пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

В ночь перед отъездом из Стэмфорда, — финансовые вопросы улажены, новые паспорта готовы, условия для жизни устроены, — Кирилл и Рей сидят за столом в квартире в последний раз, потягивая пиво. — Думаю, буду по этому месту скучать, — говорит она, разглядывая голые стены. По радио играет какой-то задорный рок, Рей покачивается в его ритме, едва слышно подпевая солисту: — Я слышать не хочу твои слова о том, что жизнь тебя уносит в никуда… Кирилл фыркает: — Ну, более просторная душевая кабинка была бы кстати. — Думала, тебе нравилось зажиматься там со мной. — Нравилось, — признает он, пытаясь дополнить свою позицию предложением. — Но представь, если бы у нас была ванна. У нее распахиваются глаза. — Ой, а можно? У нас когда-нибудь будет ванна? — Да, любимая, — она покрывается румянцем. — Кстати о ванной… — бормочет Рей, а потом встает и пересекает комнату. Рядом с комодом она забирает пакет из магазина, и идет к закутку; остановившись в дверях, она оборачивается и спрашивает: — Твой адидасовский костюм все еще у тебя? — Конечно, — усмехается Кирилл. — Надевай, — указывает она с задорной ухмылкой и исчезает за дверью ванной. Кирилл остается сидеть за столом, от холодной бутылки пальцы немеют. Пожав плечами, он вспоминает, что такие игры были вполне безвредными, особенно когда у нее в глазах блестели озорные искры, а улыбка была такая игривая, — поэтому Кирилл роется в комоде, пока не примечает красный с белыми полосками полиэстер и переодевается в спортивки и подходящую кофту. — Мне повезло, ты в нужную секунду оглянулась, — поет мужчина низким голосом, который вполне легко переходит в фальцет. Словно почувствовав, Рей появляется из-за двери, маня к себе пальчиком. И она одета… Господи, она вырядилась в красный адидасовский костюм — кофта и штаны в полоску, совсем как у него. Моя вторая половинка, мой волчонок… Они сочетаются. — А, — издает он, не в силах выдать нечто связное, потому что в груди что-то клокочет, заставляет поджать губы. Ржач. Кирилл ржет, как сумасшедший. — Как я тебе? — спрашивает Рей, все еще маня. Она подтанцовывает, двигает тощими бедрами под чарующие, без конца повторяющиеся в припеве «ооо» или «золотые годы». Как моя. Ты выглядишь, как моя. — Мило, — выдает он сквозь смех. — Мило… и только? — Иди сюда, — указывает он, открывая ей свои объятия. Пританцовывая, она идет к нему спиной, поворочавшись, чтобы обнять его; ее милая попка устроилась напротив его паха — какой выбор ему остается? И чего ему еще желать? Он качается вместе с ней. — Гопница моя прекрасная, — выдыхает он ей на ухо, заслуживая притворно скромную, довольную улыбку от Рей. — С тобой, детка, я застрял на века… Еще какое-то время они странно полу-танцуют под эту музыку, пока Кирилл не хватает ее маленькую руку и кружит на вытянутой руке, Рей доверяет ему, держась покрепче. — Вау! Ты умеешь танцевать? — пищит она, одновременно вопрошая и обвиняя. — М-м, — только и отвечает он, закручивая ее обратно в свои объятия. — Ничто тебя не тронет в это золотое время… — Мне нравится песня, — заявляет Кирилл. — Она наша. — Угу, я люблю Боуи, — вздыхает она, откинув голову назад, на его плечо. Когда мелодия затихает, Кирилл замечает небо за окном. Их квартира расположена на окраине Стэмфорда, и мартовский закат — который с каждым днем появляется все позже, замечает он — раскрашивает небеса румянами. Насыщенные оттенки карминово-красного, мандаринового, абрикосового и сверкающе янтарного переплетаются на городском горизонте ярким контрастом; дома становятся угловатыми тенями, теряясь на фоне пламени. — Ого, — бормочет Рей, явно замечая это одновременно с ним. — Пошли. Он за руку ведет ее к окну, поднимаясь створку одним поворотом запястья. — Стой? Нам разве… можно? — она кусает нижнюю губу, волнуется, а Кирилл наклоняется и целует ее. — Ничто не тронет нас в золотые годы, — притихшим тоном шутит он. — Давай, милая — вечер чудесный. Кирилл не просто так это говорит. Погода смягчилась, что для Коннектикута — как сказала ему Каната — необычно в такое время года. Дни напролет шли дожди, но теперь небо ясное; расходятся облака, хоть и мир внизу все еще сохнет после потопов. Он выбирается на пожарную лестницу и протягивает свою руку. Рей принимает ее, и он помогает ей перелезть через подоконник и раму. — Боже, ты