поглаживает тыльной стороной пальцев ее щеки. — Ты могла бы быть моей, голубушка, — воркует он, наклоняясь ближе. Рей дергает головой, а он ее насмешливо приглаживает. — Моей малышкой.

***

Рей не понимает, что этот мерзкий старый ублюдок ей талдычит, и не понимает, что обсуждают люди в комнате, но понимает, как от страха пульсируют вены на шее, как кровь в голове бьет набатом, сердце колотится, а ладони потеют. Лезвие ножа стало теплеть у ее шеи, впиваясь в кожу так, чтобы делать больно, но не резать кожу. Но ей уже известно, на что оно способно — что Сноук сделал с бедным Люком. Не дай ему порезать меня, — молится она любой высшей силе, которая может услышать. — Убери от меня его нож, о Боже, убери, убери, убери, убери его… Рей снова шестнадцать, Ункар Платт идет на нее с кухонным ножом, острый раздвоенный конец входит в ее худое бедро, недолгая задержка нервного сигнала дает ей шанс обезвредить Ункара, навсегда — первое убийство, но точно не последнее… Я не позволю зарезать себя снова. Никогда, никогда, никогда… Как можно незаметнее она начинает вытаскивать руки из ремней; они начинают ослабевать, но только едва-едва. Сноук все еще пялится на нее сверху, все еще говорит с ней, хоть и отпустил ее лицо. А Кирилл, а что ее Кирилл? Он стоит, направив пистолет на Люка, и разрывается на части. Рей видит, что он не хочет следовать очевидно приказу убить своего дядю. Его выдают скачущие желваки, нервный тик под глазом, взгляд которого наполнен безумным страхом. Она думает — и надеется, — что ему хочется с этим покончить. Она хочет в него верить, до невозможности. — Бен, — надрывается она, и нож давит чуть сильнее. Она крутит запястьем, пытаясь выпутать руку — но еще слишком туго. — Давай, расскажи ей, что я сказал, — увещевает Сноук, прежде чем радостно закудахтать ей на ухо. Что бы он там не приказал, на Кирилла это не произвело эффекта. Он ничего не говорит и ничего не делает — просто стоит, окаменевший, дулом указывает на Люка, а взгляд его прикован к ней. Рыжий, стоящий по ту сторону стола, тычет пистолетом в голову Кирилла. Как я сюда попала? — думает Рей, бессвязно и горестно. — Я только хотела найти свою семью, хотела быть любимой. Чем таким я это заслужила? От ножа начинает идти кровь, когда Сноук вытирает его об ее кожу. Кровь — она ощущает, как струйка бежит по ее шее, пусть всего пара капель, но они раскрашивают воротник ее растянутой белой футболки в бордовый цвет, — кровь, прямо как та же, которая брызнула из раны, нанесенной Ункаром, как та, которая фонтаном била из-под крепко прижатых к ней пальцев Фиби, пока она ждала скорую, спрашивая себя, выживет она или умрет… Рей скулит; страх, боль и ярость борются за превосходство над ее разумом. Нет, нет, нет, не режь меня, только не снова, только не ножом, что угодно, только не нож… Она пытается отодвинуться, но большой мужчина возвращается, крепко взяв ее за плечи. — Скажи ей. Следом, выдохнув, говорит Люк. — Рей… Сноук, он… Он смотрит, такой уставший, слабый, напуганный. Его страх питает ее страх, Рей скулит снова. — Он знал твою мать, — говорит Люк как есть, но виноватым тоном. — Он ее хотел — твою маму. Она его отвергла, за это он… он… он убил твоего отца. Улыбка Сноука становится шире, что казалось невозможным, а Рей задирает голову, изучая его изуродованное лицо. И? Рей ни о чем не думает, и ничего не чувствует. Опустошающий наплыв шока пронизывает с головы до ног, и если уж какая-то мысль и появляется, то только лишь заблудшее желание, чтоб шок продлился вечно, чтобы ничего и никогда не чувствовать. — Мне жаль, — хрипит Кирилл. Его