пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

На пятнадцатый день Рей уже сгрызла ногти до корня; кутикулы потрепаны и покрыты струпьями от постоянного ковыряния. И хотя она успешно справляется с большей частью рутины, ест и спит по графику, весы в ванной комнате в студии, куда ее поселили для ожидания новой жизни, говорят о том, что Рей потеряла несколько фунтов. Темные круги под глазами упорно не желают исчезать. Я смогу поесть, поспать и отдохнуть, — постоянно ворчит она про себя по несколько раз на дню, — когда буду знать, что он в порядке… В подвале здания есть маленький зал. Ей разрешено заниматься там несколько часов в день, под пристальным взглядом Бена Кеноби, заместителя маршала, приставленного к ней в качестве охраны. Кеноби вполне неплохой человек — пожилой, утонченный, с коротко остриженными седыми волосами и бородой, легким британским акцентом, который, по его же словам, он заработал, проведя бурную молодость в скитаниях, — и, что самое важное, он не мешает ей, дает столько свободы, сколько может. Свое время занятий спортом Рей проводит либо на беговой дорожке, либо у боксерской груши в углу. Иногда присоединяется Люк, раз уж его выпустили из больницы — большую часть времени он сидит у велотренажера, сжимая в кулак двупалую руку и глядя в никуда. Раз или два, впрочем, он разрешает Рей показать себе движения из Крав Маги. Бен жив или мертв? Он будет сотрудничать с Холдо? Кеноби не раз настаивает, что понятия не имеет, и Рей ни разу не видела ни следа, ни волос Холдо с тех пор, как ее привезли в эту квартиру на утро после заварушки с братвой. Люк дает загадочные полу-ответы, и всегда находит повод куда-нибудь уйти сразу после ее вопросов. Остатки вины, подозревает Рей — сувенир после событий двухнедельной давности. Она и сама не особо готова справляться со своим эмоциональным выплеском. Не до встречи с Кириллом. Она ставит полупустой чайник на маленькую плиту; Люк скоро зайдет в гости на ночь. Ему выделили свою маленькую студию дальше по коридору. Хоть никому из них и не разрешено проветриваться снаружи или даже без предупреждения покидать свои комнаты, Холдо сочла допустимым навещать друг друга. В дверь раздается стук. Рей поднимает голову — это не Люк, он стучится дважды. А тут стучатся трижды, громко, уверенно постукивая костяшками по армированной стали. Она делает пять шагов, необходимых, чтобы пересечь всю кухню-ванную-спальню, и смотрит в глазок. Вспомни черта, он появится, — бормочет Рей, узнавая резкие скулы Холдо и ее блестящую укладку. Сняв цепочку с двери, оттянув две задвижки, Рей открывает дверь. Кеноби не видно, но это обычное дело — он часто сменяет дежурного в это время, и никто не снимает наблюдение за их с Люком зданием с улицы. — Здрасте, — говорит она, разглядывая коридор через проем. — Мисс Имярек, рада видеть, что вы учите меры предосторожности, о которых мы говорили, — говорит Холдо с кривой ухмылкой. — Хоть они предназначены и не для меня. — Безопасности много не бывает, так ведь? — после солидарного кивка, Рей полностью открывает дверь и отступает назад, приглашая женщину внутрь. — Перейду сразу к делу, потому что дел у меня в последнее время по самое горло, — говорит она, едва усевшись за хлипкий карточный столик, который служит Рей столовой. — Я не обязана вести личные дела, но, как вы знаете, у меня особый интерес к Бенджамину Соло. Я каждый день его навещаю в больнице… — С ним все хорошо? — перебивает Рей. Пусть собственное нетерпение в тоне заставляет вздрогнуть, она ждет ответа, затаив дыхание, и не желает поменять вопрос, несмотря на свое смущение. — Он поправляется невероятными темпами, — подтверждает Холдо. — Честно говоря, доктора в шоке. Они готовы выписать его — может быть, этим вечером, в крайнем случае завтра утром. — Ой, — Рей заворожена, бабочки начинают порхать в животе и пальцы возбужденно постукивают по скатерти из полиэстера, но слишком очевидно, что Холдо не закончила говорить, так что Рей, прикусив губу, ждет, пока не договорят. — Судья приняла его показания и свидетельство, — добавляет она без прелюдий. — А это значит, что он официально под защитой Службы Маршалов и Программы защиты свидетелей. Но. За ее спиной начинает свистеть чайник. Рей подскакивает, чтобы снять его с огня, затем достает кружку. Пользуясь моментом, раз уж она повернулась к Холдо спиной, Рей пробует подышать, чтоб успокоиться, придает своему лицу сдержанное выражение. — Чай будете? У меня есть «Русский Караван», черный, — предлагает она. — Купила в поездке? Рей краснеет под ее пристальным взглядом. — Думаю, можно сказать, что это был обмен. — Мне не наливай, я не задержусь, — говорит она, глядя как Рей бросает чайный пакетик в чашку, наливает кипяток и возвращается на свое место, держа чай в руках, чтобы не мельтешить больше пальцами. — Я здесь только затем, чтобы спросить тебя, чего хочешь ты — в отношении Соло. — А? — откликается Рей, сердце едва пропускает удар, и второй. Она смотрит на кружку, пытаясь заставить руки не дрожать. — Он о тебе спрашивал все две недели, каждый раз, когда был в сознании. Когда ему сказали, что его скоро отпустят… — Что? — Рей стучит кружкой об стол, горячий чай льется через края. — Почему вы мне не сказали? Почему мне нельзя было его навестить? — Мисс Имярек, подумайте о риске для безопасности. Больницы и без того трудно контролировать. Заместители маршалов охраняют его круглые сутки. А если привезти еще и вас, такую же мишень, в то же самое предсказуемое место? Рей скрипит зубами, глядя на полуразлитую кружку, не отвечая. — Вам станет лучше, если я скажу, что он попросил остаток времени до судебного разбирательства провести с вами? — спрашивает Холдо, от искренней улыбки в уголках ее глаз появляются морщинки. Рей вскидывает подбородок — жадно, изучая лицо Холдо, будто бы та шутит. Не найдя тому подтверждения, и понимая, что для каких-либо слов она слишком взволнована, Рей едва кивает. — Приму это за «да, мне станет лучше» и за «да» в ответ на его просьбу. — Да, — шепчет Рей, поджав губы, чтобы заглушить ликующий крик, рвущийся наружу. — Да. Привезите его.

***

Спустя пару часов по студии раздается еще один стук в дверь. Изображение в глазке искажается, но Рей счастливо пищит, когда смотрит в него — в коридоре стоит Кирилл, и выглядит по-прежнему. Она отпирает дверь и распахивает ее, показываясь ему во всей красе. Он отрастил бородку за последние недели, и в точности, как и Рей, сбросил вес — лицо стало резко очерченным, линия челюсти острой. И пальто на нем висит, так не было в их первую встречу. Но он здоров. И, что самое главное, улыбается ей. — Ирочка, — его баритон дрожит от чего-то — от свершения желаемого, может быть. От облегчения. От безмятежности. Этого ей хватает. Рей повисает на нем, обернув руками его шею. Он не ожидает этого — ловит ее, но косится назад и на несколько шагов отступает. Но потом ноги крепко стоят на полу, он ощущает равновесие, покачиваясь, пока она его тянет к себе. — Любимая, — выдыхает ей на ухо, а затем прячет свое лицо в ее шее. После очередного довольного вздоха Рей… Рей думает, что ее сердце лопнет от того, какой завершенной она себя ощущает.

