Бестиарий

      Чимину бы рост, как у РМ-хёна, да плечи, как у Джин-хёна, чтобы ходить, раздвигая толпу в людный день, да только вот не дорос он, смотрит почти на всех братьев снизу немного.       Чимину бы внешность, как у Хосок-хёна — яркую да опасную, чтобы омежки, за сердце хватаясь, вслед облизывались, да с придыханием звали, но у него пухлые губы, пухлые щёчки да ласковые глазки. И они только и хотят, что за щёчки эти его потрепать, вот и приходится взгляд тренировать такой, чтоб живо пропадало дурацкое желание милашничать с принцем. И получается ведь, теперь что альфы, что омеги от пронзительного взора тёмно-серых ледяных глаз мигом прекращают своевольничать.       Чимину бы волосы, как у половины братьев — чёрные, как смоль, чтоб хоть немного в облик милашечный добавить опасности да угрюмости, но и тут облом — он русый да пушистый, ну прям чистый лунный зайчик в погожую ночь.       Чимину бы нюх оборотничий — чтобы чуять весь замок родительский сразу. Что готовится на кухне, из каких тканей швеи им новые наряды шьют, чем братья да родители заняты — да и тут природа обошла — не чует почти ничего, даром что генов оборотня тоже вроде хватает. Ни силой его не обделили, ни ловкостью, ни гибкостью — а вот нюха нет. Братья шутковали изредка — будем мы, мол, тебе истинную искать, коли сам не можешь, а Чимин на это только огрызался зло.       Зато у него крылья.       Но и тут природа как посмеялась — нет бы чёрные, да пушистые, как у предков-демонов, ан нет — они серые, блёклые, перья скукоженные, перекрученные, кажется, что висят грязной тряпкой, даже когда он распахивает их во всю ширь. И хоть полёт его — магия, не механика, всё равно как-то обидно.       Зато и пользоваться он учится ими раньше всех. Раньше даже, чем Джин-хён оборачиваться научился, раньше, чем Рэпмон-хён со своими двумя хвостами совладал. Да так, что его быстро командиром единственного в Королевстве Воздушного Крыла сделали — никого не было, кто бы лучше Чимина с Воздухом да Ветром мог управиться.       Вот за взгляд зимний, вечную холодность в характере да крылья и прозвал его народ Ледяным Драконом.       Чимину бы влюбиться…. Чтоб как у Джина — родительская чета аж из замка выгнала двух юных оборотней, пока страсть не поутихнет, а то спать не давали. Или как у Рэпмона с Кантолллой — навестил Чимин их тут давеча, показалось ему, что на стук в дверь «да» ответили — вот только «да» не ему было. А он с тех пор от эдакой эквилибристики отойти не может. Серьёзно? На люстре? Зацепившись всего одним хвостом? Люстре-то что, эта дура из чугуна на две сотни огоньков и не на такое рассчитана. Но как Кантолла-то не боится? Хён-то не он, крыльев нет, летать не умеет… а потолки у них в замке высоченные, метра четыре в личных покоях, ежели не больше.       Но он свою истинную уже шесть лет как знает. Как-то однажды бродил по базару с братьями (сам то фиг бы он пошёл, не ходок он по лавкам), а Джин-хён со своим нюхом потянул его в угол, где от сильного запаха цветов и трав свербело даже в его не оборотневом носу. И тыкнул, показывая пальцем на неприметную лавочку, шепча на ухо:       — Вон, девочка пока ещё… цветы расставляет.       — Чё девочка? — не понял тогда Чимин.       — Чё, чё — истинная твоя, — хмыкнул старший и ушёл. Чимин так с открытым ртом стоять и остался. Он бы подумал, что опять у Джин-хёна шутка дурацкая, но вот насчёт девушек старший никогда с ними не шутил — особенно если это могло нанести вред девушке.       Чимин на неё покосился тогда — едва-едва подросток, не оформившийся ещё, но тонкая и хрупкая уже по-омежьи, соломенные волосы золотятся на солнце, да яркие зелёные глаза в цвет луговых трав. И что делать дальше — так и не понял. Подойти, поздороваться, представиться? Не все родители почтут за радость иметь в истинных у дочери принца, да ещё и полудемона. Убереги его Ветер — напугает ещё…       И Чимин сбежал.       Но на базар к тому ларьку приходить стал в разы чаще — то цветов купит, то трав каких, якобы кухаркам в замок кашеварить. Волчьего нюха ни у кого из той семьи не было — в нём истинного так и не учуяли, а в простой одежде, да с сокрытыми крыльями ни принца, ни полудемона в нём не признавали.       Так и стал постоянным клиентом за несколько лет. Девочка с ним здоровалась робко, а он только исподтишка за изменениями следить и мог — вытянулась, оформилась приятно для взора, хоть и осталась хрупкой и тонкой. А уж в глазищах на пол-лица утонуть можно было — так и тянули, как в омуты. Чимин, при всей своей демонской сопротивляемости, и то залипал. Да не он один — поклонников в последние годы многовато у его суженой стало — то и дело приходилось сослуживцев из Воздушного Крыла просить, чтоб сходили, отвадили. А те смеялись только, хоть и просьбы выполняли: «Что ж себе не заберёшь?»       