темные глаза блестят от непролитых слез. — Кирилл, — ее голос звучит тонко и слабо, даже для собственных ушей. Она смотрит на него. — Бен. Ты не принц, который наблюдает за отобранной у него жизнью. Ты же богатырь. Ты же Добрыня. Ты можешь это прекратить — стать богатырем. — Не могу, — стонет он. — Думал, что могу, но я… — Что она говорит? — спрашивает Сноук. Хакс пожимает плечами, а Люк только пялится на них. Остальные стоят молча; Рей думает, способны ли они понять их с Кириллом разговор. — Можешь, — она вспоминает элегию, которую прочитала в библиотеке; вспоминает, как в тот момент хотела оказаться рядом с Кириллом и убедить в том, что она рада его существованию, рада их встрече. И снова Рей пытается выпутать запястье, хоть ремни и не поддаются — сразу. — Ты… все еще можешь. Будь им, Кирилл. Богатырем. Спаси сам себя. — Заткнись, сука, — орет Сноук, и Кирилл мельком смотрит на него, едва зыркает. Она слышит колебание в мужском грубом голове, чувствует, как нож глубже погружается в кожу. Чувство давления переросло в острую колющую боль, и горячая струйка начинает медленно течь к ее ключицам. Она смотрит на Кирилла. Вот он — в выражении его лица, — вопрос. Рей кивает, и он в ту же секунду понимает все, а затем шепчет: — Закрой глаза, милая. И Рей закрывает. Оглушающий хлопок звенит в кухне. Теплые брызги падают ей на лицо. Рей открывает глаза, и радуется при виде лица Сноука — тридцать восьмой калибр насквозь пробил его кожу, череп и мозг. Наконец, Сноук был убит из ее пистолета, руками Кирилла Рена. Она моргает веками, залитыми кровью, и наблюдает, как черты Сноука искажаются в посмертной гримасе. Затем он камнем падает на пол. И больше не двигается. На самом деле, на какое-то мгновение не двигается никто. Кирилл ловит ртом воздух, его взгляд приклеен к окровавленному лицу Рей, и все, что она может, пока ее удерживают тяжелые мужские руки, — пялиться в ответ. Капает кровь — с руки Люка, со столешницы, с качающейся лампы над столом, все же забрызгано мозгами Сноука. Люка тошнит, и от этого Воры резко оживают.

***

Кирилл знает, что ему пиздец. Он знал уже тогда, когда спускал курок. И он мечтал, даже пристрелив трех предполагаемых соратников сразу, использовать короткий миг после смерти Сноука, чтобы попрощаться с Рей. С Рей, чья лебединая шейка кровоточит от ссадины, нанесенной Сноуком. С Рей, чье лицо залито его кровью. С Рей, не заслужившей этого. С Рей, сказавшей ему, чтоб он был богатырем. Теперь — теперь момент утерян. Пистолет выпадает из руки, когда Кириллу дают в нос, и вот он дерется с двумя одновременно, потом с тремя, затем с четырьмя, с пятью, и… Пять человек, десять кулаков и коленей, десять рук и десять ног. У него и шанса нет против них. Его бьют толпой, таскают по полу, голова бьется о паркет с сильным стуком. — Кирилл! Он слышит визг Рей, слышит, как она извивается на стуле, хоть ее и держит Пастернак… но голос ее звучит странно, мутно, будто бы он слушает ее крики под водой. Кирилл не может пошевелиться; пятеро мужчин его придавили. Их крепкие мускулистые руки такие же, как у него — разве что, сильнее, потому что последние две недели он совсем не заботился о своей форме, а кроме того у него есть две не зажившие до конца пулевые раны. — Тащи инструменты, — рычит Хакс. Один из мужиков, — Зи́ма, которого легко узнать по белобрысому ежику на голове, — выходит через парадную. Через минуту возвращается, а в его руках… У Кирилла пересыхает во рту. В его руках тату-машинка и колба с чернилами. Он извивается в крепкой хватке мужиков. Пинается, крутится, тянет на себя. Освободиться не