***

Она благодарно машет рукой заместителю маршала, который привез Кирилла, как только соглашается его отпустить. Затем без слов ведет его в комнату, в микроскопическую ванную. Включает воду и дает ей время прогреться. Он молчит, не сопротивляясь, пока Рей стягивает с его широких плеч тяжелое пальто, пока она снимает свитер, который ему одолжил Люк, через его голову, пока она вытаскивает ремень из джинс Люка, чтобы они свалились с него. Гора одежды на полу продолжает расти — сначала его одежда, потом ее фланелевая пижама, а потом, наконец, их нижнее белье. Как все просто, — думает Рей, изучая его ослабшую, но все равно крепкую фигуру, — как мало надо для счастья — стоять голой в ванной напротив любимого человека. Но Кирилл выглядит настороженно, поглядывая на себя; его мышцы напряжены. — Привет, — говорит она, нервно улыбаясь. Ее собственное тело наверняка выглядело и лучше. Рей в волнительной спешке побрилась везде после ухода Холдо, оставляя маленькие ссадины и порезы дрожащими руками. Она потеряла мышечную массу, потеряла жир — потеряла много мягкости и изящества, которые, как ей кажется, Кирилл в ней ценил. — Привет, — усмехается он. Ответная улыбка, нервная и нерешительная, освещает его серьезное лицо. Жирные очертания слов на его груди зажили. Грубые шрамы вокруг линий делают второпях написанные, дилетантские буквы еще более кривыми и скачущими. Темнеющие синяки, которые в их последнюю встречу покрывали все его туловище, тоже сошли, оставляя после себя лишь бледную, забитую татуировками кожу, усеянную черными родинками и корявыми свежими шрамами. Кирилл не сводит с нее глаз, пока Рей нежно обводит каждую букву кончиком указательного пальца. Другая ладонь лежит на его груди; Рей ощущает, как его неглубокое дыхание сбивается. Неожиданно, учитывая, каким уставшим он выглядит, его толстый тяжелый член начинает краснеть, крепнуть, твердеть — оживать, подрагивая у его бедра. — Как переводятся? — спрашивает она, когда заканчивает обводить пальцем. — Изменник, — выдыхает он грубым от долгого молчания голосом. — И стукач. — Мой изменник, мой стукач, — поправляет она, и смотрит на него из-под ресниц. — Правда же? Его губы подергиваются, большие руки поглаживают ее бока, большие пальцы скользят по ее ребрам, как по ксилофону. — Иди ко мне… ближе, — бормочет он. — Хочу тебя трогать. И она этого хочет, но к нему прилип больничный запах — антисептик и пластилин, — так что Рей берет его за руку и ведет спиной в узкую душевую кабинку. Даже с его слегка меньшей массой, они едва помещаются здесь вдвоем. Кирилл прижимает ее к холодной плитке, предплечья вытянув над ее головой, и откинув ее голову, чтобы можно было поцеловать ее. В том, как он ее целует, нет ни волнения, ни колебаний. Сразу обхватывает ее губы своими, толкается стояком в нее и трется выступающими тазовыми косточками об ее живот. Руки скользят вниз, чтобы взяться за ее спину и крепко обнять, а язык скользит по ее нижней губе. Застонав, Рей открывается ему — ее язык движется навстречу, мягкая борьба, которая вынуждает их запыхаться, приводит к тому, что Кирилл просовывает колено меж ее бедер и давит на промежность, заставляя привстать на носочки. О… вот оно, — думает Рей, мыча ему в рот. — Я так скучала по тебе… Боже, как я по этому всему скучала. Скользкая от воды кожа трется о кожу напротив. Ее ладони запоминают крепость его бицепсов, пока язык Кирилла массирует ее собственный, его член давит ей на пупок, краснеющая головка высовывается из крайней плоти, с нее уже капает, бедром он так правильно нажимает ей на клитор, эйфория приближается из-за угла, и мысли Рей вот-вот отправятся в полет… — Милая, — мычит он, вода льется на них обоих. — Я твой скромный слуга. Я буду для тебя кем угодно. — Мне нужен только ты, — пищит она странным фальцетом из-за того, как пальцы Кирилла гладят ее щель, собирают вязкую влагу. — Больше ничего. — У тебя уже есть я. Прошу, поверь, что я уже твой, — говорит он, опускаясь на колени. Он облизывает пальцы, пробуя ее на вкус, затем наклоняется к ней, отыскивая источник вкуса. Одну ее ногу он закидывает себе на плечо, касаясь шрама на бедре нежной ладонью. Пятка Рей покоится на его его спине, он трется о другое ее бедро, другое все еще придерживая. Жидкая бородка щекочет ее кожу, колено дрожит совсем чуть-чуть, а вместе с ним пробуждается тянущее чувство в киске. Рей с силой упирается руками в боковые стенки кабинки, пытаясь удержаться в стоячем положении. — Боже, какая же ты вкусная, — мокрый след поднимается по разгоряченной коже, приближается в упор, голодные поцелуи идут прямо к скользким влажным складками. — Амброзия. — Бен, — пытается сказать она, но выходит лишь всхлип, потому что он крепко прижимается к ней ртом, быстро лижет клитор, перемежая это с редкими движениями языка внутри нее, пока большой палец трет складки… — Тебе… ах… необязательно, я знаю, что… — Ш-ш, — успокаивает он, поднимая на нее взгляд. — Я хочу. Я скучал по этому. Мне надо. Но я прекращу, если хочешь… ты хочешь? — Нет, — она подается бедрами навстречу, предлагая себя ему. — Мне… тоже надо. Но тебе же… больно… — Я знаю, от чего мне полегчает, — бормочет он, снова прикладываясь к ней ртом. После мягкого сладкого поцелуя — будто рыцарская увертюра посвящается ее складкам, — он устремляется глубже. Долгие искренние поглаживания языком над ее губами, любопытные касания внутренних стенок — это прелюдия; наконец, он целится туда, где ей хочется, и уделяет все внимание клитору, как тот и заслуживает. Каждый нерв уходит в полет, когда он обхватывает клитор губами и сосет. — Скажи, если понравится, скажи что тебе нравится, — указывает он, прикрыв глаза. — Просто — говори со мной. Дай тебя услышать. — Ла-ладно, я, ах, так… — она вплетает пальцы в мокрое гнездо его волос, мягко потягивая за пряди, и вздыхает, слыша стон. — Обожаю вот так! — давится она словами, нога начинает чертовски трястись от насыщенного наплыва радости и удовольствия. Он лижет и влажно посасывает, не заботясь о звуках, которые издает, будто смертнику принесли последний ужин, и внезапно Рей обнаруживает неотвратимость приближающегося оргазма. — Я люблю твой рот. Я люблю тебя, Вениамин Ханович Соло. Он не сдерживался до этой секунды, — по крайней мере, Рей так думала, — но теперь, зарычав, он широко открывает рот, пока целиком не поглощает ее вульву. И вытягивает из нее — нежным языком и пухлыми губами — неземной крик. Он сожрет ее, а она еще и спасибо скажет… — Только этим бы и жил, — задыхаясь, говорит он, прежде чем вернуться к ее клитору, а два пальца гладят ее горячие опухшие губы, прежде чем залезть внутрь. — У тебя идеальная киска, милая. Только этого для меня достаточно. — Надеюсь, не только этого, — тяжело выдыхает она. — Я хочу всего, я все заслужила, правда же? Ты меня… ох, ах… Боже, сильнее, пожалуйста, родной, еще… Ты так хорош, ну как так можно? Я кончу, Бен… можно? Пожалуйста? — бормочет она, умоляя — и даже не заканчивает вопрос, а он уже с энтузиазмом кивает. Его глаза, как полночь, зачаровывающие, могущественные. — Кончи на меня — на язык. Будь хорошей — ты так долго не одаривала меня, мой волчонок. Побежала холодная вода, но это едва ли имеет значение, потому что Рей горит заживо, воспламененная одним видом и ощущением этого мужчины, за которого она так боролась — и который так боролся за нее, — на коленях, так идеально работающего языком, развращающего ее… Как ты так знаешь, отчего мне хорошо? — хочет спросить она. Они только раз это делали — и встретились снова лишь месяц назад, но… — Как? — только это и вырывается у нее. Он улыбается — она видит, как уголки его губ поднялись, — но отвлекаться Кирилл не собирается. Он сосет, он лижет, он купается, он наслаждается — раздувает пламя своим талантливым языком. Его взгляд пьет ее лицо, а ниже он пьет все остальное. — Блядь! — воет она, пока киска пульсирует вокруг его пальцев, и острый резкий выброс идет от самого туловища, выплескиваясь, как маленькие удары молниями, жар от статического напряжения бежит по коже, дрожит, покрывает мурашками, и она шепчет словно заклятие его имя. Бен. Бен. О, Бен. Мой Бен. Любовь моя. Слова пульсируют сквозь нее, а оргазм выжигает все, что было до этого — все, кроме дикого галопа сердца, сжатого нутра, и рта мужчины, который возвращает ее в родные пенаты. Когда Рей наконец открывает глаза, осознав, что они все это время были закрыты, ее приветствует вид запыхавшегося Кирилла, его грудь вздымается и опускается от каждого рваного вздоха, одна ее нога все еще лежит на его плече. Он смотрит вверх, на нее, с чистым обожанием на лице, от которого она может дважды кончить. Одна его рука держит член в хватке, будто бы он наказывает себя, а другая рука все еще гладит ее промежность. — Любимая, — стонет он с багровым лицом. Вены на его шее вздулись так, что каждую видно. Поднеся руку, залитую ее прозрачным соком, ко рту, он просовывает пальцы внутрь, сосет — не отводя от нее глаз, — и три выстрела спермы покрывают брызгами его живот и бедро. От собственных пальцев он долго и низко стонет, дыхание в ее груди сбивается от этого гортанного звука. Ой, — понимает Рей, удивляясь своему непрошенному всхлипу. — Я плачу. — Эй, эй, — тихо говорит он, еще неровно дыша. Опускает ее ногу обратно на пол; Рей морщится, когда стопа приземляется в холодную лужу воды. Одна рука гладит ее бедро, по всей длине шрама. — Что такое? Что? — Было замечательно, просто… — всхлипывает она. Ноги подгибаются. Рей начинает соскальзывать по стене, но вздыхает от облегчения, его руки, — крепкие, как и прежде, сжимают ее таз, и вот опять, он заставляет ее чувствовать свое изящество, — ловят ее. Приспустив ее, Кирилл помогает упереться в свое колено. — Это слезы счастья, мой волчонок? — с напевом спрашивает он, прижимая ее к себе. Его руки успокаивающе поглаживают по спине. — Я… да, но я хотела… внутри. Для нас обоих это должен был быть… первый раз, — она позволяет туманной голове вытянуться и упокоиться на его плече, прямо над набитым ножом. — Мне так жаль. Жаль — за всё. — Нет-нет-нет, — он прижимает ее ближе к себе, пока чувствительный пушистый лобок не прячет у себя его обмякший член. Его большие ладони легко сжимают ее ягодицы. — Прошу… я говорил всерьез. Мне надо было. Но это был перебор, милая? Слишком рано? — Нет, идеально, — она рвано сопит. — Я так боялась, что ты никогда больше меня не коснешься. И я ощущала… ну… свою безнадежность… Он снова гладит ее по спине, их туловища скользко трутся — ледяная вода льется на обоих. Рей чувствует, как Кирилл тянется и выключает душ. — Рей, — удрученно, он гладит ее по волосам, тянет слегка, поднимая ее лицо со своего плеча, чтобы заглянуть ей в глаза. Его зрачки — все еще широкие, темные и бездонные в тусклом свете, — исследуют ее всю, так человек читает книгу. Только Кирилл читает ее, прямо со дня их знакомства. — Не видишь? — вздыхает он. — Мы справились — теперь все наше. Спешить уже не надо. Никуда. Он убирает мокрые пряди с ее лица — возиться, приглаживает так, чтоб было не так растрепано. — Спешить не надо, — повторяет она, читая его в ответ. Лицо со шрамом уже не хмурое, спокойное. Упокоенное, — понимает она. — Это правда? Все наше, только наше, до конца наших дней? Может ли она распластаться в его любви, как кошка в лучах солнца? Они хотя бы в безопасности? Он кивает, понимающе улыбаясь, и держит ее вплотную к себе. — Никакой больше спешки, — убеждает Кирилл, и Рей не может не думать об этом, как об обещании.

***

Позже, когда он проглатывает оставшиеся в холодильнике спагетти и две тарелки хлопьев, а она изумленно наблюдает, они сворачиваются клубочком под толстым одеялом на ее большой кровати. Как забавно, — думает она, когда их тела почти слились воедино — его колени просунуты далеко меж ее коленей, твердый торс греет, как печка, ее спину, длинная рука окутывает ее как тяжелый ремень безопасности. — Еще утром эта кровать ощущалась больше и холоднее. — Тебе… нравится эта квартира? Это на время, пока разбирательства не кончатся, пока все не подготовят, а потом… — бормочет она, стесняясь бардака — не заправленной кровати, горы посуды в раковине, слоя пыли повсюду. Что если он жалеет, что сюда приехал? — Ты здесь, — выдыхает он, потираясь носом об ее шею. — Так что все великолепно. — А… потом? После суда? — дыхание замирает — она уверена во всем, кроме его ответа, и все же старая неуверенность в себе готова склонить голову и зашептать на ухо самые ужасные вещи… — А чего ты хочешь? — Этого, — без колебания отвечает Рей. Его рука лежит на ее животе, пальцы широко расставлены, и он рисует круг снова и снова. Все такое тягучее и теплое, укромное в полусвете от прикроватной лампе, Рей прячется под одеялом, а Кирилл ее трогает. — Я и хочу, — его голос тверд, непоколебимо спокоен — может, лишь с толикой облегчения, хотя уверенной она быть не может. — Мы поедем туда, куда отправят, а там… начнем сначала. Что-то новое придумаем. — Вместе? — уточняет она. — Вместе, — вес его ладони и длинных пальцев на вогнутом животе ощущается чудесно. Будто бы он вытягивает из нее весь страх и тревогу, копившиеся в ее нутре с тех пор, как… о, с тех пор как она его оставила, на самом деле. — Ты голодна? — тихо спрашивает он. — Я видел продукты для сэндвича в холодильнике. Давай я тебе сделаю. Рей косится на часы на стене рядом с кухонным шкафом: почти час ночи. Непрактично есть в такое время, разве нет? Словно опровергая, желудок издает долгое и раскатистое урчание. И Рей сразу осознала — расслабившись, получив укрытие, загнездившись в теплых объятиях Кирилла, — как мало она ела в последнее время. — Если тебе не сложно, — покраснев, шепчет она. — Твой скромный слуга, — напоминает он, и после смазанного поцелуя в шею выползает из постели. Рей глубже зарывается в покрывало, замерзая без горячего тела рядом. За двумя окошками студии бесконечная февральская метель Коннектикута переросла в зимний дождь, который настукивает песенку по стеклам. Она молча наблюдает, как Кирилл пересекает комнату и открывает холодильник. — Индейка и швейцарский сыр? — спрашивает он. Принимает небрежный кивок, пока пялится в содержимое полок; Рей не может не уважать его полное пренебрежение собственной наготой. — С горчицей? Она теряется в собственном восхищении его телом — даже ослабленный ранами, он все еще машина. Длинные бедра еще покрыты волосами, родинки покрывают каждый сантиметр бледной кожи, раскидываясь на могучих конечностях. Его спина все еще широкая, даже если мышц меньше; Мадонна с младенцем и охотящийся тигр все там же, все так же считаются, задница по-прежнему завидно рельефна, позвоночник стал чуть виднее, но даже так… Рей так смотрит на него, любуется на досуге — а так она любит разум и сердце внутри тела. Любит в нем все. Какая я везучая, что мне в жизни достался такой мужчина. — Звучит идеально, — отвечает она с благодарной улыбкой, когда он оглядывается.