А чёрт его знает, что (хотя он, может, и знает, но его ж хрен поймаешь — вечно по родительским поручениям бегает).       Да только дожидаться, покуда Чимин решится, родители не стали. То ли Джин-хён науськал (а он может, подлец этакий, местью за Тонику, приглашённую на танец на последнем балу), то ли просто решили, что пора — но сказали, в Остару хрен они его признают взрослым, если он без своей истинной явится. Чимин аж задохнулся от несправедливости — чой-та ему за такое счастье, с остальных такого не требовали! Но с родителями фиг поспоришь — поймают да пёрышки и повыщипывают. Буквально.       Но и он от обиды сделал всё по-глупому. Без церемоний ворвался в лавочку, взяв на улице свидетелем первого попавшегося оборотня, да объявил родителям девушки о своей истинности. Оборотень их руки скрестил, понюхал, хихикнул одобрительно, да и подтвердил. А Чимин едва дождался слабого кивка от двух родителей, смущённых и перепуганных явлением принца с крыльями, девушку на руки подхватил и был таков — потащил в отчий замок.       Она хрупким комком свернулась в его руках, обхватив во время полёта за шею — он будто полено тащил, а не девушку — настолько мышцы задеревенели от страха. Но злился Чимин знатно — даже успокоить не попытался, лишь прижал покрепче. А в замке приземлился ровно перед родителями, опустил девчонку на ноги — та пошатнулась, едва не упала, он подцепил, жёстко перехватив локоть, и хмуро посмотрел на царственную пару.       — Лиймаэлла, моя истинная, — коротко представил он. Смотрел он строго между ними, крепко сжав челюсти, чтобы не наболтать лишнего. И только краем взгляда уловил у Тоники недовольно поджатые губы да гневно сведённые брови. Смотрела она осуждающе на него, а потом взгляд перевела на девчонку. Чимин следом тоже перевёл.       Она стояла-то только за счёт того, что локоть мёртво был зафиксирован в его руке. Бледная от страха, да ещё уши горят невозможно пунцовым, а из глаз почти текут слёзы, рот искривился в жалкой гримасе — будто стыдится чего-то. Неужто его? Он сморгнул, не понимая. И снова глянул на Тонику — та смотрела на него зло и недовольно, покрутила пальцем у виска, да провела рукой, будто показывая на свою одежду.       Чимин и посмотрел на одежду Лиймаэллы наконец толком — рубаха да штаны, выцветшие, домотканые, точно рабочие, все в цветочной пыльце да травяном соке, передник чёрный, перемазанный ещё пуще. Да она сама — с той же цветочной пыльцой на хорошенькой мордашке, волосы жёлтым гнездом повязаны кое-как старыми истрёпанными лентами — чисто рабочий вид. Притащил, называется, суженую пред родительски очи — как ненужный какой хлам, лишь бы отвязались.       И ему стало стыдно. Чимин оглянулся, нервно сглотнув. Взросление — это не первая Луна, её и праздником то назвать трудно, но народу в зале всё равно собралось изрядно. Братья, кто с жёнами, кто с временными подружками, хоть и не пышно, но разодетыми; придворные, что его воспитывали да растили; почти всё Воздушное Крыло, тоже с парами — он там один из самых молодых, даром что Командир. Дурак он обиженный, вот как есть дурак. И Чимин одним движением вызвал крылья, распахнул, скрывая хрупкую фигурку, и снова посмотрел на родителей — отступать он не собирался.       Тот, что отвечал за кровь демонов, одним взглядом оценил всё: и недоумение собравшихся, которые пока ещё даже не поняли, что к чему; и страх и смущение истинной; и переглядки сына с Тоникой; и растерянность и стыд Чимина; и Джина, уткнувшего лицо в ладонь. Повернулся к партнёру. А тот…       А тот, что отвечал в монаршей паре за кровь оборотней, тоже сидел с лицом в ладони, и сразу становилось понятно, в кого пошёл их старшенький.       — Кхм?       — Я когда-нибудь на этих детей фэйспалмить перестану? — глухо, с волчьим подвыванием спросил тот, что за оборотней.       — Да, — твёрдо и уверенно ответил тот, что за демонов, — но к тому времени у нас уже будут внуки.       — Песец! — еле слышно подвёл итог Джин, за что получил сразу три оскала — и от родителей, и от суженой.       — Понятно, — со вздохом обратился родитель к Чимину. — Истинная у тебя есть. До церемонии ждать будете или так вас связать?       — Так, — коротко ответил Чимин. Стыдно ему было просто до ужаса — и что поддался на подколки, в общем-то шуточные, братьев, и что совсем не подумал о девушке рядом с ним. И всё бы хорошо, но увести её без своего слова с праздника, после того, как заявил об истинности перед толпой народа — было бы совсем плохо, даже если потом закатить положенный в таких случаях пир.       — Слушаю, — коротко глянул на него тот монарх, что был предводителем стаи, и Чимин послушно произнёс:       — По Праву истинного, обещаю тебе, Лиймиэлла, быть твоим верным и преданным партнёром…       — По Праву истинной, обещаю тебе, Чимин, быть твоим преданным и верным партнёром… — раздался еле слышный шёпот рядом — тот из монархов, что отвечал за кровь демонов, аж наклонился, чтобы слышать лучше.       И только вздохнул, думая, что ох и непросто будет этой паре.       — Связываю — властью королевской, властью родительской, властью вожака, — шепнул оборотень, а демон быстро вычертил в воздухе знак, полыхнувший на мгновение огненным — скорее ради спецэффекта, чем для какой-либо магической значимости. И покачал головой неодобрительно.       Чимин развернулся, снова подхватил девчонку на руки — та совсем, кажется, на ногах стоять уже не могла — и отнёс к себе в башню. Передал слугам, распорядившись отвести ей отдельные покои, и ушёл.       Всю ночь промаялся, думая, что же сказать ей утром, и, так ничего и не придумав, не выспавшийся и злее чем был, двинулся к ней.       Лиймиэлла не спала тоже. И видно что тоже — всю ночь. Платье ей за ночь то ли пошили, то ли наколдовали — но выглядела она в нём нежнее нежного цветка, воздушно и грациозно, и причёска, золотыми локонами обрамляя изящное лицо, уложена была идеально. Только вот тени под глазами, да сами покрасневшие глаза и могли сказать, что девчонке не в радость оставаться здесь.       Чимин поприветствовал и задумался, но девушка его опередила вопросом:       — Я могу навестить родителей? — еле слышно прошептала она, не поднимая глаз.       — Ты вольна делать всё, что хочешь, — устало ответил Чимин. Это не решительная Тоника и не дерзкая Кантолла — видно, что из Лиймиэллы слова лишнего не вытянешь.       — А вдруг я там решу остаться? — прорвалась девичья затаённая обида.        Чимин помолчал, затем медленно подошёл к ней, осторожно и очень аккуратно, чтобы не напугать ещё раз, взял за руку. Тонкие пальчики покорно лежали в его ладони, боясь шевельнуться.       — Тебя можно называть Миэль? Слышал, тебя так звали родители, — она едва заметно кивнула и принц продолжил. — Ты действительно вольна делать всё, то хочешь. Истинность не гарантирует любви до гроба и идеальной жизни. Мы с тобой друг другу просто подходим по велению природы. Но вот насколько — решать уже нам. Ты можешь уйти, а можешь остаться. Я дурак, и совершил вчера ошибку — в угоду своей обиде и глупости. Прости меня за неё. Я пойму, если ты выйдешь за ворота замка и больше не вернёшься. Но может… может, у нас всё-таки всё получится. Правда, я даже не знаю, с какой стороны к этому «получится» подойти, но уверен, что разберусь. Я во всём разбираюсь… быстро.       Лиймиэлла молчала, только вдруг вытянула пальчики из его ладони и сложила руки на коленях. Чимин закусил изнутри губы — тихоня тихоней, но упрямства ей было не занимать. Он поднялся, поклонился ей молча и только на пороге, обернувшись, заметил.       — Но буду благодарен, если задержишься хотя бы на несколько дней. Моя репутация из-за твоего быстрого бегства… скажем так, пострадает. Всё-таки я Командир Воздушного Крыла, единственного в Королевстве. А я не останусь в долгу.       В тот день Лиймиэлла так и не ушла. Не ушла и на следующий — только выбралась навестить родителей. У тех дела шли просто отлично — Лиймиэлла была не единственной дочерью, сестра в лавочке заняла её место помощницы. Да и братья не подвели — завалились туда под закрытие с дарами, платить якобы выкуп за похищенную невесту, нагнав шороху на всю округу. Так что лавочка цветов и пряностей быстро набирала популярность, а вместе с ней и доходность. Родители Лиймиэллы, хоть и были работящими, но скромными и немного робкими, без тех лидерских качеств, что привели бы торговлю прямиком к процветанию. А уж как развоевалась младшая сестра — и говорить нечего. «Похищенной невесте» только и оставалось радоваться — дела под её присмотром у родителей теперь пойдут хорошо.       Чимин в долгу действительно не остался — задарил редкими тканями да украшениями, велел подавать ей к столу лучшие блюда и вина. Вот только почти никогда не присутствовал там сам. Командир Воздушного Крыла — должность и тяжёлая и обязывающая, а тут ещё молодняк подоспел, и хоть наставников в Крыле хватало, Чимину с ними возиться пришлось впервые.       Так и тянулось время день за днём. Лиймиэлла рядом с ним робела, нерешительно подавая ему руку на торжественных приёмах, молча стояла или сидела рядом, опустив свои эти зелёные глазищи в пол и еле кивая на все его попытки заговорить. Хоть и рассказывали Тоника с Кантолллой, что с ними она другая — живее и веселее, а под маской тихони у девушки скрывается доброе сердце и тонкое чувство юмора.       А потом в один вечер она пришла к нему в спальню. Сама.       