может. — Не двигайся, козел, — бормочет ему кто-то. — Крепко держите? Отлично, — злорадствует Хакс. — Теперь помучайте его. Не убивайте, просто… поварите немного, ага? Достают пистолет, мушка смотрит Кириллу промеж глаз. Зи́ма командует: — Подъем. Выбора же нет? Он делает, что сказано. Зи́ма отступает и отводит руку, переводя прицел на Рей. Четверо ребят встают полукругом перед Кириллом, ухмыляясь друг другу, и — оказывается — его делают грушей для битья. Двое держат, другие отрабатывают удары. Целятся в ребра, особенно в рану — барабанят, пока она снова не открывается и не пускает по одежду черное пятно крови, — а еще в живот, в почки, в лицо… Он пытается отбиваться. Получается ударить пару раз. Одному фингал ставит, но потом слышит, как Зи́ма неодобрительно щелкает языком и сдается. Тяжелые забитые наколками руки осыпают дождем из ударов, до того это долго происходит, что сознание начинает угасать, зрение сводится в одну точку, стены рассудка падают… Упав на колени, Кирилл принимает жестокое методичное наказание без пререканий. Весь становится ушибом на ножках, что снаружи, что внутри. Все болит, а Рей все кричит, он пытается на нее посмотреть, но глаза уже начали заплывать. — Хватит, — наконец, говорит Хакс. — Ну что, Рен. Хотел в героя поиграть. Говорили же, что яблочко от яблоньки недалеко падает — и правда, это про тебя. Стукач, предатель — ты настоящий Ханович, сын Хана Соло. Усмехаясь, Хакс снимает одну за другой кожаные перчатки с его рук. Передает их другому вору. — Да кто я такой, чтобы твою судьбу решать, Кирилл Рен? Хотел жить, как твой папаня? Ну и умрешь тогда, как он. Обернувшись, он протягивает руку, прося дать ему машинку. Сердце Кирилла рвется из груди при виде того, как тату-машинка ложится в открытую руку Хакса. Мужики легко рвут на нем пальто и свитер, да и майку под свитером тоже. Оставшись нагим, он все равно стоит на коленях, потому что его так держат. — А перед этим, — поясняет Хакс, кивая на машинку. — Мы хотим быть уверены, что когда твое тело прибьет на пляже где-нибудь в Кони-Айленде, все узнают за что ты был казнен. Он подходит ближе, поднимает инструмент так, чтобы острая игла впивалась прямо над правой грудью, под ключицей. — Надеюсь, Рен, будет очень больно — потому что у меня в таком искусстве нет опыта, — предупреждает он. Но Кирилл не слушает; он отвлекается на Рей, чье лицо едва различимо из-под опухших век. Она рыдает, слезы текут по ее мягким щечкам. Не такие слезы я хотел бы видеть, не так все должно быть — она должна быть счастлива, это должен был быть чудесный момент для нас обоих. Как я позволил этому произойти? Он едва может различить монотонное жужжание машинки, когда ее включаюь. — Предлагаю тебе… — бормочет Хакс, подставляя острый конец к его коже, давя сильнее, чем надо, — сидеть… Кирилл стискивает зубы, ощущая, как сопротивляются пульсирующие нервные окончания, но не шевелиться, не пытается пнуть Хакса, или стряхнуть с себя чужие руки. — …сука… Рей трясет плечами, проклинает Пастернака, который крепко ее держит. Он ухмыляется, изумленный таким сопротивлением. Кирилл смотрит на Люка — тот вырубился, подбородком уткнувшись в грудь, и искромсанная рука лежит на его коленях. — …смирно. Делать татуировку некомфортно даже в лучшем случае, когда человек расслаблен, согрет и готов к долгой боли, готов принять острую жалящую боль и дни жгучей боли после процедуры. Когда тату бьют насильно, больнее в десять раз, а когда Хакс тычет иглой прямо в красную кожу, разогретую и разукрашенную ударами воров, делать нечего… Кирилл кричит, вопит и ревет. — Хватит, слабак, — бормочет