***

Еще позже, поздней ночью, Кирилл снова обнимает ее, слышится только шум ледяного дождя снаружи и дыхание Кирилла у самой шеи, тогда Рей решается спросить: — Как мне теперь тебя называть? Ты Бен, Вениамин или Кирилл? Следует долгая пауза. — Пока не понимаю, — задумывается он. — Этими тремя сразу. Ни одним. Не знаю. Если… если я оставлю позади имя Кирилл, значит попытаюсь отделаться от вещей, которые творил под этим именем? Могу ли я такое заслужить? Его пальцы снова начинают чертить круги по ее уже сытому животу — ладонь покрывает большую его часть. Рей сглатывает. — Может быть. Но я не думаю, что это незаслуженно. — А еще… Я всегда был Вениамином, даже когда был Кириллом, — продолжает он, звуча обескураженно. — Они — одно и то же, только… имя, Кирилл Рен, я думал, мне надо им быть. — Оно дало тебе предназначение? — подсказывает Рей, ее голос слабеет, она чувствует его кивок, а затем колено, снова влезающее меж ее бедер, и вот их ноги снова переплелись. Когда снова слышится его голос, тон его — самоуничижительный, сухой. — Да. И маску… я думаю. Маску, чтоб за ней спрятаться — чтобы помочь притвориться, будто я хозяин своей жизни. Что меня не… используют снова, пусть и иначе. — Ты больше не тот человек, — Рей кладет свою руку поверх его, наслаждаясь, что они движутся, как одно целое — и прижимается ближе. — Не думал так? — Я… Я не хочу им быть, — решительно отвечает он. — Но достоин ли я такого? Покоя? Новой жизни? Нас? — Мне кажется, да, — она переплетает их пальцы. Его не разглядеть в темноте, но она уже давно запомнила, что лежит на набитых крестах. — Ты не скрываешь грехи — они раскрыты, как книга. Но… мы — больше, чем наши плохие дела, и больше чем плохие дела, которые совершили с нами. Жить значит хотеть поступать правильно, двигаться дальше, делать лучше — быть лучше. Ты этого заслуживаешь, как и любой другой. Он издает сдавленный звук, его рука давит ей на живот, чтобы прижать еще сильнее к себе. Она ощущает, как трясется его грудь, и теплые слезы начинают капать на ее плечо. Он все еще молчит, подавив эмоции до проглоченных всхлипов. Рей разворачивается в его объятиях, едва сделав полуоборот, затем еще один, пока лицо не утыкается в его грудь. Тянется на ощупь, к его влажным щекам, прячет его голову на своих плечах. — Все хорошо, — напевает она. — Мы справились, помнишь? Это нормально, все нормально — эта жизнь теперь наша. И мы можем плакать, если нам надо. Слезы на ее коже теплые. Он так крепко ее обнимает, так сильно руками прижимает к себе, и хнычет. Сердце обливается кровью — чувствовать, как его тело трясется, но ее маленькое утешение в том, что она может ему даровать чувство безопасности, и он это знает. Когда его дыхание выравнивается и утихает, она шепчет: — Ты хочешь быть Кириллом? Тебе это нужно? Потому что теперь ты можешь быть чем захочешь. И… кем бы ты хотел быть? — Я всегда буду Кириллом Реном. Но… я хочу быть человеком, хорошим человеком. Твоим мужчиной. Хочу быть Вениамином. — Ну тогда, Вениамин, ты для меня — хороший человек. На какое-то время они затихают, тело Кирилла, укрывающее ее, согревает, от удовольствия она почти дремлет. — Эй, ты всегда меня зовешь Ирочкой, — замечает она, озвучивая вопрос, который не так давно занимает ее. — А как тогда звать тебя, если ты Вениамин? — Венька, Веня или… Венюша, наверное. — Веня, — бормочет она. — Мне нравится. Можно? Она может ощутить приподнятую линию губ, когда он трется ими об ее щеку. — Да, милая, зови меня, как хочешь. — Веня, — отвечает она, радуясь от того, как зубы задевают губу на «в», и как вертится язык на «ня». — Веня, Веня, Веня. — М-м, — стонет он. И толкает ее, пока она не лежит ничком под его солидным весом, затем трется полутвердым членом об ее бедро. — Очень хорошо. Отличное произношение. Ты такая хорошая женщина, Ирочка. Я буду тебе об этом напоминать до конца наших жизней. Все так идеально — его обещания, его нависающее над ней тело. Он двигает бедрами, и Рей хватает губами воздух, от возбуждения подминаются пальцы на ногах, а между ног растекается липкий жар. Словно она в том сне, который видела после возвращения из России — когда ей казалось, что они навсегда расстались по-хорошему, когда она размышляла, залетела ли. — Не могу поверить, что ты здесь, — выдает она, чувствуя отчего-то небольшое отчаяние. — Будто бы во сне, правда? — Да. Как… Я так устала, я так скучала — я отдала все, что имела, чтобы двигаться дальше, когда сбежала, — признание глушится комом слез, который уже дважды за день поднимается в горле. Кирилл замирает, затем откатывается обратно, руки на талии тянут ее на бок, чтобы она смотрела ему в лицо. Она всхлипывает в темноте, едва видя его черты. Хоть глаз выколи. — Давай так больше не будем, — строго говорит он. — Ч-что? — выдыхает Рей. Я что-то не так сказала, я сказала слишком много? — Уходить, — рука снова поднимает ее лицо за подбородок, его губы касаются ее губ. — Я не хочу, чтобы меня опять оставили, а ты? — Никакого расставания, — клянется она, одной ладонью обхватывая бицепс, который служит ей подушкой, а другой обнимает его, прижимаясь ближе. Тяжелые веки уже падают. — Никогда. Еще минутку дай и мы сможем… я буду готова… — Ш-ш, — слышится от него, он тянет ее на себя, прячет в основании своей шеи. — Спи, мой волчонок. Никакой спешки. Поэтому она и засыпает.