Чимин, одетый в домашнее, только собирался укладываться спать, как робкий стук в дверь поднял его с кровати. Он открыл.       Лиймиэлла смотрела на него этими своими огромными глазищами. Руки нервно мяли подол необъятной ночной рубашки в пол, море кружев и атласной ткани, под которой можно пять таких фигур, как у неё, спрятать. Лихорадочный румянец на щеках, нервно дёргающиеся губы и почему-то в волосах за ухом флердоранж — только распустившийся и нежнейшим ароматом дразнящий ноздри.       — Миэль? — удивился Чимин — вот уж чего он не ожидал. Рассчитывал, что вот-вот закончит возиться с новичками, освободит себе немного времени и попытается сблизиться со своей истинной. Вот только не знал пока — как. Но уж точно не ожидал от робкой и скромной дочери лавочников, что та сделает первый шаг. — Я… могу помочь?       — Можешь, — коротко сказала девушка, осторожно и совсем неожиданно для принца кладя жаркую ладошку ему на грудь. — У меня цветение.       У Чимина мало челюсть не отвисла — и то только благодаря его хвалёному контролю. Он только выдохнул ошалело да глаза раскрыл пошире.        — Ты… дриада? — огорошено спросил он. Он с его нюхом хрен там даже мог разобрать, омега она или бета, пахнет от неё всегда неуловимо приятно, чем-то свежим, лимонным. Но чтоб она из народа древесных была…        — Наполовину. Даже больше, — подтвердила девушка, испуганно глядя на него. То ли тон его напугал, то ли вид, но кажется, она уже жалела, что пришла. — По бабушке…       И это, в общем-то, был звиздец.       Дриада — не омега, но видать, крепко вплелась омежья суть в рождающих новую жизнь — и древесный народ она не обошла своим вниманием.       Омежья течка, альфий гон — несколько раз в год, почти болезненная тяга к партнёру. Коли нет партнёра — можно заглушить таблетками эту тягу, перебить эликсирами запах. Да просто перетерпеть, в конце концов.       Цветение — нельзя.       Раз в пять-шесть лет по-иному вызревали в дриаде гаметы, едким потоком изо всех сил стремясь выбраться наружу. И если выделяющаяся смазка у омег дарила тем томление и жажду соития, то дриад во время цветения будто уксусом разъедала. Эликсиры целителей помогали лишь древесным сокам разойтись по крови и лимфе, не завязав плода, но от мучительных ощущений не избавляли. Они настигали обязательно.       Так или иначе.       «Иначе» — туманя разум, кислотой обжигая нервы и заставляя дриаду цвести. Будь Миэль чистокровной — сидеть бы ей от луны до луны деревом, застывшим и обездвиженным, терпя агонию, пока не очистится кровь, но она полукровка. И неизвестно, что хуже — лежать под присмотром родичей неподвижно, или всё-таки шевелиться, когда каждое движение — как лезвием режет кожу, каждый вздох — как огнём опаляет лёгкие, а внутренности будто перетирают меж гигантскими жерновами.       «Так» — партнёр, желательно постоянный, спермой гасил вызревшее семя, заставляя сходящую с ума дриаду истекать сладкими соками. Покуда без алхимии да без эликсиров — идеальный момент для зачатия, ну, а с ними — так и уходили они пустоцветами, покидая тело: цветами в волосах, дурманя запахом; узорами на коже, лаская взор; и соками, сладкой смазкой, нектаром оседая на языке. И лишь тогда настигало дриад положенное в таких случаях блаженство.       Но до этого в обоих случаях — боль.       И уж лучше «так» — оно хотя бы недолго.        Чимин подхватил девушку за руку, втащил в комнату и запер дверь. Ему взвыть захотелось — Миэль и красивая, и нежная, и пахнет чертовски вкусно, но ёжикиныдети, чтобы он ни делал в эту ночь — массу времени ей будет больно! И от этого как-то … не вставало.       — Миэль… у тебя цветение… — пересохшими губами начал он, осторожно ведя девушку к кровати и задерживая взгляд на первом раннем цветке, — … уже было?       — В тринадцать. Пожалуйста… я тот месяц никогда не забуду… не допусти его ещё, — ох-тыж-ё, да она же чуть не плачет! Чимин выдохнул, закрывая глаза. Контроль, которым он по праву гордился, пригодится сегодня, как никогда — чтобы пройти самому по тончайшей грани меж похотью демона и сутью истинного, не навредив суженой, и протащить по ней же Миэль за собой, между болью и удовольствием.       — Эликсир? — тут же спросил он. — Пойми, я не против детей, но мы с тобой….       — Уже приняла. Я не вру, я тоже пока не готова, — коротко ответила Миэль. Он видел, что не врёт.       — Партнёры?       Она покачала головой отрицательно, вновь опустив глаза в пол.       — Дурочка, почему раньше не сказала, будет же вдвое больнее! — схватился за голову парень. — Миэль, слушай, я … у меня не так уж много опыта. И я… ты такая тонкая, а я довольно… большой. Ты уверена, что не хочешь обратиться к кому-то ещё? Я не буду против, я боюсь сделать тебе ещё хуже!       