прав — чудо, почти настоящая весна, — шепчет она, а Кирилл уже слишком в восторге, чтобы что-то говорить. Он кивает, Рей хватается за стальные перила и откидывается на него, когда он устраивается поудобнее. — Ты всегда такой теплый. Она тает, нежная, сладкая, пахнущая собой, ее легкий запах прорывается сквозь сильный запах озона вокруг. Тело Кирилла реагирует, кровь отливает вниз — он не может это контролировать. Классический рок еще слышится из окна, Рей счастлива, одетая в свой костюм, с ним… С ним. Он одну руку запускает под ее кофту, ведет ладонью по сатиновой коже от живота к солнечному сплетению. — наконец, не просвечивают ребра, — оттуда к сочной груди. Мнет ее, — как идеально в руку помещается, — и трется твердеющим членом об ее зад. Скажешь мне остановиться, Ирочка? Скажи, что так нельзя — что заместители маршалов смотрят на нас из машины, что кто-нибудь увидит. Скажи перестать. Она не останавливает его. — Еще, — шепчет она, прижимаясь крепче и сильнее сжимая мокрые перила. — Да? — Господи, да. Другую руку он запускает под резинку ее спортивок, в хлопковые трусики, опускается по лобку и ведет пальцами по всей промежности. — Вот так? — вопрошает он маняще. — Нравится, мой волчонок? — А-а-а, — тянет она. Он трет ее щель, пока смазка не покрывает все пальцы, пока складки не набухают и влажнеют, не раскаляются как огненное небо и удовлетворение исходит от нее во все стороны, когда она всхлипывает: — Еще, Веня, еще. Он убирает руку с ее груди и запускает в свои штаны. — Уверена? — Плевать, надеюсь, что все увидят, я хочу, чтобы видели, только продолжай, Веня… возьми меня прямо здесь. Ох, от идеи выебать ее на глазах у всех, услышать ее тонкие мольбы и стоны, вырывающиеся из груди в сумеречную прохладу, в нем поднимается дикая ревностная дрожь. — Твой скромный слуга, — хрипло отвечает он, перекидывая ее через перила. Сняв ее штаны до колен, он освобождает ее сладкую персиковую плоть и касается створок влажным концом. — Давай, а-а… Ух, ну же, давай. — А если я возьму тебя здесь? — он проводит пальцами по тугому отверстию выше киски. — Мне же можно сюда, милая? Она пронзает его таким нервным взглядом, что Кирилл даже волнуется, что ему откажут, поэтому добавляет: — Не сейчас. Позже. Мы тебя славно разогреем, я тебя растяну, и ты кончишь от моей и своей руки… Он продолжает двигать стволом по ее складкам, насыщаясь вместе с ней. — Может быть, — выдыхает она. — Мы… обсудим это потом… Не дразни. — Ладно, ладно, — успокаивает он, выпрямляясь и входя внутрь. — Всё. И вот ее тугие стенки сжимают, тесная пульсация возбуждает только сильнее; Рей воет в темнеющий вечер. Кирилл довольно стонет. — Так держать, — его живот упирается в ее зад, ее нежная киска обволакивает, Рей сжимается снова и снова. Они двигаются вместе, больше покачиваясь — занимаются нежным сексом, и оба пытаются быть не слишком громкими или двигаться навстречу друг другу не слишком резко. Когда Рей оседает на колени, он опускается следом. Теперь ее руки до бела сжимают перила над головой, и она падает назад, почти ему на колени. Он снова кладет ладонь на ее идеальные сиськи, слегка пощипывая тугие соски, и начинает сосредоточенно мять ее клитор быстрыми и сильными круговыми движениями. Ее глаза прикрыты, ему едва видно ее лицо — с широко открытым ртом, из которого раздаются всхлипы, подобные кошачьему писку. Кирилл приподнимается рывком и все ее тело подпрыгивает на его бедрах. — Веня! — Я тебя люблю, — бормочет он, и из-за того, что они снаружи; из-за того, что он дает этой девочке то, что ей нужно на глазах у Бога и всех остальных, он не чувствует угрызений совести, когда тянется и ставит темный засос на нежной коже под ее челюстью. — Ты меня любишь, Рей? Будь умницей, скажи, что чувствуешь. — Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, мне так хорошо, так хорошо, я сейчас… я прямо… Ее щель сжимает, стискивает разом его вколачивающийся член, и Рей откидывает голову, кончая с отдачей. — И я тебя люблю, — он снова присасывается к ее шее, оставляя кровоподтек, потягивая языком вкус соли и мыла, входя в Рей еще несколько раз. Моя. И кончает в ту же минуту — на мягкой дымке ночного неба просыпается пара звезд, Рей на его коленях, в нос бьет запах свежего воздуха и секса, и предвкушение будущего вынуждает сердце биться в ритме радостного стаккато.

