Путь проклятого

      У полых нет дома. Неприкаянные, они скитаются по миру, утопая в дорожной грязи, падая в канавы, сбитые ударом тяжелой дубины. Никто не ждет их, кроме оранжевого пламени, вздымающегося вверх по лезвию витого меча. Костер «хранительниц» не обжигает, не бередит старые раны. Он дает покой, пока надежда не иссякнет.       Мертвец обнаружил себя сидящим у костра, скрестив ноги. От носа не осталось и следа, но он чувствовал легкий запашок сгоревших костей, трещащих в огне. Никто точно не знал, чей прах дает огонь, чьи искаженные жаром останки пронзает клинок. Но вид их приносил покой тем, кто еще не потерял искру человечности. И охотнику на нежить этого вполне хватало. — Голос! — заорал кто-то. Противный бас, с нотой визга и лязгом цепей. — Путь.       За спиной облегченно вздохнули. Треск костра слабел, уступая место гулу голосов, лязгу стали, гулкому стуку дубовых ящиков и визгу мертвецов. Их ярость заставала поджилки дрожать. Мертвец стиснул зубы, сжал кулаки и заставил себя отпрянуть от костра, обратно к серому небу, грязи и зловонию гниющих тел. — Я проиграл отцу Паперту эль, — бросил клирик, пожимая костлявую руку мертвеца. — Думал, в этот раз тебя не дождемся. — Недождесь недождаться, — усмехнулся мертвец, глядя за спину монаха. Миг, и он отвел взгляд, до боли стиснув пожелтевшие зубы. Вид клеток из стали и дерева, переполненных вопящей нежитью, сводил с ума. Среди мертвых, точно чудовища вивисекторы, бродил клир Белого пути, клеймя тела полых, для удобства распределения. Один монах — громила в латах и белом капюшоне выволок полого из клетки и потащил куда-то в лес. Одним богам ведомо зачем. — Я еще в своем… уме. — Хорошо. Пойдем отсюда. Не нужно тебе на это смотреть.       Монах отвел мертвеца в большую палатку, стараясь как можно быстрее миновать ряды цепей и клеток. Полые не пугали огрубевшее сердце клирика, но он опасался за охотника. Облаченный в полуобожжённую броню мертвец брел за ним молча, потирая по привычке рукоять сабли и думал о чем-то своем. Такие — опаснее всего. Кажется — перед тобой разумный труп, а через миг он уже наматывает на гарду твои потроха. Но, к счастью, мертвец не сошел с ума. По крайней мере, не настолько.       В палатке пахло ладаном и табаком, на хлипком столике дымила полупогасшая трубка, слегка сияли изъятые фляги из-под эстуса, тихо звенели запертые в ящиках свитки с чудесами. Мертвец бесшумно опустился в плетеное кресло и позволил себе снять капюшон и маску-повязку, обнажив лицо мумии. Клирик фыркнул, и сев напротив, строго заглянул в белые глаза мертвеца. Повисла давящее, гнетущее молчание. Вопли полых и звон цепей вышибали слова из голов, лишали воли трепаться по пустякам.       Клирик внезапно выругался и, достав из-под стола бутылку дешевого рома, прильнул к горлышку и пил, пока отрава не оставила на нёбе и языке ожоги. — Никогда к этому не привыкну, — сказал он на выдохе, бросая бутылку в угол. — Никогда. — Вы ее взяли?       Клирик кивнул. — Хорошая работа. Я поговорил с Преподобной и… тебе продлили право на жизнь, но скоро придется отослать тебя в Сантенар. Ты сам все понимаешь, так ведь? Сколько тебе уже? Мертвец пожал плечами, удивившись вопросу. — Я пришел в орден восемь лет назад. Ты уже был, я помню. Ты уже много лет как мертв. — Быть не может. Срок жизни полых… — Вот именно, — резко ответил клирик, подкуривая трубку. — Вот именно. Ты хоть что-нибудь помнишь? Хоть что-то? — Только… — Один сон, я знаю. Ты говорил, уже сколько раз. Ты не помнишь ни своего имени, ни родины, ничего, кроме одного сна. По всем законам проклятия ты уже много лет назад должен был стать полым. Ты феномен, но это и означает, — клирик выпустил густой поток желтоватого дыма. — Что в любой момент ты можешь потерять разум. — Брат… — Маркус. — Маркус, это не имеет значения. У меня есть цель и… — А сколько раз ты умирал? Десятки? Сотни? Послушай, без обид, но будь моя воля — отослал бы тебя в Сантенар прямо сейчас. Для твоего же блага. — К счастью для меня, — мертвец достал из кармана сверток и, стукнув по столу, положил перед клириком. — Твоя воля мало весит, брат Маркус. Я забрал это у ведьмы. Похоже, они искали Дранглейк.       