Хакс, начиная давить сильнее. — Замри, если не хочешь выглядеть размазанным гавном. Он останавливается, чтоб локтем мстительно ударить в раскрытую пулевую рану Кирилла, прежде чем продолжить. Кирилл на самом деле старается замереть, хотя бы чтобы уменьшить боль, но дыхание рваное, сбитое — а это раздражает Хакса. — Ух. Ты прекратишь? А то шрам останется. Впрочем, это не особо важно. Но некоторым из нас хочется гордиться своей работой, ты понимаешь? Кирилл понимает, что расплачется через пару секунд, а это одолжения ему не сделает. Хакс уже работает над левой грудью; жгучая боль не только возобновилась, но еще и усилилась. Будь моим богатырем, — ему кажется, он слышит от Рей; может, это эхом раздается в разуме. — Спасайся. Ради меня. — Я пытался, — в голос стонет он, и Хакс озадаченно косится на него. — На русском говори, сукин сын, — грозится он, прежде чем вернуться к делу. — Рей, — зовет Кирилл, — ты меня слышишь? Ты здесь? — Я здесь, Кирилл, прости меня, прости, я пытаюсь руку достать, но не… — Нет, послушай, послушай меня. Я люблю тебя, — торопливо говорит он, стараясь поскорее высказаться. Хакс тормозит, насмехаясь презрительно, но Кириллу еще есть, что сказать. — Я бы все позади оставил ради тебя. Я бы навек стал язычником, и построил бы для тебя алтарь. Хакс закатывает глаза. — Да заткнись ты, блядь. — Я бы от всего отказался, все бы тебе отдал, если бы только мне позволили жизнь прожить рядом с тобой, — упорствует Кирилл. — Кирилл, — хнычет она. — Бен. Не сдавайся. Прошу. Я нас вытащу, рука уже почти… надо еще чуть-чуть… — Я люблю тебя, — повторяет он. — Просто знай это, пока я не умер. Безумно? — плевать. Ты мне напомнила… что есть что-то большее. В жизни. Дала повод быть лучше — быть хорошим. За такое я умру, продолжая тебя любить. — И я тебя люблю, — молит она. — Пожалуйста. Он ее больше не видит; ничего не видит, кроме красной завесы боли, изнанки век. Хакс рисует последнюю, блестящую чернильную линию на его коже, прежде чем выключить тату-машину и отойти назад. — Ну вот, — он лопается от гордости. — Идеально. Теперь ты готов к смерти. Кирилл заставляет свои глаза открыться, смотрит вниз, на пекущую плоть, кровь радостно бежит от двух слов, навеки высеченных иглой и чернилами на его коже: стукач и изменник. Пути назад нет.

***

Рей знает наверняка, что придется сломать большой палец, чтобы освободить руку. Больно будет пиздец, но зато не больнее, чем наблюдать за пытками Кирилла. Кирилл, мой Кирилл, как смеют эти незваные гады тронуть хоть волос на его голове… Она закрывает глаза, прикусывает щеку изнутри и дергает правую руку из хватки ремня с омерзительным «треск». Прежде чем здоровяк за спиной успевает понять, она задирает шею и находит цель: пистолет в кобуре на его бедре. Прицелившись, она бьет назад, жестоко улыбаясь, когда понимает, что попала в пах; он болезненно выдыхает и складывается пополам. Выхватив из кобуры пистолет, Рей снимает предохранитель прежде чем кто-то успевает среагировать. И? И теперь ее очередь. Она смотрит в удивленные голубые глаза мужика, толкает дуло пистолета прямо в его каменную грудь. — Пошел нахуй, — шепчет Рей, снимая курок. Здоровяк падает, дернувшись пару раз прежде чем замереть. Надо же, — думает она. — Как дело оказалось тебя убить. — Ты че, блядь? — шипит рыжий, оборачиваясь в поисках источника выстрела. Пистолет автоматически взводит курок, так что Рей не тратит время. Она ухмыляется, кроваво и победоносно: — Ты не слышал, что он сказал? Он мой, урод. Мужчина разъяренно делает шаг навстречу, нахмурив брови от ужаса, и грозно