***

— Какой мужчина, какой мужчина, какой мужчина, какой же хороший и щедрый мужчина, — поет по радио женский голос. Рей поднимает глаза от ее потрепанного экземпляра «Выучи русский легко и быстро». Бросив взгляд в зеркало бокового обзора, она видит за их «Форд Рейнджером» фургон Канаты и Чуи. Люк за рулем новенькой машины, — обшитого панелями универсала, — стоит в ряду между ними. Впереди прокладывает путь внедорожник Кеноби. Затем она смотрит на Кирилла, сидящего рядом в кожаном сидении. Рей думает, что он скорее всего не чувствует слабую улыбку на собственных губах. Кирилл рассеянно покачивает головой в такт назойливой песне в стиле R&B, держа руки на руле. — Главный фанат «Salt-n-Pepa»? — дразнится она. — Их часто крутят по MTV, — отвечает он, но Рей замечает, как мочки его ушей слегка краснеют. — Я смотрел их клипы, когда… освободился. Рей ободряюще ему улыбается и берет одну его руку в свою, целует забитые костяшки, — когда ее губы касаются кожи, будто звучит эхо их первой поездки. Круг замкнулся, — думает она. Кирилл рвано выдыхает, отводя глаза от дороги, чтобы рискованно долго смотреть на Рей; она переплетает их пальцы и кладет сплетенные воедино руки на свое колено прежде чем вернуться к созерцанию пейзажей. Рей не особо уверена, где они сейчас, но знает, что они едут в городок Юрика на севере штата Монтана. Люк тоже скоро туда доедет, и хоть они все еще не уладили разногласия, он ясно дал понять, что будет рядом, когда она захочет поговорить. Хорошо, что он будет близко. Рей слишком хорошо знает о своей способности к сожалению и прощению. Если бы пришлось думать, что они с Люком никогда больше не заговорят, то Рей в жизни не успокоилась бы. Она благодарна ему за то, что он готов ждать, пока она разберется со своими сложными чувствами; благодарна, что жаркий разговор, произошедший между ними неделями назад, не будет концом их отношений. Они в пути с восьми утра; Рей уже видела знаки Акрона, Элирии и озера Эри. День ослепительно ясный — над головой в небе будто перевернулась большая чаша лазури, в лучах солнца блестят остатки тающего снега на полях. Рей в красных солнечных очках и ушанке, а Кирилл, похоже, выбрал постоянно щуриться. Какое-то время Рей отдыхает — медитирует по любому поводу, пока за окном мелькают участки, красные амбары, высокие стога сена и стада коров, пасущиеся на холмах. Она закидывает ноги на панель, а радио постоянно меняет станции. Они слушают то новье, — Нирвану, Boyz II Men, Мэрайю Кэри, — то старье, или, когда удается, классику. — Эй, остановись где-нибудь здесь, — говорит она Кириллу, когда на обочине видит вывеску KMart. Он фыркает от изумления, качает головой в поддельном недоумении, но, помигав сигналкой, делает как она просит. Сегодня он задумчив — не угрюм, каким бывает, когда устает или чувствует себя проигравшись, — просто погружен в себя, озабочен. Рей понимает, он волнуется об их новой жизни — о том, что его могут раскрыть, или о том, что не вольется. Внутри KMart Рей таскает его меж рядов. Люк и заместители маршалов ждут в машинах, отказываясь от подобного легкомыслия. — Безумное место, — вздыхает Кирилл, медленно крутясь вокруг себя, оглядывая высокие полки складского типа, стеллажи с дешевой одеждой и полки с мыслимыми и немыслимыми предметами домашнего обихода. — Это и есть так называемая американская мечта? — Не думаю, — усмехается Рей. Она надевает ему на нос очки-авиаторы. — Как тебе? — Кул, — тянет он без эмоций, изображая комично сильный русский акцент. От этого и от того, как он похож на полицейского семидесятых в этих авиаторах, Рей начинает хихикать. Кирилл недолго рассматривает себя в зеркале для примерки и оборачивается: — Нормально? — Лучше, чем нормально, — урчит она. — Ты выглядишь, как мечта. — Как мечта, — кивает он. — Отлично. Берем. Рей решительно