***

Кирилл просыпается ясным утром, бледный зимний свет проникает через тонкие шторы. Какую-то секунду он оглядывает квартиру — не особо тут много и разглядывать, так что он быстро заканчивает. Голые белые стены, самая простая мебель: их кровать, деревянный комод, стол и два стула, кухонная стойка, плита и холодильник, стоящие у дальней стены, тесная ванная, втиснутая рядом с выходом. Но на деле он быстро забывает эти детали, так же быстро как и замечает их. Что ему сразу же нравится, что сразу бросается в глаза — следы пребывания Рей. Стопка книг — русская литература, как он с удовольствием примечает, — прямо на комоде. Постер Дэвида Боуи, приклеенный скотчем к холодильнику, может переехавший с ней из прошлой квартиры с другими вещами. Кофейная кружка у плиты с надписью «ТРОНЬ МЕНЯ И ПОЛУЧИШЬ БЕСПЛАТНЫЙ УРОК КАРАТЕ». Будничные вещи, что хранят черты, помогают лучше понять эту женщину, которую он чтит: маленькие пробелы, которые не почерпнешь из чутких признаний в любви и украденных выходных, проведенных в постели. Рей уже проснулась и смотрит на него, лежа вплотную к его лицу на одной подушке, в утреннем свете ее глаза сияют изумрудным. Ее губы кривятся от смущения, когда она осознает, что ее обнаружили, и, как полагает Кирилл, она пытается притвориться, что не пялилась — сразу закрывает глаза. — Рей, — он пытается не засмеяться, — я же знаю, что ты смотришь, милая, — глаза все равно закрыты. Случись что, она, наверное, может еще крепче зажмуриться. — Ирочка, — она на мгновение качает головой, багрянец расцветает на ее щеках. — Любимая, — пробует он. Один глаз открывается. — Нечестно, я не знаю, что это значит, — сопит она. — Ты надо мной смеешься? Я не странная, просто… Он слушает, но Рей запинается, и вместо разговора начинает кусать губу. — Любимая, — тихо отвечает он, переворачиваясь на спину и укладывая ее на себя. — Вот, что это значит. И я не думаю, что ты странная. Ты следила, мой волчонок? Понравилось хоть? — Знаешь же, что понравилось, — она ворчит, седлая его бедра, и ладони кладет на его свежие тату. Он пялится с обожанием. — Веня? Рей наклоняется, пока весь вес не переносит на руки, дразня медленными вращениями бедер. Ее промежность мягкая и знойная, она уже оставляет мокрые следы на его члене, Рей елозит по всей длине. — Да? — хрипло покашливает он, загипнотизированный тем, как его красная и мокрая головка выглядывает при каждом движении из-под крайней плоти, и из-под ее клитора. — Дай мне позаботиться о тебе, малыш, — говорит она. — Я так хорошо о тебе позабочусь. Я тебя научу готовить стейки с картошкой, и мы будем ужинать ими, пока ты снова не станешь большим и сильным… пока мы оба не станем. А еще мы можем тренироваться в подвальном зале, и… Она прерывается, наклоняется, все так же держа равновесие, и нежно целует слово «изменник», потом слово «стукач» — так нежно, вообще-то, что Кирилл может только осторожно взять за затылок, притянуть к себе для поцелуя. — Ирочка, — мычит он, а потом зацеловывает весь ее подбородок. — Я все сделаю. Я все исправлю. Я буду хорошей, я обещаю, — шепчет она. — Тебе не нужно ничего исправлять. — Я тебя бросила, — она опять касается его губ. — Я не хотела, но… О. Так вот, что все это значит. — Тебе пришлось, — отвечает он. — Ты была права. Так было надо тебе и… мне тоже. Она морщится. Но прекращает и смотрит на него блестящими глазами. — Так больно. — Знаю, больно. Но ты была сильной за нас обоих, куда сильнее меня… Она за гранью прекрасного, седлает его, как завоевательница-императрица. Солнце пускает бронзовые блики по ее распущенным волосам, создавая горящий ореол; она плещутся по ее плечам и колышутся, когда Рей снова покачивается. Она худая — даже слишком, весь стресс последних месяцев отразился в ее острых ключицах и тазовых косточках, выступающих из-под золотой кожи. Но они справятся. Он поправит это — он тоже может сделать все. Ссадина от ножа Сноука зажила ровно. Прямо посередине ее горла, едва приподнятого, теперь розовеет линия, и Кирилл ненавидит ее, ненавидит то, что это значит. — Позаботься обо мне, милая, — бормочет он, поглаживая шрам. — А я о тебе позабочусь. Она кивает, и откидывает голову, отдавая трению между ними, чудесному гладкому скольжению. Как хорошо в такой момент быть Кириллом — лежать на спине в удобной кровати, пока единственная женщина, которую он когда-либо любил, двигается сверху вниз по всей длине, задевая своим маленьким комочком нервов его горячую головку. — Я хочу быть хорошей для тебя, — выдыхает она. Он сглатывает, в горле ком от любви, жажды и облегчения. — Ты хорошая — ты моя хорошая девочка, — говорит на выдохе. Беря его в руку, она встает на колени, одну руку все еще держа на его груди, а другой помогает себе насадиться. Эта секунда Кириллу нужда больше всего, он хочет только ее, медленно садящуюся, но… Почти давится: — Стой! Придержав ее рукой за бедро, он усаживается в изголовье и заменяет член рукой — сначала работая одним пальцем, потом двумя. Гладит мягкие, сатиновые стенки ее киски, раздвигая пальцы ножницами, пытаясь открыть ее; другая рука лежит на ее спине, прижимая ближе. — У нас же с этим проблемы, — напоминает он, пытаясь не казаться самодовольным. Рей краснеет. И розовые пятна опускаются аж до груди — а потому Кириллу остается только следовать за ними. Он берет в рот твердый темный сосок, облизывая по кругу, прежде чем жадно пососать. Рей дрожит, рваный писклявый выдох служит и стоном, и настоящим выражением: — О Боже. И она начинает становиться мокрее ради него, из нее льется, так сильно, а все потому что он ее трогает — готовит. Чувствует, как шейка раскрывается от его действий, как мышцы расслабляются, растягиваются, все скользит. — Я сейчас на таблетках, — бормочет она. Он поднимает взгляд, видит ее серьезное выражение лица, и отпускает ее грудь с влажным звуком — но не вытаскивает пальцы. — А… раньше… — с сомнением начинает он. Рей качает головой. — И у нас не было… — Господи, как тяжело об этом говорить — тяжело на этом сейчас сосредоточиться, когда хочется ее ебать, пока оба не вырубятся, утонув в блаженном забвении, и тяжело подбирать слова, потому что он не уверен, какую точку зрения они оба разделяют. Она снова качает головой, поджав губы. — А не случилось… — Не знаю, — признается она, кривя губы, и Кирилл уже понимает, что это предвестник слез. — Ладно, — отвечает он, вытаскивая пальцы и обнимая ее. Потому что конечно, он бы захотел, чтобы она оставила ребенка — но тогда привел бы ее в сложную ситуацию. Будь он в ее шкуре, и у него остался бы ребенок от такого человека как Кирилл Рен, судил бы он себя за то, что не знает, хочет ли оставить дитя? Кирилл знает — не судил бы. Так что целует ее плечо, костлявую грудину, впадинку под ее шеей, шрам на горле — и задержавшись на нем, целует снова и снова. В момент пьянящего горя он упивается этим. Заниматься этим безумно? Он не уверен. Но ему нужно, чтобы этот шрам означал что-то помимо его собственной слабости — чтобы при каждом взгляде на него Кирилл не умирал потихоньку. — Все хорошо, — шепчет он в высокую блестящую линию, и рукой гладит шрам на ее ноге, — какой бы ты не сделала выбор, он был бы верным. — Правда? — всхлипывает она. — Да, — отстранившись, он смотрит в ее глаза, наполненные слезами. — Да. Правда. Долгую напряженную минуту они смотрят друг на друга. Он дышит громко, с трудом, сопя, и вдруг… она икает. От такой милоты не спастись — Кирилл украдкой усмехается. — Не смей, — грозит она, но еще один спазм идет от ее диафрагмы, в этот раз громче, и ее упругие груди соблазнительно подпрыгивают. Рей замечает, как его взгляд прикован к этому зрелищу, отчего хихикает совсем мягко — и они снова начинают ворочаться. Боже, я тебя люблю. — Веня, — улюлюкает она, прижимаясь. И пару раз сильно гладит — ее тонкие пальцы давят на его большую плоть ровно так, как ему нравится, она помнит, — и снова приставляет его к своей промежности, насаживаясь на головку с придыханием и стоном. — О Боже, так… лучше, чем я помню, я так скучал, милая, — бормочет он, пока она на нем покачивается. — Осторожно, не спеши… помедленнее. Он откидывается на локти, с радостью глядя на нее — он едва ли весь внутри, снаружи еще добрые пятнадцать сантиметров. Но складки Рей уже широко раскрылись; она прикусывает губу, опускаясь, и сдавленно выдыхает от каждого сантиметра. — Молодец, — хвалит он, тяжело дыша, завороженный — у шалунишки хватает смелости ухмыльнуться, так что Кириллу приходится толкнуться навстречу, держа ее за бедра, и взять в рот ту грудь, которая ранее остался без внимания. Он прикусывает сморщенный сосок, прежде чем опуститься и пососать нижнюю мягкую часть ореола — он помнит, что ей так нравится. — О блядьятебялюблю, — воет она. Он правда почти кончает, едва ли войдя до конца. Она погружает еще один сантиметр, два, три, еще несколько, и пульсирует вокруг него, туго. А от этого слишком хорошо. Незаконно хорошо. Так хорошо, что на других женщин смотреть не хочется. — Блядь, — выпаливает он, зажмурившись. Основатели коммунизма Фридрих Энгельс и Карл Маркс, — он только этого хотел, — опубликовали Манифест Коммунистической партии в 1848. — Веня, открой глаза. Она как мягкая подушка, горячая и тугая, сжимает его своим шелковым жаром. И все равно, в тот раз не было так тяжело сдерживаться, так почему сейчас он готов кончить через две секунду? — Веня. Октябрьская революция 1917 года привела Ленина и большевиков, — я люблю тебя, — к власти в России, после Февральской Революции, — твое тело, кажется, было создано для меня, — которая оборвала самодержавие Николая Второго. — Венюша? — она пропускает внутрь еще пару сантиметров; Кирилл не смеет открыть глаз. Советский Союз был основан, — пожалуйста, не уходи от меня, — в 1922 году. — Пожалуйста, посмотри на меня, — молит она, все еще качая этими великолепными бедрами. — Пожалуйста, Веня. Он ни в чем не может ей отказать; не шутил ведь, когда говорил, что он ее скромный слуга. И поэтому он открывает глаза. — Тебе нравится? — она так волнуется, вскинув брови, от томительного ожидания. — Все идеально, — хрипло отвечает он. Кирилл не кончает, но знает, что сейчас кончит; он погружен в нее, их тела переплетены. Она поднимается, и он ощущает, как вязкая жидкость течет по его яйцам. Он тянет руку вниз, проводит по ним пальцам и пробует на вкус. Зачем я так сделал? — думает он, когда остро-соленый вкус тает на языке, как масло — и только приближает к концу. Иосиф Сталин, урожденный Иосиф Виссарионович Джугашвили, — ты на вкус как моя судьба, — родился восемнадцатого декабря 1878 года, в грузинском городе Гори. Вкус Рей, ее сладкая киска, сжимающая его, ее тело — уютный дом для его… Он сжимает основание члена, ласкает ее при этом, и выдыхает: — Двигайся, Рей, двигай бедрами. Пожалуйста, пожалуйста, попрыгай на члене, прошу… Она прыгает, и кружит бедрами, а давление пальцев помогает немного остудить кровь — помогает насладиться видом ее, с такой страстью двигающейся на его члене. Рей издает напевный стон, скользит руками по его груди, задевая каждый сосок. Он прижимается к ней от приступа боли и удовольствия. Она задыхается, быстро моргает и снова икает. Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю. — Все было… — начинает она. — Прекрасно. Ты в порядке? — сразу напрягается он. — Не больно? Господи, пусть ей понравится, только не говори, что тебе больно, прошу, пожалуйста, люби меня, пожалуйста, люби мой член в тебе, прошу, желай этого вечно… — Все в порядке, — шепчет Рей. Она качает головой и наклоняется вперед, зарываясь пальцами в его волосы. — Мне… было так хорошо, Веня. Просто… тяжело поверить, как было хорошо. Как будто… будто ты — всё. Наполняешь меня, заполняешь всю пустоту… — Я тебя люблю, — признается он, потягиваясь к ней навстречу. И какое-то время они просто целуются, наслаждаясь сладкой интимностью момента. Наконец, она начинает оттуда, где они остановились, покачивая бедрами. Кирилл откидывается к самому изголовью, а затем, когда установил равновесие, свободной рукой ласкает ее. Трет, быстро и сильно. Высокий вскрик вырывается из ее красивеньких губ. — Сильнее, детка, сильнее… — Понял, — отвечает он, успокаивая. — Тебе нравится? Нравится мой член? — Если бы я только могла брать тебя вот так всегда, — стонет она. — Не… не знаю… что бы я сделала. — Я у тебя уже есть, милая, — клянется он. — Ты такая хорошая, моя хорошая малышка. А что еще остается сказать? Его милая Ирочка заботится о нем, а он взамен боготворит ее. Когда они кончают — потные, дрожащие, — то кончают как единое целое. Ее тело сильно сжимает его, роскошная киска утягивает за собой. Она воет, высоко, протяжено, женственно — такой невероятный звук ему хочется записать, поставить на будильник и слушать каждое утро. Его оргазм такой интенсивный — яйца подрагивают, член, спина вытягивается, и в животе все скручивается в узел, а зрение перед глазами меркнет на минуту; он весь становится ничем, кроме нервных окончаний в ней. Рей дает кончить в себя, его замечательная девочка, и потом, откинувшись на подушки, она дает положить голову себе на грудь и ласкать свои скользкие складки — дает ему засовывать пальцами назад белые вязкие остатки, когда они проливаются. — Я бы убил ради тебя десять Сноуков — ради тебя, ради возможности прожить с тобой жизнь, — заявляет он глухим голосом. — И умер бы ради этого. — Ради меня? — мечтательная улыбка освещает ее черты. — Да, милая, ради тебя. — Потому что ты меня любишь, — повторяет она. Кирилл кивает, и такая же глупая улыбка украшает его губы. — Потому что я тебя люблю. — Я ради тебя тоже убила, — отвечает Рей. — И ни о чем не жалею. Потому что я тебя тоже люблю, и они это заслужили, потому что сделали тебе больно. Она расчесывает руками его волосы; Кирилл мычит от удовольствия, поворачивает шею, чтобы поцеловать ее в одну идеальную грудь, а затем в другую. — Если бы все можно было изменить — ты бы изменила? Хоть что-то? — он вздрагивает, когда проговаривает эти слова — почему я спросил об этом? А если ее ответ — не то, что я захочу слышать? — Ни секунды, — признается Рей, ее глаза сияют при взгляде на него. — Ничего. — И я, — говорит Кирилл, чувствуя наплыв облегчения. — Ничего.

***

В какой-то момент утром она сбривает за него редкую бороденку. Он сидит на унитазе, откинув голову, и держит ее за бедра, пока она все делает. Когда она заканчивает, то наклоняется и целует его в гладкую щеку. Он забирает из ее руки бритву и убирает в сторону, усаживает ее на свое колено, и теряется в поцелуе, который теперь ощущается не украденным, а заслуженным. Он уносит ее обратно в кровать, она обнимает его ногами за талию, их губы не размыкаются. И у нее есть куча времени, чтобы насладиться его гладковыбритым лицом, пока он целует и трется носом об ее кожу, опускаясь к ее влажной промежности.

***

— Эй, — позже говорит Рей. Они попивают из одинаковых кружек сладкий черный чай с дымком, хоть и продолжают валяться в постели. Пару часов назад Кирилл сделал блины с беконом — настоящие, с яйцами. Рей до сих пор ощущает сонливость и сытость, которые приходят, когда набиваешь живот. Он лежит головой на этом животе, полностью поглощенный потертым экземпляром «Мастера и Маргариты». Эта книга, как и «Анна Каренина» в ее руках, вместе с другими книгами на комоде, была доставлена Кеноби; Рей тогда предположила, что разлука с Кириллом слишком тяжела, и это всего лишь через день после прибытия — она еще надеялась, что ей позволят его навестить. Кирилла она не получила, но получила целую охапку русских романов. Хороший старик этот Заместитель Маршала Кеноби. Кирилл помечает строку в книге пальцем, а потом поднимает на Рей глаза. Он делает глоток чая, а Рей, лежа в гнезде из подушек, заявляет: — Хочу детей. И ухмыляется, когда он оплевывает чаем всю футболку и пижаму, которую после завтрака завезла к ним напарник Кеноби, проворная пожилая леди, преставившаяся Заместителем Маршала Маз Канатой. Его остальная новая одежда теперь тоже лежит в комоде, рядом с ее вещами. Вскинув бровь, Кирилл молчит. — Когда-нибудь, — добавляет она, глядя на то, как он медленно улыбается с облегчением. — Страшно немного… если подумать, знаешь, об ошибке. Как родителя. Но я хочу попробовать, вместе с тобой — хочу, чтобы мы сделали лучше. Думаю, у нас получится и… я хочу детей. Кучу. Родных, усыновленных. Большую семью. И что-то внутри Рей болезненно сжимается, пока она говорит — запутанный узел любви, страха и сожаления. Могу я быть лучше моих родителей, кем бы они ни были? Могу я защитить своих детей, как они не смогли? Буду ли я хорошей матерью, когда у самой матери не было? А Кирилл может быть хорошим отцом для наших детей? Она не может быть уверена. Но никогда — никогда — она так не хотела узнать, как с Кириллом. Она раньше даже не рассматривала такую возможность, но сейчас… Ну, Рей много об этом думала, пока Кирилл поправлялся в больнице. — Хорошо, — вздыхает он, и Рей уверена, что слышит облегчение в его голосе. — Я знаю про этот страх, я тоже его чувствую. Но все равно хочу, — он пристально смотрит, с восторгом. — Хочу с тобой. Она кивает, окрыленная от того, как хорошо прошел разговор. — Я хочу, чтобы они были американцами, но они и твою культуру должны знать. Должны говорить на английском и русском. — Да, — следует энергичный кивок. — Да, я был бы очень, очень рад. — А меня научишь на нем говорить? — спрашивает она. Он смеется, смеется по-настоящему, от счастья. — Конечно, любимая. — И ты подаришь мне прекрасных детей? — Столько, сколько захочешь, — он бодро вздыхает. — Мы… мы будем отличными родителями, — говорит она, убеждая и его, и себя. — Начитаемся книг и будем работать в команде. Обеспечим нашим красивым малышам счастливую жизнь. — Да, — соглашается Кирилл. — Все сделаем. — И… если будем совершать ошибки, а так, наверное, и будет, мы же… признаем их, правильно? Он кивает, вскинув брови, и выглядит одурманенным. Рей не знает, может ли влюбиться в него еще сильнее. Колеблется, потом решает — она собирается устроить жизнь с этим человеком. И ей нужно привыкнуть просить того, чего хочется. Поэтому она слабо молит: — А ты… а ты будешь мне говорить, что я хорошая? — Ты для меня ничем другим быть не можешь, но… буду. Буду — все время. Ты устанешь меня слушать, — отвечает он. — Никогда, — она убирает с его лба выбившуюся прядь волос, и пальцем гладит по всей длине старый шрам на щеке. Слегка повернувшись, он целует ее обтянутую свитером грудь, и смотрит на нее, преисполненную клятвой. — Никогда-никогда.