поднимает тату-машинку, но Рей снова стреляет. В яблочко, — приходит ей на ум, когда пуля находит место прямо в середине его груди. И рыжий тоже валится на пол. Другие воры, открыв рот, не сразу реагируют. Они мешкаются с пистолетами, один из них даже выстрелить успевает — пусть и едва попадает в деревянную ножку ее стула. А Рей уже вошла во вкус. Еще пятеро, еще пять потраченных патронов. Все падают, как марионетки с обрезанными нитями. Даже она впечатлена собственным чудесным прицелом. — Офигеть, — шепчет Рей, облизываясь, и тут же испытывает рвотный позыв от привкуса железа на губах. — Рей, — Кирилл задыхается. Когда его перестали загораживать шкафоподобные фигуры, она может его разглядеть. И, Боже, выглядит он просто ужасно. Кирилл наклоняется к ней, но дрожащие колени подкашиваются. Рука трясется от боли, шею жжет. И это ничто в сравнении с ранами Кирилла — синие заплывшие глаза не открываются, кровавые синяки покрывают все туловище, с гневных слов, врезанных в его грудь, капают кровь и чернила. Она медленно, но как-то все равно развязывает ремень на другой руке, а потом на ногах, и на талии. А затем падает на пол, ползет к нему, когда… Тяжелая нога бьет прямо в солнечное сплетение, от чего Рей крутится по полу через себя аж дважды, пока не приземляется на спину. Рыжий поднялся со своего места; бросается на нее, как мстительный дух, яростный призрак. Рей, впрочем, уже ничего не может бояться. Включая этого мужчину, чья кровь на его черной рубашке ярко блестит темнеющим гранатовым пятном, и чье белое лицо подрагивает. Рей, лежа на спине, одну ногу крепко ставит в пол, а пяткой другой ноги с силой бьет по коленной чашечке мужика. В ноге вспыхивает боль, но удар успешный. Его нога качается, он кренится назад, и дает Рей достаточно времени, чтобы ногой зацепить его ушибленное колено. Сильно потянув, она роняет мужика на пол. Кирилл стонет и Рей думает, что бледный рыжий теперь уж точно сошел со счетов, но… Он ее блядски взбесил. — Кто тебе дал право так с ним обращаться? Думаешь, что его кожа твоя, раз ты делаешь с ней, что вздумается? — плюет она сквозь стиснутые зубы, без всякой грации усевшись ему на грудь, прямо на рану на груди. Подняв руки, он хватает ее за шею и пытается сжать, но рыжий уже ослабел. Положив руки под его предплечья и резко раздвигая их в стороны, она легко избавляется от такой хватки. Быстрый удар тыльной стороной локтя служит, как тупое лезвие у его кадыка — Рей заставляет его задыхаться и кашлять. У него на губах кровь, он безуспешно пытается сбить Рей с себя. Но она с ним не закончила, и никуда не собирается уходить. Вместе с серией грязных ударов, которыми она украшает его лицо, Рей выплевывает одно за других проклятия. Джеб, апперкот, кросс, хук: эти названия просто прикрывают тяжелую правду. Это просто виды ударов, а удар это просто полет кулака через время и пространство, доставляющий чужому телу боль. И пока лицо рыжего не становится таким же опухшим и синим, как лицо ее мужчины, Рей только об этом и думает; причинение боли, которое рыжий на себя неосознанно навлек, когда делал Кириллу больно. В какой-то момент он перестает двигаться, его голова отклоняется вбок. В стороне слышит слабый зов Кирилла, его хриплый голос — и только это приводит Рей в себя. — Бен! — прыгнув ему под бок, Рей прислоняется к его уху, из которого течет кровь, и когда он хватает ее за талию, шепчет: — Ложись. Я сейчас вернусь. — Нет! — ворчит он. Объятие крепнет. — Ш-ш, все хорошо, — бормочет она, помогая ему прилечь, прежде чем подскочить и, перепрыгивая через мертвые тела, добраться до