соглашается, разворачивается на пятках и идет к кассе, не оборачиваясь, пока не дойдет. Поэтому она и упускает из виду то, как он хватает черную фланелевую ковбойскую шляпу, охапку клетчатых рубашек и огромную джинсовку на шерстяной подкладке. Она поднимает голову, собираясь что-то спросить, но в ту же секунду об этом забывает, как только его видит. Авиаторы, шляпа на макушке, внезапный выбор провинциальной американской одежды — Рей не выдерживает и смеется почти истерически. Кирилл улыбается ей, показывая слегка неровные зубы и очаровательную ямочку на правой щеке, глаза его все еще скрыты под стеклами очков, а брови — под широкими полями шляпы. — О Боже, — подвизгивает она, когда получается вздохнуть. — Нет? — улыбка тает. — Да — определенно, да, — отвечает она, забирая у него вещи, чтобы переложить их на кассу. — Точно да. Уже в машине, перестав хихикать, Рей ухмыляется, наслаждаясь эффектом от его нового образа. — Веня, я тебя люблю, но ты выглядишь забавно, — шутит она, хоть и с восхищением гладит его по затянутому в джинсу бицепсу. — Думал, это и значит быть американцем? — парирует он, улыбаясь от уха до уха. А затем в джентельменской манере склоняет перед ней поля шляпы. — Справедливо, — признает она. Обняв себя его рукой, она прислоняется к его крепкому боку. Поцеловав ее в макушку, Кирилл заводит машину и… Они снова выдвигаются в путь.

***

— Господи, лошадки! — пищит Рей, где-то в пути через центр Миннесоты. — Живые лошадки! Вон они — пасутся на зеленом лужке справа от дороги. На полях еще есть снежок в тени, в низинах, но уже растет куча зелени, вокруг которой собралась добрая дюжина этих благородных существ. — М-м, — говорит Кирилл, который в детстве на летних каникулах, проведенных на даче, выносил из дома сахарок, чтобы угостить им соседских лошадей. — Никогда их не видела? — Только запряженных в повозку у Центрального парка, или полицейских лошадей на парадах, — Рей дуется. — Я выросла в Нью-Йорке, там единственные представители дикой фауны это белки, крысы и тараканы. О, и голуби. Фу. — Такого мы себе теперь позволить не можем, — Кирилл качает головой и замедляется, сходя с полосы и останавливаясь на обочине. Маз и Люк делают то же самое; через секунду впереди останавливается Кеноби. — Ты теперь сельская, — поясняет он ошеломленной Рей. И, открыв дверь, выходит. — В чем дело? — кричит им Кеноби, чей британский акцент звучит слабо издалека. — В лошадках! — вопит Рей, уже спускаясь в канаву между дорогой и забором. Кирилл пожимает плечами, мужчина качает головой и возвращается в машину, странно тряся плечами — похоже, смеется. Кирилл следует за Рей и поднимается к ограде, а там несколько паломино и рыжих кобыл кружатся у ограды, исследуя незнакомцев. — Привет, лошадки, — почтительно говорит Рей. Она протягивает руку и шевелит пальчиками. — Я Ирина. Я теперь сельская. От взгляда, полного любви, почитания и радости, который она бросает на Кирилла, дерзко подмигнув, ему не остается ничего, кроме как обнять ее за талию и уложить подбородок ей на плечо, нежно целуя в щечку. — Смотри, вот так, — он берет ее руку и переворачивает ладонью вверх, поднося к бархатистому носу кобылы. Глаза лошади замечают их, она недолго нюхает ладонь и прислоняется к ней. — Ты ей нравишься, — объясняет он. Лошадь поощряет неуверенные поглаживания Рей своим ржанием и мягкими тычками в ладонь. — М-м, — Рей жмется спиной к его телу. И это стоит всей крови, боли и страданий. Стоит раздражения Маз и Чуи, наблюдающими за ними из фургона, горькой улыбки Люка и потраченного времени. Для Кирилла это стоит всего. Он не торопится и не чувствует вины из-за того, что все их ждут. Это, только это — лишь для них с Рей. Все, чего он когда-либо хотел — ее времени, ее света в своей жизни, а теперь… У них вагон времени — до самой смерти.