***

На обед консервированный суп с соленьями. — Это не рассольник, — бормочет Рей, согнувшись над плитой, и чувствует себя неуверенно, пока помешивает толстую лапшу и крошечные ломти курицы в желтом бульоне. — Но… — Пахнет вкусно, — убеждает ее Кирилл, носом потираясь об ее шею и обнимая руками за талию. Он едва покачивается, словно танцует, и ее тело покачивается следом. Спустя несколько минут покачивания под какую-то классику, которую Кирилл услышал по радио, он замечает невзначай: — Куриный суп из консервы, мой первый нормальный американский обед. — Эй! — Рей шутливо возражает. Но она уже хихикает, и когда задирает голову, чтобы уловить игривые искры в его глазах, хихиканье перерастает в искренний смех. Покраснев, она говорит: — Я… для тебя научусь готовить его с нуля. — Вместе научимся, — предлагает он, сильнее прижимаясь бедрами, крепче обнимая, уложив лицо на ее плечо, чтобы его дыхание щекотало ее ключицы. Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю. — Даже лучше, — Рей надеется, что в ее голосе слышны ее чувства, но затем ее словно бьет молнией — а почему не сказать вслух? — это же Кирилл. С ним безопасно. Так что она и говорит. — Я тебя люблю. — Уж надеюсь — ты от меня теперь не отвяжешься. — Как и ты от меня, — поправляет она. — Полагаю, это делает меня счастливчиком. Она улыбается, и подбадривает его продолжить покачивания, едва шевеля своими бедрами. Он продолжает.

***

— Мы тебя еще увидим? — уныло спрашивает Финн. Рей зажимает телефон между ухом и плечом так, чтобы видеть, что происходит за коленями: Кирилл глубоко забылся в своих стараниях накрасить ее ногти блестящим оттенком изумрудного. Они валялись в кровати весь вечер, заказали ужин на дом и когда, набив рот соленой пеперони, Рей призналась, что она волнуется перед звонком, Кирилл спросил, чем может ей помочь. Она нашла ему дело. Рей прикусывает губу. Разлука с Финном и По ее пока что самое большое сожаление о программе свидетелей — но она откладывала этот разговор так долго, как могла. — Мне вообще не положено контактировать с кем-либо из прошлой жизни, но… может, через пару лет мы сориентируемся, — она уклоняется от прямого ответа. — Вот опять — мы, — ворчит По по второму телефону — тому, что в их с Финном спальне. — Милый… — пробует Финн. — Не милкай мне! Она срывается в Россию, возвращается раньше времени с разбитым сердцем и подбитым глазом, практически съезжает к Люку без предупреждения, и исчезает в тот же день, когда его дом попадает во все новости из-за какой-то гангстерской резни — они нашли на полу пальцы, Финн, — присылает ФБР-овцев за своими вещичками, а теперь? Пока-пока, Рей, счастливой жизни в библейском поясе с каким-то незнакомцем? Упрямый скептицизм По и его грубые слова — таким Рей не обмануть; она его слишком долго знает. Она терпеливо вздыхает. Кирилл вскидывает бровь и поднимает на нее взгляд. Все нормально, — одними губами говорит она и качает головой, руками почесывая его голову. — Я в порядке, По, правда. Прости, что вам ничего не рассказывала, просто все… слишком быстро закрутилось. Но… я напишу вам! Всегда хотела иметь друзей по переписке. Она усмехается, слыша драматичный стон По, затем напрягается, когда Финн спрашивает: — А тебе можно звонить? Ты можешь? Ну, хотя бы разок в недельку? Это же безумие, Рей, я… — Да, — она покашливает, от вины нервы сходят с ума, пальцы подергиваются. — Еженедельные звонки — да, абсолютно. Кирилл тихо целует одну ее ногу и переключается на другую. — Хорошо. Ладно. Это… хоть что-то, — бормочет Финн. — А мы можем приехать в гости через пару лет? — со всей серьезностью уточняет По. — Я только рада, — отвечает она. — Холдо намекнула, что мы поедем куда-то на запад, так что можешь наконец надеть те ковбойские сапоги и они точно подойдут. Рей слышит, как он закатывает глаза. — Завязывай. Мы оба знаем, что я в них смотрюсь отменно, — фыркает он. — Мы правда будем скучать, Рей, — искренне говорит Финн. — Да, кто будет платить треть ренты? — шутит По. — И твои ученики будут скучать, — продолжает Финн. — Ну, — парирует она, посылая Кириллу воздушный поцелуй, когда он с театральным «та-да» представляет результаты своего педикюра. — Я училась у вас, так что теперь они будут получать умения из первых рук. — Хмф, — По очевидно невпечатлен. — Ты милаха, — тянет Финн. — Скажи правду — парень, тот, с которым ты сбежала… он к тебе хорошо относится? Кирилл развалился позади нее, опять зарывшись носом в «Мастера и Маргариту». Одна его медвежья лапа покоится на ее животе, рисуя маленькие круги. Рей сглатывает. — Лучше всех, — почти давится она. — Что ж… пути любви неисповедимы, — он вздыхает, уступая. — Береги себя, лады? Мы тебя любим. И никогда не бойся позвонить — мне плевать, что там говорят эти тупые ФБР. — Да! — кричит По. — Нахуй копов. А еще, что он там сказал — скучаем, любим, все такое. Это правда, дорогуша. Будешь беречься? — Буду, буду. Я вас люблю, ребята, — выдавливает она, желая хотя бы обнять лучших друзей в последний раз. Потом они еще несколько раз прощаются по кругу, но в какой-то момент вешают трубку. Положив телефон обратно на комод, Рей видит, что Кирилл поглядывает на нее из-за книги. — Тебе тяжко придется — без них, — отмечает он, еще гладя ее. Дует пухлые губы, но ждет, глядя непоколебимо — ходячее терпение. — Да, — соглашается она, качая головой. — Тяжко. Но… потом они приедут в гости. Если ты… не против? Он хмурится сильнее. — Ты можешь меня не спрашивать — они же твои друзья, — она пожимает плечами, почему-то чувствуя, что они на зыбкой почве, пока он не добавляет: — К тому же, я был бы не прочь с ними познакомиться. Купить им по пиву, сказать спасибо за то, что были рядом все эти годы, когда я не мог. Ты меня правда любишь, а? — глаза начинает щипать, в них плещутся горячие слезы, горло сжимается и в животе крепнет узел. — Вень, я из-за тебя буду реветь. — Иногда, Ирочка. Он тащит ее к себе, пока их лица не оказываются на одном уровне, затем клюет в щеку, в челюсть… Рей кажется, что она знает, куда он направляется — к шраму. Когда он ранее его лизнул, Господи, тело чуть в желе не превратилось, будто бы он вытаскивал всю боль своим языком… — Плакать надо, — говорит он, и снова никнет губами к твердой черте на коже. Она льет слезы, они текут по щекам, прямо в его волосы. И когда он наконец поднимается назад, целуя так аккуратно, она берет его лицо в свои руки — и понимает, что оно тоже мокрое.

***

Они засыпают этим вечером точно так же, как проснулись утром — теплые тела переплетены, крепко цепляются друг за друга. Это был первый день моей жизни, — решает Кирилл, и это последнее, о чем он успевает подумать, прежде чем ее писклявое сопение утаскивает его в бездумный сон.

***

— Крав Мага — преимущественно для защиты. Ее изобрели в Израильской армии, — рассказывает она Кириллу наутро, когда он садится с ней на мягком коврике в простом до боли подвальном зале. — Я знаю, как защищать себя, — фыркает он. — Я видела тебя в деле, Венюша, — дразнит она. — Ты «защищаешь» себя как енот дерется с мусоркой. Тебе нужен тренер. — Енот? Вредитель, который жрет мусор? — негодуя, вопрошает Кирилл. Рей жмет губы только с одной стороны лица, пытаясь сдержать смех. — У тебя нет ловкости, ты просто машешь кулаками! — Мне не нужна ловкость, — усмехается Кирилл, но в то же время поглядывает на свой бицепс, слегка менее крупный, чем раньше, и на свой торс, слегка похудевший за месяц. Затем хмурится. — Ловкость бывает полезна — с ее помощью можно завалить мужика в два раза больше тебя. — Думаешь, я в тюрьме с этим не справлялся? — он приводит новый довод, и приближается так, что ей приходится задрать голову. Рей щурит глаза и морщит нос; он сутулится, пока их лица не сближаются вплоть до пары сантиметров. Он так близко, что она может пересчитать свои любимые родинки на его лице: одна под правой ноздрей — милая малышка; другая — над вскинутой левой бровью — экземпляр. А любимица справа от носа, на щеке. Она тянется и гладит ее большим пальцем, а он вздыхает, поддаваясь ее рукам. — Милая, — просит он. — Вениамин. Я люблю тебя. Я не могу позволить тебе драться не на жизнь, а на смерть. Если за нами придет Братва, если они как-то нас найдут… — она вздрагивает от мысли о том, что будет больше насилия, больше кровавой бани, и ощущает, что почти готова заплакать. — Мы их убьем, — шепчет он. — А вдруг тебя убьют в процессе? — голос надламывается. Долгий момент Кирилл взвешенно смотрит на нее сверху, задумчиво и проницательно — изучает, как умеет только он. Наконец, наклонившись, он нежно касается ее бедра, и с силой целует. Рей вдавливается в его тело, испуская теплый безмолвный поток любви, нужды и доверия, которые витают меж ними во время жаркого поцелуя. — Ладно, — наконец, говорит он, касаясь ее лба своим. — Учи меня, мой волчонок.

***

Некоторые низкие чины из Солнцевской на Брайтон-Бич, — братки и шестерки, — в конечном итоге признали свою вину, когда ФБР показали им тонну доказательств против них. Они получили сроки меньше положенного, кое-кто даже с правом условно-досрочного освобождения. Впрочем, Диомед не был одним из них. Он и несколько его Воров, как заведенные повторяли «не виновен» в ответ на все обвинения на слушаниях по делу и поэтому завертелась сложная игра. Прокурор восточного округа Нью-Йорка — упрямый Мэйс Виндермер, — появляется в их квартире в ветренное утро вторника, через несколько дней после выписки Кирилла, с целью получить официальные показания. Несмотря на его исключительное английское имя, он говорит с теннессийским акцентом и сразу предупреждает Кирилла «не брехать брехуну». Он и не брешет — отказавшись от права на присутствие адвоката, он выдает всю сагу: от лет на востоке Берлина вплоть до нынешнего вторника. Виндермер вдумчиво слушает, несколько раз почесывая лысину — Кирилл считает, это презрительное недоверие. Они не ладят даже спустя несколько часов; у Виндермера точно есть свое мнение по поводу морали Кирилла, Кириллу не нравится манера этого человека цепляться за его горькое кровавое прошлое. Но по большей части Виндермер следует собственному предупреждению, и он безмерно добр к Рей — терпеливо отвечает на ее бесконечные вопросы о судебном процессе, харизматично улыбается и делает свою работу, готовя Кирилла к суду. И именно от Виндермера они узнают, что Артем Богданович Хакс не пережил избиение, устроенное Рей; она была не уверена, что стоит расспрашивать о последствиях, боялась вызвать подозрения. Виндермер высказывает грубое предположение правоохранительных органов: либо Кирилл это сделал, либо Рей, но в любом случае у них недостаточно доказательств, чтобы привлечь их. Кирилл не льет по Хаксу слезы — как и Рей. Этот человек сделал свой выбор, как и все люди. А потом? С выбором надо жить. Или умереть, — предполагает Кирилл, — как сделал Хакс.