Люка. Он совершенно без сознания, кровь из руки уже почти не течет, но она все равно снимает с себя футболку и бинтует три отсеченных фаланги, как только умеет. — Люк? — он не реагирует, так что Рей возвращается к Кириллу. — Милая, — хнычет он, когда она садится рядом. — Я здесь, Бен. Он тянется к ней, она заползает в его объятия, очень осторожно, чтобы не задеть раны. Нежно целует в губы, игнорируя тошнотворный вкус крови. — Я стал хорошим? Теперь я тебя заслуживаю? — это все лишь дрожащий шепот, едва слышный, но в поражающей тишине после боя он раздается криком с крыши. — Да, Бен, да, — она фыркает, в горле ком от эмоций. Рей все еще прижимает свои губы к его губам и осторожно обвивает его шею руками. Он опускает лоб ей на плечо, и Кирилл, ее Кирилл, бесстрашный бандит и убийца, так называемый монстр… Начинает плакать. Его огромное тело сотрясается от всхлипов. Почти сразу же Рей плачет следом. От облегчения, агонии, ужаса, любви, и еще чего-то, что и не знает. — Я люблю тебя, — выдыхает она — потому что может, потому что они сломаны, но не разрушены, потому что они все еще здесь. — Я… я знаю. От чего бы они не плакали, река слез служит очищающим бальзамом. Рей чувствует, как в ее жизнь вернулась надежда — прямо в душу, пока она лежит на кухонном полу Люка, а их с Кириллом кровь перемешалась в одну, и они рыдают как сироты. И в таком виде через некоторое время агент ФБР, которую вызвонил Люк, и еще тяжело вооруженный отряд спецназа, которых вызвонила уже она, находят эту пару.

***

— Как вас зовут? — спрашивает женщина-агент, пока Кирилла кладут на носилки, при этом маленькая рука Рей еще сжата в его ладони. — Вениамин Ханович Соло, — бормочет он, уже не сумев открыть глаза. — Я американец. По матери. — Хорошо, Соло, только держитесь, — отвечает женщина. — Мы вас отсюда вытащим.

***

По пути в больницу Кирилл то приходит в себя, то снова теряет сознание. Так и дальше происходит, пока пара холодных рук вправляет ему нос, зашивает пулевую рану на ребрах, вместе с другими открытыми ранами. Когда процедуры окончены, его накачивают обезболивающим. И на какое-то время он бездумно погружается в черную пустую бездну. А затем вдруг начинают сниться сны. Однажды он находит себя в лабиринте теней, пыльном и холодном, в уши бьет непрерывный звук капающей воды. Словно в пещере. Прямо во сне он размышляет, появится ли дракон, вдруг сам Змей Горыныч вылетит из грязи и вызовет его на бой. А потом он замечает ее. В углу запутанного лабиринта, сияющая, словно ангел, небожитель… Рей рядом с ним. Ангельская роба так чиста, что почти ослепляет, ее шесть оперенных крыльев заманчиво подергиваются за ее спиной. Коронованная золотым нимбом, как святые из его молодости, она благосклонно улыбается Кириллу. Сияет, блестит белым и золотым, чистейшая, чистейшее создание из всех, им встреченных. — Иди ко мне, — говорит она, протянув ему руку. Посмотрев вниз, Кирилл обнаруживает, что он не Тесей — Чернобог, устрашающий, с раздвоенным копытами, кручеными рогами, головой быка и кожистыми крыльями летучей мыши. А Рей не херувим. У нее четыре лица, каждое прекрасно, отважно и ужасно. Она вооружена мечом из пылающего белого огня. — Что это значит? — спрашивает он. Она лишь продолжает улыбаться, не ответив, но берет его за руку. Не замечая его острых когтей, она ведет его к свету. Ее милосердие испепеляет, оставив после лишь Вениамина — вычищенного, с блестящей после огня розовой кожей, новой и нетронутой. Очищение огнем. Прежде чем он пытается осознать значение сна, он исчезает, как туман в теплый день — возвращая Кирилла в бездну.