***

В дальнем кабинете старой, но самой чистой закусочной в причудливом центре городка Юрика, штат Монтана, Кирилл сидит за столом напротив седого старика, представившегося как Лэндо Калриссиан. Он построил это место, управлял им тридцать лет, и Кирилл уже третий день сюда возвращается, чтобы спросить, есть ли тут для него работа. Он не может объяснить, почему приходит обратно — ему просто здесь нравится. Ветхое здание с выцветшими стенами, которые нуждаются в краске, пыль в углах, пластиковая стойка в трещинах, барные стулья по всей длине, несколько заклеенных дыр тут и там в желтом виниле. Кириллу нравится черно-белый узор на столиках — будто в любой момент можно сыграть в шахматы. — Уточним, правильно ли я понял, малой, — говорит Лэндо. — Ты вырос на, э, Аляске? В рыбацкой деревушке? У тебя нет ни резюме, ни рекомендаций, ни писем. И никакого опыта в ресторанном бизнесе. И ты переехал сюда на этой неделе. Кирилл проглатывает свою гордость, и все оправдания словно застревают в горле. Он кивает: — Четыре дня назад. — И хочешь работать поваром, — бубнит озадаченный Лэндо. — Мой, м… — Кирилл прочищает горло. — Бывший начальник говорил, что я быстро схватываю. — Правда? А кем ты работал? — Лэндо, видимо, этим наслаждается. Он откидывается в кресле, положив руку себе на живот, ожидая ответа с таким выражением лица, будто любому слову Кирилла он все равно не поверит. — Я… работал неофициально, — выдает Кирилл, — просто… — Как подпольный. — Да, — он вжимает голову в плечи. — И как вышло? — помогает Лэндо. Уже чувствуя себя на грани от того, что приходится вымаливать работу уже третий день, Кирилл резко отвечает: — Я просто хочу начать с нуля, понимаете? Я научусь всему, что нужно. Я уже готовил с… когда мне… с моим отцом. — М-м. Ты не звучишь как житель Аляски. — Мать из Нью-Йорка, — бормочет Кирилл, горя гневом, желая впитаться в свой стул и исчезнуть. — Ага… понятно, — кивает Лэндо, глядя на свои морщинистые жилистые руки. И задумчиво улыбается. — Знаешь, Бенджамин Смит с Аляски, я был летчиком во Вторую Мировую — Пилот Таскиги, девяносто девятая истребительная группа. Кирилл снова прочищает горло, ерзая от неудобства. Насколько грубо будет встать и сбежать из закусочной в ту же секунду? За мной погонятся? Если Лэндо и замечает его дискомфорт, то не подает знака. — Был один пилот в Красной Армии — никогда его не встречал лично, но он… был легендой. Его имя — Хан Соло. Он точно должен уйти, прямо сейчас. Как далеко можно сбежать? Если забрать Рей прямо сейчас, мы доберемся до Канады до рассвета? — После войны я вернулся домой, женился, переехал сюда и построил эту закусочную. Хотел мира и покоя, ну и воздуха свежего — в Юрике этого не занимать. Но я не забыл то имя. Попались мне в руки пара пленок, снятых во время его воздушных боев… — Лэндо присвистывает. — Что за летчик. Сможет ли он завалить старика в драке, если до нее дойдет? Я бы уложил тебя, если бы пришлось, — думает он. Но драться Кириллу не хочется — он хочет только работу. Хочет вернуться домой и видеть Рей не обеспокоенной и разочарованной, но сияющей от гордости. — О нем не прочтешь в американских газетах, но иногда он мелькал в европейских. Сюда такие не доставить, пришлось выписать из Чикаго. Оно того стоило — приятно читать о старом русском