***

Дни проходят в идиллическом помутнении — секс, сон, тренировки, еда. Кирилл помаленьку узнает о Рей — она, как и он, любит слушать радио, пока готовит или убирается. Он подозревает, что, как в его случае, это привычка, сохранившиеся со времен одиночества, с плохих времен. Она грызет ногти. Ее правый хук смертелен. Она переняла увлечение кроссвордами от Люка, так что эту страницу в газетах Кирилл оставляет ей. Несмотря на его насмешки над ней, будто она незнакома с русской культурой, Рей вообще-то умеет читать, и любит делиться цитатами из любой книги, чтобы вместе оценить ее или осмеять. В то же время, Кирилл узнает вещи и о себе самом. Например: он обожает, когда она делится цитатами — обожает быть вовлечен в такой интимный акт; обожает валяться с ней на постели, касаться ее кожи и делиться строчками из своего чтива. До шестнадцати лет у меня не было торта на день рождения, я не умела плавать и кататься на велосипеде, — с волнением шепчет она, когда они однажды снова сворачиваются в клубок ночью; и если другие крошечные детали об ее детстве не разбили его сердце, эта деталь точно этого добилась. Когда она впускает его, когда делится с ним болезненными обломками, он обнимает ее крепче, крепче и крепче, и говорит, как она ему дорога. Из остального: Ему нравится жить вместе, нравится, как их жизнь залегает в рутину. Нравится, какой крепкий кофе она варит по утрам, нравится, как она сонно пялится на него за завтраком, нравится, как из ее пучка выпадают пряди, нравится как блядски им все это нравится — их жизни, его личность, обретаемая рядом с ней. Они лишь раз спорят о какой-то чуши — Рей любит такой сырой стейк, чтоб прям с кровью, а Кирилл предпочитает почти прожаренный и постоянно напоминает, что есть сырое мясо рискованно. Она бесится от его шуток во время практики Крав Маги. Оба замолкают, когда устают, так что возникают недопонимания — они ссорятся или хотят отдохнуть. Но вместе — вместе, — смакует Кирилл, — они находят путь через эти тернии, и обычно после улаживания обид они смеются, занимаются любовью или совмещают и то, и другое. И даже ходить легче, чем когда либо, будто душу отнесли в химчистку, будто чернила из кожи высосали — тяжелый вес наколок стал легким бременем, когда под боком Рей. Кирилла даже удивляет то, как легко стало смеяться, когда они воссоединились — будто в ту ночь, их первую настоящую ночь вместе, когда он ударился головой на чердаке дачи. Или когда они бросались снежками. Или в эти дни, когда они подшучивают друг на другом, продолжая жить. Легко, будто это врожденное — как умение дышать. И теперь ему нравится думать о будущем — ощущается надежда, это новое и незнакомое состояние. Они часто об этом говорят, размышляют, где будут жить, как будут искать работу, какую жизнь устроят своим детям, которых принесут в мир, какой дом они хотят… Последнее, по крайней мере, самый простой вопрос. Они сходятся на маленькой даче где-нибудь подальше. Если получится, в лесу.

***

Он выносит вечернее чаепитие с Люком — оно всегда неловкое, со всеми полу-искренними попытками поболтать и долгими паузами. Рей только через пару недель признается, что разочарована Люком, ведь он не рассказал ей об ее прошлом. И когда в один вечер Люк пожимает плечами в ответ на очередной вопрос о его роли в этом всем, Рей ждет, пока он уйдет, и срывается — выдает яростное признание, покрасневшая и на грани слез. — Он должен был рассказать, — шипит она, выплескивая злобу — чрезвычайно прекрасная. — Он должен был рассказать о родителях до отъезда в Россию. Кирилл, конечно, обнимает ее и убеждает в том, что она права, ощущая себя отодвинутой в сторону. На следующий вечер, когда до визита Люка она предлагает Кириллу пойти в подвал, он с радостью соглашается. Он бегает на беговой дорожке, тянет вес, боксирует — медленно набирает массу обратно, торс снова крепнет, позвоночник не выступает через кожу, а руки растут. От этого расцветает новое чувство гордости — не от победы в тюремной стычке, — и это не тщеславие, но осознание, что Рей нравится его тело, что она его оценивает по достоинству. Ну, может быть, немного и тщеславие. Можно ли меня винить? — думает он, глядя на себя в зеркало во время последнего подхода. — Неправильно хотеть, чтоб она меня хотела, хотеть, чтобы она чувствовала себя со мной в безопасности? Затем, закончив, он возвращается в квартиру, сопровождает его маленькая, но стойкая Маршал Каната — ей, должно быть, за пятьдесят, по крайней мере, — она беззастенчиво флиртует с ним всю поездку на лифте. Когда Кирилл заходит в квартиру, Люка в ней нет. — Он теперь не будет часто нас навещать, — Рей кусает губу. — Мне… нужно время. — Ты в праве этого хотеть, — кивает он, утаскивая ее в душ и стараясь не злорадствовать — а то его гордость сойдет за удовлетворение от того факта, что не придется каждый вечер видеться с треклятым дядюшкой.

***

Иногда по утрам она будит его ласковым поцелуем, а иногда, — заранее спросив его, запинаясь, можно ли, — те же ласковые губы будят прикосновением к утреннему стояку, ее горячий тесный ротик приводит его в чувство. Иногда они просыпаются одновременно, обмениваются словами любви, или даже любовными касаниями. Иногда он просыпается раньше, наблюдает, как она спит — похрапывает, даже пускает слюни, если ночью он ее утомил, и часто лежит на нем. Во сне она становится клещами, за что он потом над ней подтрунивает, наслаждаясь ее румянцем и легкомысленным ответом: — Да сам ты клещ! Иногда по утрам он поцелуями опускается по ее груди и животу, пока она не открывает глаза — когда она просыпается, они еще зеленее, — и кивает, почесывая кожу его головы сонными пальцами. Тогда он опускается к ее сладкой киске и пирует. Иногда они просто обнимаются, потом она варит им кофе, он жарит яичницу, почитывая в газете новости про войну в Чечне, и мнет ее ноги на своих коленях, когда она разгадывает кроссворд. Все эти утра он ценит — каждое и в целом.

***

Недели летят мимо. Февраль, короткий всполох, ускользает практически незаметно. Половина марта проходит до того дня, как ему сообщают, что его повезут в зал суда в Бруклине. Наступает тот день. Они с Люком едут в Бруклин в грузовике без окон, сопровождают их Каната и заместитель маршала, закрепленный за Люком — высокий молчун, которого Каната представляет как Грейди Беллами. Мужчина подмигивает и протягивает излишне волосатую руку, а когда Кирилл ее пожимает, просит называть его Чуи. Поездка длится два часа; оба соблюдают напряженную, ледяную тишину. Люк, он уверен, как минимум не в восторге от его с Рей отношений. И несмотря на то, что его дядя наболтал Холдо, выбивая ему иммунитет и защиту свидетелей, Кириллу все еще нечего сказать этому человеку кроме сдержанного «спасибо». Это все еще тот же человек, который отказался помочь его маме, тот же человек, который заявился в Восточном Берлине и прочитал нотацию о том, как надо жить, тот же человек, который прочитал ему целую лекцию о злой родине, когда Кириллу на самом деле был нужен он, а не западные идеалы. Когда они выходят из грузовика, — оба скрываются под кепками, высокими воротниками пальто и солнечными очками, — журналисты уже ждут у порога Государственного Суда имени Эмануэля Целлера. Это четырехэтажное здание из цветного гранита и стекла, входа совсем не видно из-за вспышек и давки, толпа сыпет вопросами. Уже разошлись слухи о русско-американском гангстере и его знаменитом дядюшке-боксере, которые стали камнем преткновения в деле Прокурора Виндермера против Солнцевской братвы с Брайтон-Бич. — Скайуокер! — зовет кто-то. — Это правда, что у вас отсекли три пальца? Правда, что вы планируете вернуться в спорт? Это нарушит ваши планы? Вы собирались пойти на шоу Опры Уинфри? — Соло! Русское правительство настаивает на вашем возвращении на родину и суде за ваши преступления, вам есть, что ответить? — Вы двое планировали это с самого начала? — Это был тщательно спланированный выпад? — Кто убил Ивана Сноука? Кто убил Артема Хакса? — Ни единого ублюдского слова, идите внутрь, — рычит Виндермер, встречая их на вершине порога. Оттуда их внутрь сопровождает охрана суда через оглушающие эхом коридоры, прямо в маленький зал; Каната идет посередине все время и ее морщинистая рука лежит на пистолете. Чуи замыкает шествие. Люка допрашивают первым, идет перекрестный опрос; руки Кирилла обильно потеют все три часа, что он сидит в удобном обитом кресле, где ему остается ничего, кроме как ждать. Когда Люк возвращается в зал ожидания, он выглядит очень уставшим и едва лишь качает головой, упав в кресло подальше от Кирилла. И теперь? Его очередь. Есть ли другие свидетели, которые так же, как и они, сегодня сидят за ореховым столом? Уже не вспомнить, он клянется, — положив руку с наколками на Библию, — говорить правду, только правду, и ничего кроме правды. В зале суда панели из вишневого дерева, за судейской скамьей стена сделана из черного мрамора с белыми прожилками, со стены свисает какая-то золотая печать с неким государственным символом, в углу висит американский флаг — Кириллу вспоминаются множества государственных учреждений, в которые мать водила его ребенком. Тут тот же уровень серьезности и та же нехватка человечности. Ты гордишься мной, мамочка? Надеюсь, гордишься. Она надеялась разжечь в нем обожание к бесконечному театру политики, вспоминает он, когда встает за свидетельскую будку и рассматривает судью Джинна, сурового бородатого мужчину с нехарактерным его статусу хвостом на затылке. Разумеется, вышло не так, как рассчитывала Лея. Я был в этом зале. Кирилл по-другому помнит печать, и то был не теплый свет, а холодное свечение ламп, флаг был не звездно-полосатым, а красным, с серпом и молотом. Был с матерью, был один. Только теперь, — утешает он себя, — я не сын дипломата, и не сижу в кресле обвиняемого. Судят не меня. И все равно Кирилл чувствует, что даже от одного вопроса его стошнит на костюм, привезенный ему Канатой. Но он следует указаниям Виндермера, отодвигает в сторону свои чувства ради дела, которое должен здесь свершить: проходит допрос, отвечая на каждый вопрос прокурора спокойно и уравновешенно, как они и репетировали, иногда разъясняя и уточняя, когда того требует Джинн. Затем идет перекрестный допрос. Кирилл приходит к заключению, что в жизни после Сноука этот час — самый худший. Его по ниточкам распутывают; все преступления — доказанные и недоказанные, — выложены перед присяжными, чтобы посеять сомнения в его рассказе о встрече и делах Сноука с бандой Брайтон-Бич. Кирилл стискивает зубы так крепко, что слышит скрип зубов, но отвечает на вопросы адвоката искренне и понимает, что присяжные сами могут решить верить ему или не верить. На этом его часть окончена. Диомед пристально смотрит со стороны обвиняемых, одетый в оранжевую робу, и выглядит он на десять лет старше, чем в последнюю их встречу. Но он — не тот, которого может бояться Кирилл; он боялся только одного человека, и тот человек мертв. И, на самом деле, ненавистный взгляд Диомеда не может отвлечь Кирилла от бездны ненависти к самому себе, в которой он тонет, в которую его бросили перекрестным допросом. Ты не Сноук, — думает он, глядя в ответ и не моргая. — И даже не Хакс. Ты не жил в советских зимах уже десятки лет, ты не видел русские тюрьмы изнутри. Ты ни малейшего понятия не имеешь, каково быть чудовищем.