***

В конце концов, он ворочается. И просыпается, найдя себя в сияющей от чистоты больничной палате, лежа в удобной койке. Левое запястье наручниками приковано к металлической перегородке на кровати. Рей, — думает он, оглядываясь. В стерильности нет места цветам и открыткам, но он их, собственно, и не ждет. Впрочем, посетитель у него есть. Высокая угловатая женщина сидит в его изножье, у нее эксцентричная прическа — яркого оттенка фуксии, блестит, уложенная в шиньон, — но глубоко деловая одежда, блейзер цвета неба и скроенные в тон брюки. Кириллу кажется, что она возраста его матери, и она читает толстую книгу, обложку которой ему не разглядеть. Заметив, что он ее изучает, она натянуто улыбается. — Антология русских былин, — говорит, закрывая книгу. — Занимательное чтиво. Много трагедии. Знаком с ними? — он поднимает плечи, чтобы устало ими пожать. Кивнув, женщина продолжает. — Значит. Кирилл Рен. Русский вор в законе. Или же Бен Соло, американец — по матери? — усмехнувшись, она словно дразнит его шуткой, которая давно между ними бытует. — Как вам угодно, — хрипит он, словно горло забито камнями, а голос звучит как наждачкой по дереву. — Значит, Бен — все-таки, я подруга твоей матери. — Вы?.. — ФБР. Помощник руководителя Полевого отдела Нью-Йорка, Эмилин Холдо. Руковожу делами федералов в этом городе, и последние пару лет мы разрабатывали маленькое дельце против Солнцевской братвы, синдиката из Москвы, с которым ты, я уверена, хорошо знаком, — на ее губах снова появляется ухмылка. — А также, как я уже говорила, я старая знакомая миссис Амбассадор Соло. — Ну естественно, — ворчит он, опуская тяжелые веки. — Теперь, когда мы представились друг другу, — как ты себя чувствуешь, Бен? — Херово, — голова туманная, тяжелая, будто ему подняли макушку и залили в череп сырой цемент, который только начинает каменеть вместе с тихими мыслями. — Угу, — мычит она, посмеиваясь. — Оно и понятно. Можешь разговаривать? Кирилл на мгновение оценивает ущерб своему телу, подняв руку, которая не прикована к койке, чтоб приподнять больничный халат. Татуировка, набитая Хаксом, начинает облезать, а торс снизу — крутая холмистая поверхность, разукрашенная синим, красным и желтым. Лицо отекает. Ощущается опухоль на нижней губе, а глаза так вздулись, что не могут полностью открыться. Кирилл полагает, что выглядит как раздутое гротескное нечто в радужных цветах. — Как долго я был в отключке? — спрашивает он, когда считает, что ледяная хватка смерти осталась позади. — Плюс-минус два дня. — О чем будем разговаривать? Холдо закатывает глаза. — О футболе, — с издевкой отвечает она. Он мычит и снова прикрывает глаза. — Я бы хотела узнать, — спрашивает Холдо более серьезным тоном, — тебе есть, что рассказать мне о ветви Солнцевской Братвы на Брайтон-Бич, а в особенности — об ее связи с московской операцией. — Я не с Брайтон-Бич, — замечает он, осознавая, как дебильно это звучит, даже не договорив. — И правда, хорошо замечено, — признает она. — Но вот какое дело — тебя видели, входящим в дом главаря американской Солнцевской — Диомеда. Греко-русское происхождение. Нехороший парень. Предполагаю, что ты был приглашен к участию в большой встрече верхушек. Он справляется тем, чтобы снова неопределенно пожать плечами. — Что ж, Бен, ответить больше некому. Поэтому я и здесь. А еще ты сделал великолепные фотокопии финансовых отчетов братвы, вместе с твоим дядей. Спасибо, кстати, это мне значительно упростило жизнь. Это к слову. А еще ты американец — по матери, — что ставит тебя в уникальное положение перед твоими соратниками. Видишь ли, Бен, ты можешь оказать мне ценную помощь. А из-за твоего происхождения, я могу оказать ценную помощь и тебе. Кирилл сглатывает, испытывая отчаянную жажду, и внезапно что-то тяжелое и холодное ложится ему на бедро. Открыв глаза, он видит бутылку воды. Холдо внимательно смотрит, локтями уперевшись в свои колени и склонив голову, лицо ее от ожидания наполнилось напряжением. — Конечно, если только… — говорит она, наблюдая, как он правой рукой неумело откручивает крышку и