Соло. Хотел бы с ним встретиться. — И впрямь, — еле выдавливает Кирилл, чувствуя недомогание. Лэндо вскидывает бровь. — Умер жалко — пресса пишет, будто собственный сын его убил. — О-о? — Пиздец. Ему пиздец. Только приехали, и личности уже раскрыли. Даже вещи не распаковали — и снова переезд, — Рей хорошо постарается притвориться, что не расстроилась, а она расстроится, и будет права, как я мог быть таким тупым… — Но знаешь, что я думаю? — спрашивает Лэндо, наклоняясь вперед, и упираясь локтями на заваленный бумагами стол. Он поглядывает на татуировки на руках Кирилла, сжимает кулаки и хватается за подлокотники своего кресла, прежде чем снова посмотреть ему в лицо. — Не знаю, мистер Калриссиан. — Я думаю — если бы герой сейчас был жив, и если бы его сын на самом деле его убил бы, ему бы каким-то образом пришлось наблюдать с небес за сумасшедшей жизнью сына, за тем, как Вениамин Ханович Соло приехал в Нью-Йорк и дал по шее всем своим товарищам… — Мне пора, — бормочет Кирилл, пытаясь встать. — Эй, брось! — Лэндо жестом приказывает ему сесть обратно. Кирилл неохотно слушается. — Дай мне закончить. Я как раз собирался сказать: думаю, он бы гордился. Сквозь толстый туман изумления Кирилл может протащить только глупое: — Оу. — Я бы гордился, будь у меня сын, — заканчивает Лэндо. Он качает головой. — Спасибо в-вам, сэр. Но… сомневаюсь. — Слушай, — говорит Лэндо. — Мы все просто люди, парящие в широком синем мраморе. И я не судья — никогда им не был. Хочешь работать, Вениамин? Вот оно. Он должен встать, выйти вон, найти Рей и убраться нахер из этого городка. Но — Лэндо не пялится, его поза открытая, и в его глазах все еще сияет ностальгия. Он, к глубокому удивлению Кирилла, не угрожает позвонить копам. — Да, мистер Калриссиан. Хочу, — вздыхает он. — Очень. — Зови меня Лэндо. Придется тебе добиваться всего самому. На эту старую развалину может быть неприятно смотреть — но она моя. Я штурман крепкого судна. Кирилл кивает с таким энтузиазмом, что голова в любую секунду может отвалиться. — Я добьюсь. И я… моя девушка говорит, что я отлично готовлю. — Правда? Тогда как-нибудь приведи ее сюда — позволь увидеть почтенного ценителя кулинарии, — поддразнивает Лэндо. Губы Кирилла невольно дергаются, что только распаляет Лэндо — и он начинает смеяться, да так, что аж дрожат седые усы. А Кирилл сам не знает как, но осознает, что смеется вместе со стариком. Они сидят, прыскают со смеху как последние дураки, до слез, текущих по лицу, и Лэндо протягивает ему салфетку. — Значит? — спрашивает Кирилл, когда веселье угасает. — Да, беру тебя, малец, — усмехается Лэндо. — Иди, обрадуй девушку. Купи дешевого винца и отпразднуйте это дело, м? Но чтоб завтра утром был трезв, как стеклышко — а то будешь у меня кастрюли скрести. — Буду трезв, — клянется Кирилл, снова поднимаясь. — Кхм… спасибо… — Да-да, выметайся, — он кивает Кириллу, сгорбившемуся из-за низкого потолка и узких стен кабинета, и со смехом отсылает его. — А, малец? Он одной ногой уже в коридоре, лицом к кухне, но останавливается и оборачивается на зов нового начальника. — Да? — Добро пожаловать в «Тысячелетний Ресторан», — говорит Лэндо с прежней усмешкой. Кирилл кивает, и старик салютует ему. Закрыв дверь кабинета, Кириллу кажется, что он слышит бормотание старика: — Тот еще летчик.