***

На пути назад в Стэмфорд, когда их машина на междугородней трассе 95 едет на север, на скорости сто тридцать километров час, кто-то пытается сбить их. Черный Линкольн Континенталь — низкий и широкий, с затонированными окнами, — с ревом занимает левую полосу сбоку. Поравнявшись с грузовиком, он подрезает его, вынуждая Катану вырулить на правую полосу, тормоза оглушительно визжат, а внутри эхом раздается удивленный вздох Люка. Они в дюйме от фатального столкновения с бетоносмесителем, но Канате удается выровнять грузовик. Первая реакция Кирилла — не защитить ее, Люка, Чуи или себя, не схватить руль в попытке помочь, его реакция такова: Сердце подскакивает к горлу, и скручивается — он тянется к кобуре на ребрах, которой нет. Почему я такой? — думает он, пока Каната пытается аккуратно выехать обратно на центральную полосу. — Я вообще изменился, если сразу берусь за возмездие и насилие? Как будто он недостаточно себя ненавидел сегодня — старые грехи снова бросили ему в лицо, двенадцать присяжных смотрели с тошнотворной жалостью, возражения Виндермера всегда отклонялись судьей Джинном, — вот ему вишенка на торте. Я все еще жестокий мужчина. Какая-то моя часть всегда требует этого, нуждается в контроле, жаждет его. Люк замечает, что Кирилл тянется за пистолетом, и когда их взгляды встречаются, брови дяди нахмурены, а в поджатых губах читается уверенное осуждение — но он держит его при себе, в себе. А «Линкольн» с ними не закончил: еще дважды его водитель пытается подрезать грузовик, и дважды Каната, будучи профессионалом, избегает столкновения с другими машинами, равнодушно выруливая на их полосу. — У-и-и, этот козел умеет веселиться! — радуется она без причины, а «Линкольн» подрезает их уже в четвертый раз. Чуи изо всех сил старается разглядеть водителя, но в итоге рычит: — У этих ублюдков даже задние стекла затонированы — нихрена не вижу! «Линькольн» слегка сдает, решая толкнуть их пару раз в бампер, но по мере набора скорости движение становится гуще, предвещая въезд на станцию метро Стэмфорд, и благодаря этому «Линкольн» сдается, удаляется все сильнее, пока совсем не исчезает из виду, прячась в море машин на трассе. Каната останавливается при первой же возможности для передышки, дожидаясь, когда на парковке появится и «Линькольн», но берег, похоже, чист; водитель уверен, что добился своего. — Что ж, — устало вздыхает Люк, как только они добираются до дома, — могло бы быть и хуже. Кирилл цепляется за последнюю йоту терпения, чтобы не дать дяде в морду. Вместо этого он стреляет в него мрачным взглядом и возвращается к своему самобичеванию. Они заходят в лифт с Канатой и Чуи молча, и когда он входит в коридор, где находится их с Рей квартира, то ничего не говорит Люку, едва кивает заместителям маршала и ныряет за дверь, не оборачиваясь.

***

У Рей был ужасный день. Они с Кириллом проснулись под настойчивый звон будильника еще до восхода солнца — резкое отличие от нежных секунд и поцелуев в обычное утро. Она сделала кофе, пока он был в душе, потом молча ели завтрак, Кирилл явно задумался о своем. У них почти не было времени прийти в себя, не говоря уже о поцелуе — аж уж его хотелось куда больше, чем чего-либо до отъезда в Бруклин, но его напряженная сжатая линия губ заставила Рей нервничать, — а потом в дверях показались Каната, Люк и Чуи, готовые украсть Кирилла и повезти его на важное выступление в суде. Так она осталась одна, в тихой студии, которая вдруг снова стала большой, пустой и покинутой, как опустевшая крепость. Весь день Рей меняла дела одно за другим — стирала, убирала, пекла шоколадное печенье, варилась в душе кипятком, пыталась читать и сдалась через тридцать секунд, и, наконец, бежала на дорожке беспрецедентные два часа, — лишь бы заглушить свое сверхактивное воображение. Потом Рей снова принимает душ, когда возвращается в квартиру, с силой жмет руку к клитору, давит яростно, в попытке отвлечься. Но когда закрывает глаза, то видит только искалеченного Кирилла, лежащего на полу кухни в Брайтоне. Это убивает все возбуждение до того, как оно успевает зародиться. А если ему навредят на пути в Бруклин или в суде? Если его убьют? А вдруг он прямо сейчас в коме? Вдруг он больше не откроет глаза и не заговорит, а я струсила и даже не попросила поцеловать меня на прощание? Вдруг они узнают, что я сделала с этим Хаксом, и арестуют меня до его возвращения? Вдруг он никогда не вернется? Она сбрасывает полотенце и одевается. Мелькает у окна, будто бы он под ним стоит на обочине с бумбоксом над головой, как Ллойд Доблер. Снаружи только проезжают мимо машины по мокрой дороге, а серый мрак сменяет дождливый день на дождливый вечер. В конце концов, Рей поддается тревоге и забирается в кровать, сворачиваясь в клубок и обнимая себя, на часах где-то четыре. Она плачет — прижав к глазам пальцы с зеленым маникюром, жарко желая ощутить его сильные объятия. Почему я такая? Почему такая слабая? — спрашивает она себя, снова и снова — но страх не отпускает, пока он не входит в квартиру в восьмом часу, изможденный и взбешенный. И теперь, когда он здесь, и его тело, такое же огромное и крепкое, как в день их встречи, на вид занимает половину пространства тесной студии, Рей не может выдавить ни слова. — Вень, — выдыхает она. Кирилл смотрит на нее. Она все еще под одеялами, смотрит в ответ, желая, чтобы он подошел и поцеловал ее. Он тяжело вздыхает, снимает пальто и пиджак, а затем идет к окну. Открывает его на себя, опирается на подоконник и высовывает голову в темный вечер, прямо через потрепанные шторки. Он выглядит… проигравшим. — Как… как все прошло? — она говорит шепотом, но его глаза сразу приковываются к ней, резко и в спешке. Выбравшись из постели, она делает шаг навстречу — он сильно вжимает голову в плечи, так что приходится сменить курс и вместо этого пойти набрать чайник. Спустя какое-то время он отвечает: — Нормально. Нет, нет, нет — не закрывайся от меня, ты же мне нужен. Я была так за тебя напугана. Кирилл стоит к ней спиной, глядя на пожарную лестницу и под нее, на слякоть на улицах Стэмфорда, которая под уличными лампами блестит из-за льда и дождевой воды. Рей ставит чайник на плиту, зажигает конфорку спичкой. Сбивчиво предлагает: — Ты… хочешь спаррингом заняться? Я могу попросить Кено… — Нет. — О, — издает она, и снова смотрит на плиту, пытаясь сморгнуть слезы. — А хочешь… поесть? Я испекла пе… — Нет, — фыркает он, слегка покачав головой. Каждая мышца на его спине напряжена. Рей считает, что ее сердце слегка надкалывается, когда она слышит его мягкое сопение, и видит как он утирает лицо тыльной стороной ладони. — Веня, — зовет она нетерпеливо. — Прошу, я не знаю, что мне делать — я же хочу помочь. Пожалуйста… посмотри на меня. Дашь себе помочь? — Адвокат вытащил все ебанные скелеты из шкафа, — выпаливает он низким дрожащим тоном. — Каждый грех, каждый слух — и напомнил, почему я нихера ничего из этого не заслуживаю. И… кто-то пытался нас сбить по дороге домой. Мы… мы никогда не сможем… Он не оборачивается от окна, будто легче признаться оконной раме и тихой улице, чем ей. Рей чувствует, как дрожит ее подбородок, как напрягаются губы, как боль пронзает грудь. — О, — повторяет она, в этот раз шепотом. Будучи неуверенной в том, что следует делать, она стоит на месте и пялится в широкую спину. Посмотри на меня. Она терзает зубами заусенец на правом мизинце. Посмотри на меня. Она хочет… а чего она хочет? Наверное, чтобы Кирилл обернулся, осознал, что она в комнате, поделился бы с ней болью, разделил с ней свое бремя. Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня. Она хочет, чтобы он перестал притворяться стереотипным стойким альфой, как в этом вопросе, так и в остальных, ведь она знает — он выше этого. Поэтому Рей топает по квартире, раздраженно поправляет стопку книг, вешает его пальто на крючок за дверью, хлопает дверью ванной, когда залетает туда, и вылетает оттуда с тем же грохотом. Он все еще тяготится, стоя к ней сгорбленной спиной. Чайник уже свистит; Рей спешит снять его с огня. — Вениамин, — говорит она таким ровным тоном, каким только можем. Он двигает плечом, угрюмо и будто бы прося отстать, но ничего не говорит. Рей глубоко и гневно вздыхает, свистя, и ее ноздри раздуваются. — Все, хватит! Он оборачивается, растерянный. Выглядит ужасно, как мужчина, который не умеет плакать тайком от своей девушки, как мужчина, который забыл, сколько раз он говорил своей девушке, будто она может плакать столько, сколько ей нужно. Как будто он забыл, сколько раз они плакали вместе. — Понял, ухожу, — он сглатывает через силу, выпрямляется и идет к двери. — Нет! — кричит она, и выставляет руку, чтоб ему помешать. — Нет. Прошу… посмотри на меня. Он не смотрит. Его взгляд приклеен к его ботинкам, впрочем, он не снимает с себя ее руку. Одну болезненно долгую минуту Рей стоит, как в обороне, и крепко сжимает его твердое предплечье, ожидая, пока он подчинится. — Я недостаточно хорош для тебя, — бормочет Кирилл. Нахмурив брови, он поднимает глаза. Это почти лишает ее дара речи, она слышит сомнение и страх. Неприемлемо, — думает Рей, — я тебе не позволю так о себе думать. — Неправда, — возражает она, качая головой, и гладит сверху вниз его руку. — Не-а. Снимай одежду. Кирилл вздыхает, сбитый с толку. — Я слегка не в настроении… — Веня, — настаивает она. — Разговор не о сексе. Хотя, не только о нем. Снимай. Одежду. Его темные глаза исследуют ее с головы до ног, и обратно, до самой руки, которой она его держит. Медленно, даже слишком, он тянется к своему ремню. Рей кивает, победоносные мурашки бегут по коже, и выпускает его руку. Его белая рубашка, не заправленная и распахнутая, спадает первой, затем следует простая белая футболка; брюки спущены до лодыжек. Кирилл снимает ботинки и переступает через них, а затем, наконец, снимает черные носки, придерживая Рей за бедро, чтоб не свалиться, пока он стягивает их, один носок за другим. — Белье снимать? — спрашивает он все так же без настроения, но явно любознательно, желая знать, что у Рей не уме. Она пожимает плечами: — Как хочешь. Он снимает плавки и выпрямляется перед ней — сложив руки по бокам, голый, уязвимый, почти дрожащий от предвкушения. — И что? — Эта церковь, — она выдыхает, и тянется, чтобы пальцами коснуться напряженного живота. — Расскажи, что она значит. — Ты уже знаешь. Она цокает языком: — Значит, расскажи еще раз. — Я вор, преступник и зэк, — хрипит он, наблюдая, как ее пальцы обводят каждый купол. Резко втягивает воздух, когда она трет набросок черепов в фундаменте церкви, возле острой подвздошной впадины. — А еще это часть твоей веры, правда? — шепчет она, глядя ему в лицо. Он безмолвно кивает. — А глаза? — Я двигатель, — монотонно отзывается он. — Какой двигатель? — Двигатель понятий. Воровских законов чести. — Кстати, — отзывается она, — у тебя теперь другое понятие чести. Люди всегда меняют мнения. И у тебя были на то причины. Он криво усмехается и ловит ее руку, когда она тянется к новым татуировкам на груди: — Да, и из-за этих причин я теперь навсегда оскорблен — предатель и стукач. Вот, кто я, Рей. Она касается испорченной кожи пальцами. — Но это не единственные причины, по которым они на тебе? Ты еще Сноука убил — чтобы освободиться. Жалеешь об этом? — Нет, — говорит он. — Никогда. — Ты предал остальных по той же причине, — указывает она. — И если бы ты этого не сделал, то не был бы сейчас свободен. Он только снова пожимает плечами. — Роза? — спрашивает она. — Встретил совершеннолетие в тюрьме. — Выжил до совершеннолетия в тюрьме, — поправляет она. — Мой большой, сильный жилец. Что-то смягчается в его взгляде. Он тянется навстречу, лишь чуть-чуть, и сжимает ее ладонь, которую все еще держит у груди. И когда она осторожнейшим тоном спрашивает: — А нож? Он не сразу отвечает. Просто смотрит. Рей смотрит в ответ; он же говорил, что спешить больше некуда. Терпение она себе может позволить. — Драка с Тамбовской, и убийство трех человек, — наконец, бормочет он. Тяжелая линия на губах тает — он не улыбается, но и не сердится больше. — Значит, верность, — подмечает она, кивая. — Братве, Сноуку. А теперь — мне. Правильно? — Да, но… — он замолкает, стискивая зубы. — Скажи — что бы то ни было, мне больнее будет, если не скажешь, — упрашивает она. — Как ты можешь быть уверена во мне? И в моей верности? Тот адвокат… — Потому что ты сделал правильный выбор, — перебивает она. — Ты выбрал меня, выбрал искать себе другое предназначение. И потому что… — она делает шаг ближе, ее ноги уже стоят меж его ног, и нет ни сантиметра свободного пространства меж ее одеждой и его наготой. — …я знаю, что ты меня любишь. Он кивает с тяжелым вздохом, прежде чем потереться носом об ее щеку. Вот ты где, — воркует она сама с собой, — мой любимый. — Звезды? — спрашивает Рей, ногой гладя его икру до самой коленки. — Я встаю на колени только перед Богом. — И передо мной, — добавляет она, и высвобождает руку от его касания, гладя рваный шрам от пули, — и другие шрамы, — на его ребрах. — Ты же встанешь на колени ради меня, правда, Венюш? — Да, — рычит он. — А это? — она гладит пальцами русские фразы на его предплечьях, затем указывает на палача в капюшоне на внутренней стороне бицепса. — И это? — Вещи, в которые я верил — и убийство, которое, как я думал, мне было нужно, — вздыхает он. — Я не могу это изменить. Зато они напоминают тебе, как ты заблуждался — ты же человек, ты не всегда выбирал с умом. Ошибался. И еще не раз ошибешься, наверное. Но, Веня, когда будешь на них смотреть, помни… Она встает на носочки, чтобы потереться об его щеку так же, как он потерся об ее. — Я это уже знала. Я внимательная, понял? Я тебя знаю. Прямо как ты знаешь меня. Кирилл мычит, прижимаясь к ее макушке губами. Гладит ее по всей спине, через майку. От этого бегут мурашки, и соски выступают сквозь хлопковую ткань. Рей ловит тот момент, когда Кирилл чувствует это, крепко прижимаясь к ее груди — его ноздри раздуваются, а взгляд темнеет. Мой бык, — торжествует она, а сердце стучит, когда Рей ощущает его наливающийся стояк. — Мой мужчина. Мой Кирилл, мой Вениамин, мой Бенджамин, мой Бен, мой Веня, мой Венюша — мой и только мой. — И мы друг друга любим — как раз за ошибки, а не вопреки им. Именно за них, — заключает она. Он подносит губы к ее уху, щекоча чувствительную раковину дыханием: — Мне надо… выебать тебя. Сейчас же. — М-м, — соглашается она и поворачивает голову, чтобы увлечь его во влажный поцелуй. Когда они разрываются, то оба глотают воздух, и он говорит: — Я хочу… — затем хмурится. — Блядь! Я не хочу быть нежным или ласковым. Рей уже снимает одежду снизу — пижамные штаны и трусы, разом. Он помогает стянуть майку через голову, и прежде чем она снимает ее с локтей, уже толкает Рей к кровати. — У меня был плохой-плохой день, Рей. Очень плохой. И я… нуждаюсь… Он накрывает ладонью ее промежность, и аккуратное нажатие становится сильнее, когда он проникает внутрь указательным пальцем. Проходит легко; она совершенно вымокла от одних прикосновений к нему, восхищаясь тем, как он на нее смотрит. — Я знаю, — пищит она. — Я знаю, в чем ты нуждаешься. — Встань — на локти и колени, для меня. — Попроси вежливо, — резко упрекает она, поджав губы. Он прислоняется, недолго целуя, и отстраняется, прежде чем она снова может утонуть в его объятиях. — Пожалуйста, — говорит он сквозь зубы. — Пожалуйста, встань на сраную кровать. Пожалуйста, не заставляй опять просить. Пожалуйста, дай мне вбить тебя в матрас. Рей уверена, если бы она не намокла прежде, сейчас полилась бы, слыша животное вожделение в его тоне. Так что она идет спиной, пока не натыкается на кровать, не отрывая от него взгляда, затем садится на край и встает так, как он сказал и раздвигает ноги, раскрыв перед ним мокрые складки, Да, — думает она. — Да, да, да. Кирилл наваливается сзади, ловя ее руками, и теперь засовывает в нее сразу два пальца. — Вместишь меня, милая девочка? Готова? — спрашивает он, касаясь губами ее челюсти. — Прошу, малыш, — плачет она. — И мне надо. — Блядь, — шипит он, и резко поворачивает пальцы. Когда его тяжесть поднимается со спины, Рей выгибает шею и видит, как он для начала надрачивает свой огромный член. С него уже капает, предэякулят впитывается в постель, и от каждого толчка в кулак раскрывается багровая головка. Мое. Все это мое. Его глаза прикованы к ее киске, и Рей ловит его на облизывании губ — наверное, он чувствует то же самое. И вот он снова на ней, конец члена целует ее скользкий вход, и проникает внутрь, раздвигает ее, вынуждает к себе приспособиться. Без всякой нежности он двигается; один резкий судьбоносный толчок — и его яйца бьются об ее напухшую плоть, он так ее наполняет, что даже глаза открыть трудно. — Ты… — сипит он, и от его горячего дыхания на шее по телу идет дрожь. Его пальцы ложатся на клитор, разом пробуждая в ней то, что Рей сама пробудить не смогла. — Должна… Он отводит бедра, но объемный тяжелый вес остается внутри, по всему телу, повсюду; он все такой же крепкий, даже после ежедневного секса, даже после двух-трех раз в день, в течение нескольких месяцев. — Просто… Он с силой толкается, ей кажется, что даже до самой матки — Рей не уверена, как там все работает, но он достает до самых глубоких нервных окончаний, — до мест, о существовании которых она даже не подозревала до их знакомства. — Отдаться, — рычит он, качая бедрами, пульсируя, выбивая ее изнутри. Это захватывает — каждый мускул задействован в каждом мощном толчке, Кирилл избивает ее промежность, перекинув голову ей через плечо; Рей… Рей ахуенно. Она двигается навстречу, вздрагивая от каждого столкновения тел, и довольно стонет, когда он поднимает с постели вторую руку и обхватывает ее грудную клетку. — Перестань, — советует он. — Просто прими меня. Расслабься, Рей. Пиздец… — Порядок, — она глотает воздух между толчками. — Порядок. Давай… все… си-сильнее… Он слушается и заводится так сильно, что от движений оба елозят по простыне. За все месяцы, проведенные вместе, Кирилл никогда, вообще никогда так ее не трахал. Все тело поет религиозную оду — от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног, и прямо посередине, в мокрой, дрожащей и наполненной киске. — Мою… твою руку положи… на горло, — молит она. — Прошу, Веня, прошу. Он притормаживает на долю секунды: — Уверена? А шрам… — Пожалуйста! — Мой милый волчонок, — стонет он, отпуская ее талию. И продолжает ебать, один жесткий толчок за другим. Каждый отзывается у нее в груди, когда его бедра сталкиваются с ее задом; когда она наклоняет ее вперед всем телом. — Ты у меня в руках, любимая. А затем… Рука Кирилла ложится на горло, крепко хватает вокруг трахеи, не пережимая воздух, но вкладывая ощутимое усилие. Его член погружается глубоко, резко, быстро. Его грудь ложится на ее спину, и они становятся сплошной потной, горячей мешаниной. Ощущение таяния, превращения в нечто вязкое под воздействием первобытного огня Земли, — как ей было суждено, — готово вернуть ее в первозданный вид, когда его толстый член бьется вглубь, а пальцы трут ее чувствительный комочек, и высвобождают ее… — Освободи меня, — бессвязно воет она от вожделения. — Кирилл, Веня, малыш, детка. Ее мужчина, ее Кирилл, отдает ей все, верит, что она выдержит… Ей не хватает лишь похвалы, какой-то нежности из ее любимых уст, чтоб она смогла отпустить, оставить, дать раскаленной лаве захлестнуть и отхлынуть. Прежде чем она успевает попросить, его губы снова касаются уха. — Эта киска? Превосходна. Для меня сделана. Я кончу, милая, но будь умницей — кончи первая. Для меня. — А-а! — короткий голодный стон вырван из нее руками, лежащими на горле и промежности — как хорошо, как же хорошо — и… — вот, вот, вот — Рей умирала — и конец наступил. Все в теле, что может дрожать, трястись, трепетать — делает это. Она тонет во влажных звуках, мускусном запахе и усиленном ощущении их, их вместе — в безвременье, эфемерном, элементарном, божественном. — Умничка, — хрипло произносит он — и входит глубоким последним толчком, кончая внутрь с рваным стоном.