Она вместо этого только подошла, обхватила ручками за талию и тихо прошептала куда-то в грудь.       — Нет. Ты истинный. Я тебе верю.       Чимин выдохнул, обнял её за плечи … и решился.       Он опустился перед Миэль на колени, не отрывая от неё глаз. Подхватил рубашку кончиками пальцев, добрался до щиколоток и медленно повёл руками по ногам девушки вверх. Миэль едва дышала. Ожидание неизвестно чего сводило с ума, и манипуляции Чимина сейчас не добавляли уверенности. Она судорожно вздохнула и вцепилась пальцами в шнуровку ночнушки у горла, пытаясь её распутать дёргаными движениями. Будь в ней чуть больше решительности — завалила бы его сама на мягкую простыню, но…       Чимин добрался до бёдер — рубашка собралась кружевной пеной на его руках. Поднялся, попытался поцеловать, но ручки Миэль тут же вцепились в его локти, отстраняя, и она не выдержала:       — Чимин, пожалуйста, мне сейчас не до прелюдий… — взмолилась девушка. — Давай быстрее, хорошо?       — Уже началось? — встревоженно спросил принц.       — Ещё пока нет, но из-за прошлого раза мне очень страшно.       Чимин качнул головой и бережно коснулся губами лба девушки.       — Тебе и так придётся несладко, так позволь мне хотя бы избежать грубости.       Миэль медленно и глубоко вздохнула, а потом еле кивнула головой.       Вроде бы полудемон и понимал её страхи, но на эту её нерешительность его глаза всё равно опасно и хитро блеснули:       — Ох и доберусь я до тебя после! — пообещал он, прекратив миндальничать и одним движением сдёргивая с неё ткань. Тут же избавился от рубашки сам, подхватил Миэль за талию и упал спиной на кровать, притягивая девушку сверху.       — Удобно? — с интересом осведомился он, любуясь её вспыхнувшим лицом.       Та замерла, боясь пошевелиться, и парень со смешком перевернулся, подмяв под себя обнажённую Миэль. И тут же посерьёзнел.       — Прости меня заранее. За всё, — он пристально и внимательно вглядывался в удивительные зелёные глаза, и девушка лишь медленно кивнула, растянув уголки губ. А Чимин вдруг перевёл взгляд на лоб — там, среди разметавшихся соломенных прядей, наливался бутоном ещё один флердоранж. Времени у них оставалось немного.       Принц подтянул несколько подушек, поставил Миэль на колени и развернул к себе спиной, собираясь уложить на них девушку животом. Не удержался, взял в ладони маленькую и упругую грудь, и чуть не зашипел от досады — они идеально лежали в его руках, налитые, спелые… Ими бы сейчас заняться всерьёз — стиснуть как следует, а затем обойти губами, вылизать, а то и куснуть, втянуть в рот, перекатить языком крупные алые ягоды сосков. Но чёртово цветение…       Только и остаётся, что сжать немного в ладонях, а затем осторожно проехаться вниз, к манящему треугольнику. Нырнуть туда аккуратно, легко коснуться пальцем, протянуть его по тёплой складке и…       — Прости, но ты… совсем сухая, — Чимин мигом снова развернул девушку к себе лицом и заставил поясницей откинуться на подушки. Она рвано и испуганно выдохнула, оказавшись перед ним в такой раскрытой позе, что дальше некуда, попыталась сдвинуть ноги, но он не дал, по-хозяйски придержав бёдра.       — Что ты… — хрипло выдохнула она. Зря Чимин боялся — встало у него всё, что надо, мгновенно и аж до каменной твёрдости. Но сегодняшняя ночь была только её и он, дурея от соблазнительного вида раскрытой девушки, наклонился к ней.       — Мать моя природа! — выдохнула Миэль. К боли она готова была, та уже жгучими всполохами то и дело простреливала внутренности, вскоре грозя превратиться в один сплошной горящий ком. Но то, что проделывал языком Чимин, странным образом утихомиривало организм, даря полную покоя и неги передышку, и почему-то дразня ожиданием и предвкушением чего-то захватывающего. У неё дрожь прошла по всему телу, когда его язык, основательно смочив каждую нежную складку, вдруг начал выписывать круги вокруг крохотного комочка нервов.       — Чимин-а-а… — слабо простонала она, потерявшись в ощущениях, и парень тут же оторвался, поднимаясь на коленях и потянув её за собой.       Он потянулся к её губам, но она вдруг опять опустила голову смущённо вниз. Настаивать на поцелуе Чимин не стал, но его глаза опасно сверкнули опять. Может, поэтому он дальше и перестал церемониться — развернул, уложил животом на подушки — их гора оказалась внезапно высокой, Миэль даже коленками на кровать опереться не могла — попа оказалась соблазнительно задранной перед Чимином, а попытка свести бёдра наткнулась на властные руки снова. Он же успел сбросить штаны и занять место между ними. А затем бережно налёг на неё всем телом, лишь чтобы ласково шепнуть на ухо.       — Теперь или боль или я — в любом случае расслабься.       