поднимает бутылку к губам, жадно выпивая. — Если только ты не захочешь со мной говорить, и не захочешь делиться отчетами со мной. Тогда я с радостью запущу процесс депортации. Думаю, будет трудно найти следы твоего присутствия в доме твоего дяди, раз уж все, кто там были с тобой мертвы, а кто не мертв — не могут вспомнить, что произошло. В любом случае, я представляю, что нам придется вернуть тебя и твоих приятелей в Россию в кратчайшие сроки. А они, уверена, придут в восторг от твоих новых татуировок. — Нет, — выдает он, звуча уже более похоже на себя прежнего после нескольких глотков воды. — Отлично! — Холдо улыбается, уже куда менее иронично и более сдержанно. — Твоя мать сказала, что ты сделал умный выбор, когда дело дошло до драки. — Естественно, — ворчит он. Невозможно точно сказать, что с ним делает эта женщина — дразнит или угрожает ему. — Отлично, — повторяет она, отложив книгу в сторону и изучая Кирилла в ответ. — Значит, мы поступим следующим образом. Ты расскажешь мне абсолютно все, что знаешь. Я запишу это и проконсультируюсь с нашими адвокатами. Если мы сочтем записи полезными, то обратимся к суду с требованием привязать твои слова к доказательствам. Усек? — А что насчет Рей? — спрашивает он, голос жалко дрожит на ее имени. — Ты про Ирину Имярек? — Она в порядке? Холдно одаривает его теплой улыбкой, супертеплой, и шепчет будто по секрету: — Не только в порядке, но еще и попала под программу защиты свидетелей, как и ее приемный отец. Люк Скайуокер. Кажется, с ним ты тоже знаком. Какой тесный мир, правда? Кирилл кивает: — А что будет со мной, если я все сделаю? — О, детали надо уточнить, но я думаю, что мы устроим смену гражданства на американское, и последующий переезд, плюс дадим защиту по той же программе до и в процессе судебного производства, — она вздыхает. — Может, даже сможем устроить вас с Ириной куда-нибудь вместе, если обе стороны дадут согласие. Он снова кивает, внимательно читая яркую обертку на бутылке воды. — Ладно, Бен, как тебе такая перспектива? Ты много плохого натворил за свою жизнь — согласно записям, два года отсидел за угон, еще четыре за непредумышленное убийство, и я подозреваю, что то дерьмо, за которое тебя поймали, было куда хуже того, что записано в деле. Так что в Россию тебя отправить не составит проблем. Но, технически, ты американец, и технически — у нас с Россией нет договора о взаимной экстрадиции. Нам хочется использовать твои доказательства и показания в деле против нью-йоркской Солнцевской. Значит… по рукам? Кирилл оглядывает пустую палату. Одна выцветшая картина пляжа на дальней стене, единственный стул, на котором сидит Холдо. Он осознает, что ждет его в России, и быстро перестает думать об этом, разум избегает ярких картин неотвратимой пытки, резни и смерти, которые последуют за возвращением. Он думает о Рей, о том, что она говорила правда об общем побеге. Если ей все еще этого захочется после случившегося. Он думает о часах стратегических обсуждений в квартире на Брайтон-Бич, о встречах, которые Сноук устраивал до отъезда — деловых, обзорных, финансовых, с держателями общака, — и думает о международных поставках оружия, которые сам помогал организовывать, длинные и извивающиеся шупальца их перевозок достигли и американских берегов. Он встречается взглядом с Холдо; ее аметистовые глаза блестят от сардонического, выдержанного временем, чувства юмора. Кирилл быстро кивает, выражая согласие, и Холдо кивает в ответ. Она вытаскивает маленький диктофон из своего кармана и кладет на койку рядом с его бедром. — Первое февраля, одна тысяча девятьсот девяносто девятый год. Заместитель руководителя Нью-Йоркского отдела Холдо, допрос Вениамина Хановича Соло, так называемого Кирилла Рена, вора в законе, авторитета Московского подразделения Солнцевской братвы, — она жестикулирует, побуждая говорить с ней. — Как будешь готов, Бен. Начни с начала, постарайся ничего не упустить. Я могу задавать вопросы время от времени, чтобы уточнить детали. Он глубоко вздыхает и делает еще один большой глоток из бутылки. А потом говорит.