***

Когда он падает на постель, урчащий, довольный, распростёршись, Рей ложится на него, впутав свои ноги меж его, упираясь тазом в его живот. — Ух-х, — выдыхает он, опутывая рукой ее тонкую талию. Их тела липкие и разгоряченные, но ему нравится ощущать ее худую массу на себе, нравится, как она складывает руки на его груди, чтобы положить на них подбородок. Он не может начать речь о том, как сильно любит ее в данную минуту; как ее принятие его грубых наклонностей помогает ему восстановиться после уничтожения адвокатом Диомеда. — Тебе не нужно злиться или грустить из-за грубого секса, ты в курсе? — говорит она, вытягиваясь, чтобы чмокнуть его в шею, под подбородком. — Ты… такого не заслуживаешь, — хмуро выдавливает он. — Я выгляжу расстроенной? Она не выглядит такой. Лицо ее влажное, блестит от испарины, она еще не отдышалась и издает короткие и пронзительные довольные вздохи — и при этом похожа на кошку, сумевшую поймать канарейку. — Тебе понравилось? Хочешь трахаться быстро и грубо? — Не постоянно, но — да, хоть иногда. Я не фарфоровая кукла. — Хорошо, — он издает дрожащий вздох, добавляя еще кусочек к мозаике о Рей, обдумывая эту информацию. Если ее первое убийство — обсидиановый осколок, черный, гладкий и опасный, этот осколок — рубиновый, зловеще красный, искрящийся чувственностью. Она хочет иногда быть грубо взятой своим мужчиной. Я это могу. Я обожаю это, как ничто другое. Я убил бы тысячу Сноуков за такое право. Снова уложив голову на его грудь, она долго зевает, широко раскрыв рот. — Хорошо, — повторяет он, гладя ее по шелковым русым волосам. — Для тебя, Ириш, что угодно.

***

Телефон звонит пять раз до того, как кто-то поднимает трубку. — Здравствуй. Ее голос такой же, как в прошлый раз — выжженный виски, гравий, и она звучит устало. — Мамуль? Это я, Вениамин, — отвечает он, и уже горит желанием поделиться хорошими вестями: — Все… все сработало. — Бен, — с придыханием говорит она. На какое-то время повисает тяжелая пауза, пока мать обдумывает его слова, а затем торжествует. — Конечно, сработало! Я же говорила, что все так и будет? — Говорила, — следует новое затишье, не враждебное, не угрожающее, но задумчивое, наполненное, — по крайней мере, для Кирилла, — мыслями, которые просятся на язык. — Я тебя люблю. Он останавливается на этом, вопреки всему надеясь, что она не повесит трубку; надеясь, что она снова скажет это — то, что и прежде. Скажет, что он любим. А затем запоздало, но с не меньшей отдачей добавляет: — Спасибо тебе. — Знаю, малыш. Я… я тоже тебя люблю. И… отплатите мне внуками.