Член проехался по аппетитной ложбинке, головка пристроилась ко входу и начала медленно давить, проталкиваясь вовнутрь. Слюны не хватило, от трения неприятно было обоим, и Миэль, отрывисто взвыв, подалась навстречу — уж лучше быстрее. Короткий острый укол отличался от тех жгучих, что нарастали глубже, совсем внутри, но он и был коротким. Девушка тут же застыла и сжалась, ощутив, как что-то крупное раздвинуло вход, и боясь теперь пошевелиться.       Чимин рвано и громко выдохнул на эту выходку, тоже замерев и не двигаясь. Лишь беспрерывно гладил спину и бёдра девушки, успокаивая хоть так.       — Миэль… мне надо двигаться, — она на это только еле кивнула головой. — Расслабься, ты меня не пускаешь… — ей захотелось глупо по-детски захныкать, потому что хоть на каплю разжаться казалось совершенно невозможным. — Миэль… — страдальческим шёпотом раздалось ей в ухо, и тяжесть парня со спины вдруг исчезла.       И тут же шлепок по заднице заставил все мышцы возмущённо дёрнуться, сжаться ещё сильнее, а потом вдруг разойтись.       Чимин сразу же толкнулся ещё дальше. Но едва она вновь начала напрягаться, как ещё шлепок, уже по другой половинке, снова помог парню скользнуть ещё глубже внутрь, уже до конца. Его пах упёрся в клитор, дразня и внезапно заставляя девушку чувствовать томление сквозь боль. Руки Чимина беспрерывно елозили по её спине и бёдрам, оглаживая и успокаивая, а сейчас вдруг стали круговыми движениями массировать ягодицы. Чимин имитировал фрикции, то и дело съезжая ладонью под живот и слегка надавливая там. Пока она ему отвечать не могла, но он и не ждал, ему нужно было довести себя — хотя бы до первого оргазма. Кажется, немного смазки всё же выделилось — член стал мокро двигаться уже без болезненных ощущений. Но то, какой тугой она была, сводило с ума — парень еле сдерживал жажду отпустить себя и начать вдалбливаться в это сладкое тело со всей дури.       — Я с тобой свихнусь, — пожаловался он, накрывая её своим телом снова, прилипая к её спине, и снова потянулся руками к груди. — Ты бы только знала, как я хочу оттрахать тебя в темпе пожёстче!       — Так трахай, а то свихнусь я! — взвыла девушка, стараясь выпрямиться и стряхнуть его с себя. Зыбкая грань между почти болью и почти удовольствием выматывала похлеще самой боли.       Чимин снова выпрямился, цепко схватил молочные бёдра и начал двигаться так, как хотелось ему — быстро, жёстко, выходя неглубоко, рваными выдохами отмечая давление на головку, когда та проходила вглубь, упираясь в гладкую стенку. Миэль застонала сквозь сжатые зубы, но парень уже не понял, стонет она оттого, что хорошо или оттого, что плохо — он кончал, заливая спермой семя дриады внутри, содрогаясь в блаженстве. Она принимала всё, что он ей предлагал, жадно сжимаясь вокруг, и дрожа под его руками.       Тяжело дышали оба. Миэль — мелкими глотками, судорожно, не потому, что запыхалась, а будто бы боясь вздохнуть — вдруг новая волна жгучей боли изнутри снова накатит, пройдёт раскалённым наждаком по нервам, заставляя чуть ли не выть и скрести ногтями ткань. Чимин — от усилий, всё ещё крепко вцепившись в бёдра истинной. Он налёг на неё всем телом, медленно приводя в порядок дыхание — и ждал.       Миэль наконец вздохнула полной грудью — боли уже не было. Зато происходило что-то ещё, там внутри, глубоко, будто тень щекотки, что вот-вот заставит разразиться смехом, поднимет, вознесёт, как на крыльях.       — Чимин? — она чуть шевельнулась, сама себе напомнив распятую лягушку. Было немного неловко, немного неудобно, но сладкие ощущения внутри заставляли замереть. Не будет месяца безумной, сводящей с ума агонии — можно ради этого и потерпеть пару лишних минут тяжёлое и жаркое тело парня.       — М-м-м? — отозвался он и ладонь под животиком надавила, прижимая к себе ещё крепче, хотя, казалось бы, куда уж. А вторая рука вдруг огладила нежно шею. Чимин прохладным дыханием подул на несколько слипшихся от испарины прядей, даря немного свежести. От контраста Миэль пробрала дрожь. Внутри было тепло и влажно, и ствол суженого ощущался не как инородным телом, а чем-то очень и очень желанным.       — Ты… с меня слезешь? — неожиданно робко спросила Миэль. Приятные ощущения всё усиливались, истомой вливаясь в чуть дрожащие руки и ноги.       — Да я ещё с тобой, считай, даже и не начал, — лениво отозвался принц и чуть толкнулся вперёд бёдрами. Миэль вдохнула резко и глубоко, чуть не поперхнувшись воздухом — ей вдруг стало неожиданно так хорошо от Чиминова толчка. — Ты там меня так зажала, что я с ума схожу, — на затылке кожу стянуло рябью от густого шёпота прямо в ухо. — Вот интересно — ты меня раздавишь или я тебя растяну? — сразу следом усмешка жаром растеклась по шее, и Миэль неожиданно жалобно хныкнула. Конечности вновь напряглись, задрожали, не в силах держать хозяйку, но Чимин удерживал крепко, вдруг и правда начиная там, внутри, расти и раздаваться. Давление на стеночки всё усиливалось, но по его сперме и по её сокам от приятности этого почему-то веки закрывались сами собой. Парень толкнулся снова, усиливая ощущения. Миэль вдруг перепугалась не вовремя — только избавилась от одной напасти, а тут на голову вторая? И попыталась вырваться, выкатиться из-под принца.       