***

Рей получила работу. Это, конечно, не работа ее мечты. Разве в детстве она могла фантазировать о том, чтобы стать тренером по джаз-аэробике в Тьмутаракани, штат Монтана? Вряд ли. Но еще милые ребята из Общественного центра Юрики сказали, что если она справится с аэробикой, то сможет через пару месяцев добавить к ней уроки самообороны. Честно говоря, детским мечтам Рей, — она хотела стать Флэшем Гордоном, — все равно не суждено сбыться. В любом случае — сейчас это хоть что-то. Рей понимает, что единственное, что ее волнует по возвращению в их с Кириллом небольшие апартаменты в разделенном доме на юге города, с пакетами и новой одеждой в руках — то, что они вместе и в безопасности. Все они, даже Люк, живущий в паре кварталов от них, на чердаке у разведенной женщины средних лет — у Мары Джейд. Рей рада, что ему есть, где жить, даже если у нее до сих пор закипает кровь при мысли обо всем, что он решил от нее утаить; рада, что за ним кто-то присматривает, и надеется, что ему не дадут податься в отшельничество. Но сейчас Рей больше озабочена тем, чтобы натянуть купальник из спандекса, купленный в одном из трех магазинов одежды Юрики. Пока она вертится у треснутого зеркала в их спальне, глядя на свое отражение, сзади открывается и закрывается входная дверь. Рей немного пополнена, налилась ее грудь, налились бедра. Нужда Кирилла в поддержке, его постоянное присутствие помогли ей успокоиться, помогли животу угомониться; она снова может наслаждаться едой. Купальник тесный, но вид ей льстит, хоть и видно много наготы — наверное, придется купить для купальника еще и леггинсы, если хочется, чтобы никто не аэробике не отвлекался. Но выглядит отлично, — думает она. — Будто бы у меня есть изгибы. Волосы, собранные в три пучка, чтобы открыть лицо, слишком обнажают ее шею. Рей подумывает мазать шрам на трахее консилером, а может и шрам на бедре, но она понимает, что… Ей похеру. Пускай судачат. Если и идут сплетни, то больше о букете фиолетовых засосов под ее левым ухом. Рей кокетливо улыбается своему отражению, вспоминая, как эти засосы там появились. Как рот Кирилла оставляет метку на горячей коже — их тела так близко, будто у них одно тело на двоих, с переплетенными конечностями и дрожащей плотью. — Ирэн? — зовет Кирилл где-то между кухней и гостиной. Они договорились звать друг друга по новым именам как можно чаще, чтобы привыкнуть к ним — особенно дома, потому что стены очень тонкие, а соседи без сомнения любопытные. — Я здесь! — отзывается она. Он останавливается в дверях спальни, пожирая глазами ее обтянутое спандексом тело, и в забитых руках у него болтается бутылка шампанского. — Что думаешь? — Рей кусает губу. — Боже, — бормочет он и подходит ближе, свободной рукой гладя ее бок поверх сияющей кислотно-голубой ткани. — Очень… ярко. И туго. — Я устроилась работать тренером аэробики, — объясняет она. Его глаза прикованы к ее ногам, где купальник слишком высоко обрезан, обнажая складку между бедром и киской, а затем — к ее маленькой груди, которую ткань обтягивает слишком сильно, открывая такое декольте, какого у Рей никогда не было. Кирилл рассматривает под наблюдением Рей, его жадный взгляд согревает и слегка ее опьяняет, багровый румянец жжет щеки. Твою налево, и как ему удается все еще ее смущать одним взглядом? Они уже столько раз переспали. Взволнованный девичий смешок вырывается из Рей — ей нужно услышать Кирилла. — Бен? — Отлично. Просто… великолепно, — пораженно отвечает он, гладя пальцами разрыв в ее декольте. — Поздравляю. С работой. Я… тоже нашел работу. В той кафешке. — Ура! — она прыгает ему на шею, вырывая из его рваный смех. Он отставляет в сторону шампанское, и обнимает в ответ. — Мы в целости, — бормочет Рей, зарывшись лицом в твердые мышцы его плеча. — Все сработает. Мы будем в порядке. — И я так думаю, — соглашается он. — Эй, Вень, — шепчет в него Рей. — М-м? — Ты… мой…э, Царь, — говорит она, неловко вытягивая гласные своим американским языком, и понизив тон, чтобы их никто не услышал. Рей чувствует, как от легкого смеха вздымается его грудь. — Ты это выучила ради меня, милая? — Может. Он усаживает ее. — Я твой