Чимин не дал. Выпрямился вновь на коленях, крепко взялся ладонями за талию, призывая Воздух. Крылья распахнулись, навершиями врезаясь в тонкие девичьи кисти, придавили к изголовью кровати. Миэль вскрикнула, забилась, но он налёг на неё снова, обнял, выцеловывая и чуть прикусывая позвонки на спине. Поймал руками упругие полушария, сжал несильно и снова зашептал.       — Да тише ты, тише… теперь совсем хорошо будет, я покажу…. — и девушка замерла, не зная, что ей делать — то ли бежать от странных, но таких приятных ощущений, то ли покориться и расслабиться. У неё теперь из опоры — лишь подушки неустойчиво под рёбрами, да властные руки принца, и девушка вверила себя им.       А Чимина вело, как мальчишку. Потому что пахла его почти дриада совсем одуряюще даже для его нечувствительного носа, контроль и выдержка давно помахали платочком, оставалось лишь поддаться инстинктам. Он и поддавался, наслаждаясь неспешным скольжением по напитанной влагой жаркой тесноте. Медленными волнами на него накатывал её аромат — сладкий, свежий, лимонный, от которого самому стоналось, и во рту собиралась вязкая слюна. Миэль только тихонько ахала — ей сегодня не до обычного оргазма, цветение для дриад — это совсем другая история. Но чтобы девушка могла ею насладиться — разогреть её нужно как следует…. Грудь на ощупь была — не оторваться, мял бы и мял, не отпуская, а ещё б до неё добраться губами, но положение менять не хотелось — и Чимин выпрямился. Член снова стоял колом — растянул, раздвинул, заставил чувствительную сейчас девушку ощутить его всего — каждую венку, обвившую ствол, крупную головку, притиснутую плотно к промежности мошонку, когда он натянул её снова. Медленно, плавно, аккуратно за бёдра, не цепляясь больше пальцами до синяков на молочной коже.       Дыхание у Миэль становилось всё глубже, внезапной сухостью иногда опаляя горло в такт Чиминовым толчкам. С телом творилось что-то ещё. Соки дриады, напитавшись спермы истинного, менялись, всё ещё стараясь выбраться наружу. Миэль путалась в ощущениях — вот, там внутри, её ласкают упруго и твёрдо так, что хныкать хочется и самой насаживаться назад, а вот ещё кожа, что странными сполохами стягивается до мурашек, и заставляет дрожать то руки, то ноги, и привкус во рту слишком сладкий, и дыхание будто чем-то забито так, что хочется чихнуть и…       Она и чихнула — внезапно и несдержанно, сжавшись и разжавшись, кажется, всеми мышцами. Чимин застонал на этот её чих, и крылья выпустили её руки, но она сама уже вцепилась в изголовье пальцами — парень, не контролируя себя, вколачиваться начал снова быстро, уже не стараясь оттянуть своё удовольствие. Нутро раздвинулось упруго, послушно приняло вновь его поток, и Чимин зарычал хрипло, утыкаясь в россыпь золотистых локонов, прихватывая шею шершавыми пылающими губами.       А Миэль куда-то несло — голова начала кружиться. Вроде ей парень воли не давал, зафиксирована она под ним на подушках была накрепко, да вот казалось, что падает набок. Она охнула, уже перестав понимать, где верх, где низ. Но тут принц из неё вышел, разом прохладой мазанув меж ног, отчего захотелось их сразу свести. Чимин не препятствовал — вдруг потянул, сам ещё тяжело дыша, уложил на спину, протянул под лопатками руку, заставив обвить себя вокруг шеи и притискиваясь к боку всем торсом, закинул по-хозяйски на коленку ногу. И стал смотреть, улыбаясь, как на лице девушки огромное удивление и смятение от разгорающихся внутри ощущений вымывает все бывшие страхи.       — Что ж матушка не рассказала, как дриады цветут? — спросил он негромко, придерживая за плечи. Кожа перед глазами принца расцветала лиственным узором, оплетая рисунком ноги и руки девушки. Миэль ахала только тихонько — голова от эмоций кружилась, и ей казалось, что она будто плывёт, каждой клеточкой ощущая на себе этот нежнейший цветочный узор. А он выкидывал тонкие побеги, добрался до груди, бутонами рисунка распускаясь на блестящей от испарины коже, будто татуировки нанесли — яркие, ароматные — Чимин опять чувствует сильный запах. Две сладкие капельки выступили на вершинах сосков, и Чимин слизнул их немедля, жадно выдохнув перед этим — вкус просто божественный и принадлежит лишь ему одному.       — Рассказала, — прошептала севшим голосом Миэль, — да только разве ж про такое расскажешь да опишешь? Говорила — хорошо будет, если просто партнёр подходящий, а уж если истинный — от счастья взлетишь…       — Как в воду глядела, — негромко рассмеялся Чимин. Крылья распахнулись, поднимая их в воздух. Принц удерживал их над кроватью, невысоко совсем, чтобы не испугать суженую. А в телах веса будто и нет, легко-легко. И принцу только и остаётся, что заворожённо смотреть, как тают листья и цветы на коже.       Черёд цветов — волосы медленно колышутся, бутоны один за другим расцветают на кончиках прядей, мёдом от сильного запаха с еле уловимой ноткой цитрусовых умащивает горло, и Чимин не может надышаться. Зарывает нос ей в локоны, сбивая почти сразу отцветающие лепестки, и те долгим круговоротом плавают вокруг них. Миэль выгибает, её топит в этой сладости, она стонет — тут уже не оргазм, тут вершины, до которых не дотянуться в обычное время. А он лишь добавляет, легко усмехаясь: то губами припадёт к сахарным соскам, то огладит ладонью животик, едва съезжая вниз, дразнит, даже не пытаясь проникнуть дальше — эдак она и сознание потеряет, от полноты ощущений.       — Знаешь ли, — шепчет он, зарываясь в пахучие пряди, — что в Блядском Царстве за ночь с девственной дриадой аукционы устраивают? Что там состояния просаживают — вот за это? — пальцы принца скользят в тёплую влажную щель, девушку в его руках переламывает напополам почти, она стонет снова, ступни трутся друг о друга, не в силах сдержаться. А он негромко смеётся, и губами ловит сладко-горькие, выступившие на глазах девушки от полноты чувств, слезинки. — Да и не с девственной за одну ночь не жалко с любыми деньгами расстаться. Раз в пять-шесть лет, срок немаленький, да и племя ваше малочисленно. Я сам себе завидую, — признаётся он.        Чимин целует губы — наконец-то добрался! А у Миэль всё тело будто тесто — размякшее, податливое, да по венам будто огонь от каждого его касания. Язык у неё во рту облизывает, пробует, не упуская ни капли — чистейший нектар, божественная амброзия — всё сегодня его, она вся — только для него. От Чиминовых губ сердце колотится, как бешеное, Миэль отвечать пытается, но не может — принц не позволяет, всё делая сам. Девушке только остаётся, что впустить да раскрыть ротик пошире.       — Ебанатик, у тебя там что, дриада цветёт?! — ор в коридоре заставляет парня вздрогнуть, оторваться на мгновение от затяжного сплошного оргазма суженой. В дверь колотят будто не кулаками, а тараном, и Чимин замирает от пронзившей мысли — ну вот дурак он, чтоб его! Пыльца цветущей дриады — афродизиак мощнейший, с верхушки башни Чимина шлейфом льётся и разносится по всему замку. Были бы руки свободны — за голову бы схватился, а так только щёлкает пальцами, и послушный ветер мигом захлопывает все открытые окна. И на улице внезапный налетевший ураган, поднимает ввысь остатки дриадовой пыльцы. Да поздно… Рэпмон, хоть и самый сдержанный из братьев, рычит сейчас за дверью, и Чимин укутывает Миэль крыльями — а ну как старший всё же ворвётся. Он мысленно молит, чтобы Кантолла скорее утянула его к ним в покои, и ругается на братьев-оборотней — идиотики, хоть бы предупредили, что его истинная — дриада. Сегодня замок из-за него — хоть голыми руками бери, все пары разбежались по спальням, а кто без — тот быстро её нашёл… хоть и на эту только ночь. Чимин вину хоть и чувствует, но тут Миэль в его руках стонет опять несдержанно. Вроде он и не в ней, но знать, что его семя творит с ней такое — да он от самодовольства чуть не лопается, улыбаясь, нежно целуя и оглаживая девушку в своих объятиях.       Рассвет коснулся первыми лучами круглого стеклянного потолка, что шапкой на вершине башни накрывал покои принца. Он на «ты» с небом, ему негоже от него прятаться, будь то солнечный жар или лунный морок, буйство гроз или чистое небо. А сейчас, на зависть птицам, в его объятиях прекраснейшая из прекрасных, стонет и мечется лишь от его лёгких касаний. Ведёт ли Чимин пальцем — и следом тянется вязь из стеблей и листьев, и Миэль вздыхает восторженно, сыплет цветами-лепестками с волос, дурманя принца ароматом.       Губами сцеловывает сладость напополам с горечью — с губ ли, с аккуратных, будто ягоды, сосков, а то и шаловливо пальцами коснётся сокровенного, да и тоже оближет — и её выгибает, слезинками рассказывая Чимину о том, как ей хорошо и сладко. И выдыхает она — светящейся пыльцой, райским ароматом наполняя воздух.       Так и опускаются они медленно обратно на кровать — крылья складываются, прячутся до поры, а Чимин нежно укрывает совсем измотанную суженую. Ей теперь сутки спать, не меньше. Да и ему отдохнуть не помешает — кто ж знал, что ему такое счастье достанется.       Но наутро, едва проснувшись, принц обнаружил, что в постели он остался один.