Царь? — спрашивает, пытаясь поймать взгляд, гладя ее по изгибам тела под спандексом. — А это все мое? Мое царство? Он опускается на колени, выдыхая в ткань над ее пупком. — Да, — выдыхает она, запуская пальцы в его длинные черные волосы. Ему, наверное, надо подстричься, если он будет работать на кухне, но опять же, вдруг он может просто собирать волосы сзади, и Рей тогда сможет делать так же… — Я тебя заслуживаю? — вопрошает он, гладя ее по ногам. — Заслуживаешь. И если хочешь, чтобы я была твоей… Он сгребает ее ягодицы в свои огромные ладони, притягивает к себе, а сам садится на свои пятки. — Да, милая, моей. — Тогда я уже твоя. Такое простое слово, моя, но концепт, идея, обещание — теплый жидкий жар течет по рукам и ногам, в груди, и в промежность… Это куда большее, чем просто слово. — Я принимаю твой дар, но только если… все полностью подчинится мне, — бормочет Кирилл. — Твое тело, разум и твоя душа — я не приму восстания в своем царстве. — Никакого восстания. Обещаю. — Будешь моей Царицей? — он кривит губы. — Да, — отвечает она — дрожа, волнуясь. Кирилл отводит одну ее руку от своих волос, кладет себе на грудь. На ней фланелевая ткань рубашки, под которой простая белая майка, которую он под ее наблюдением надевал с утра, под майкой — тату, а под ними, под кожей и мышцами — стучит сильное сердце, в устойчивом непоколебимом ритме. — Это… Это дар тебе в честь коронации, Царица, — мурлычет он. — Оно принадлежит тебе. Бьется для тебя. Доверяю тебе заботу о нем. — Я позабочусь… позабочусь, — клянется она. Он улыбается. И шепчет, уткнувшись ей в низ живота: — Царица, Иринушка, свет мой. — Веня? — собственный голос звучит тонко и слегка робко. Рей прочищает горло и начинает снова. — Веня. — М-м? Рей приводит себя в чувство, глубоко вздыхая, и спешит сказать: — Я просто женщина. Не ангел, не богиня и все в этом роде. Я совершаю ошибки. Я не… Я не идеальна. Кирилл долго изучает ее. Смотрит на ее зеленый педикюр, на узловатые колени и длинный шрам на бедре. Взгляд поднимается выше — по влажной от внимания щели, по животу, по маленькой груди, сдавленной купальником. И, как всегда, его взгляд задерживается на шраме под подбородком. Потом их глаза встречаются, а его пальцы щекочут кожу под коленями. — Может быть. А может и нет, — признает он. — Однажды ты сказала, что знаешь меня. Так вот, я тоже тебя знаю. Ты не богиня, не ангел, но ты мой свет, мое предназначение. Я не думал… я не боролся за себя, до нашей встречи. Легче было… позволит великой идее Сноука увлечь меня. — Я знаю, — выдыхает она, садясь на его колени и обнимая за шею. Какое-то время они сидят, покачиваясь, Кирилл благоговейно целует ее в щеку, одна рука Рей все еще зажата между ними, покоясь на его груди. Он прочищает горло: — Значит. Ты может быть моим светом? Мои домом и моей королевой — не ангелом, не богиней, а женщиной, моей женщиной, наконец — кем-то, кто только мой? — Могу, — с той же торжественностью отвечает она. Скорая канонада под ее ладонью вторит нарастающей канонаде в ее груди. — А в ответ, — продолжает он, сгибая шею, чтобы смотреть ей в глаза, пока руки на ее спине помогают скользить вверх по его бедрам; пока ее прикрытая спандексом промежность не трется о его ширинку. — Ты позволишь мне быть твоим домом, твоим королем? Могу я принадлежать тебе и только тебе? Рей сглатывает ком радостных слез: — Мне никто никогда раньше не принадлежал. — Позволь стать первым, — умоляет он. — Позволь быть твоим. — Да, ты мой, мой мужчина — мое все. Столкновение их губ так же бьет током, как в первый раз, такое же сладкое, как в сотый раз, такое же важное для ее счастья, она знает, как будет в тысячный, в стотысячный, в миллионный раз. Целая жизнь, полная совместной надежды, веры, нужды, утешения, и, и, и… Совместный дом. Монтана — пятно на карте, горная гряда на горизонте, леса, полные рек, хвои и камней, города, заселенные фермерами, скотоводами и лесорубами. Он — ее место. Он — ее дом. Он — ее. — Мы принадлежим друг другу, Веня, — говорит она, и он улыбается. Рей улыбается в ответ; в глубине души она почему-то знает, что все будет хорошо — потому что это правда. Потому что они дома.