Монах нахмурился, раскрыл бумагу и, глубоко затянувшись, уставился на пожелтевшие письмена. За окном взвыла опустошенная крестьянка. Острые крюки пронзили плоть, оттаскивая от ласкающего пламени костра. Хватило косого взгляда в небольшое окошко, чтобы освежить в памяти картины кошмара.       Монах прижимает тонкое горло кованым сапогом, иссушенные пальцы царапают пластины лат, тело мумии отчаянно выгибается, зарываясь ногами в густую грязь. Пальцы в бронированной перчатке впиваются в изумрудное стекло, и полая издает последний, полный отчаянья вопль. Фляги больше нет, надежды больше нет. — Нет никакого Дранглейка, — фыркнул клирик, возвращая бумагу. — Я знаю. Но есть полый в районе Балдерских руин. А может и не один. Я возьму его… — Нет нужды. Руины кишат монстрами, его сожрут. Я направлю тебя… — Это не просьба, Маркус. Я ставлю тебя перед фактом. Я возьму этого полого.       Трубка звонко ударилась о стол. — Нет, не возьмешь, — зло прорычал клирик. Только теперь мертвец обратил внимание на бледность его лица, на глубокие, черные синяки под глазами. Следы глубокого истощения, смертельной усталости и отчаянья. Как давно он не спит? Неделю? Месяц? — Маркус… что происходит?       Монах подскочил из-за стола и, впившись в трубку принялся вышагивать по палатке, сжимая кулаки. Он терзался, хотел что-то сказать, но боролся с собой. Вдруг остановившись, клирик опустил взгляд на трубку и, судорожно вздохнув, ответил: — Мы не справились. — Что? — Мы не справились. Проклятие вышло из-под контроля. Все просто ужасно, мертвец. Лотрик уже кишит полыми, Астора, Виндхейм, дельта великой реки вся завалена трупами в кататонии, а Лондор… там вообще, говорят, нежити больше, чем живых. Нам запрещено это обсуждать, но похоже… похоже что… — Пламя гаснет.       Мертвец содрогнулся от собственных слов. Клирик медленно обернулся, глядя на иссохшего мертвеца тяжелым, изнеможённым взглядом. То, о чем он не мог сказать, что внушало ужас, что наполняло краткие сны и явь бесконечным кошмаром тот выпалил как на духу. Словно это что-то естественное, простое, как заход солнца. «Пламя гаснет», солнце умирает, дни становятся холоднее, ночи длиннее, свет тускнеет, и мир медленно умирает, возвращаясь в бездну. Конец света… клирик сжал кулаки и отвел взгляд от мертвеца.       «Конец света» — Пламя гаснет, — с болью и горечью ответил Маркус. — Среди клира почти половина нежити. Охотников, вроде тебя уже больше, чем боевых братьев. Десять лет назад твою работу делал отряд клириков. Сейчас — мы не можем выделить даже одного, при том что в ордене в десять раз больше монахов, чем пять… пять лет назад! — И никто не может «возжечь»? — Нет! Пятьсот лет назад святая Амалия из Великой Топи пожертвовала собой и возожгла Первое Пламя в Лордране. Но с тех пор не появилось ни Великих душ, ни Избранных Мертвецов. Мудрецы Лотрика, говорят, что-то придумали, но я им не верю.       Монах сел на небольшой табурет и, добив трубку рассказал мертвецу все. Слова — жестокие, безжалостные для того, чья жизнь и разум висят на тоненькой нити, под названием «надежда». Маркус рассказывал, не пытаясь скрыть дрожь в голосе, о пути через перевал Аври, о десятках деревней и хуторов, заполненных мертвецами. О заросших полях, забывших соху. О городах, ставших вместилищем призраков. О вечных дождях, серости и сырости, покрывавших стены черной плесенью и уродливыми лианами. О высохших реках, о лугах, полных мертвых цветов, не выдержавших гибель солнца. О вырожденцах, впавших в отчаянье. И мертвец слушал, молча теребя листок, и в голове, снова и снова всплывали письме на голос полой ведьмы. Мир гибнет, троны пустуют, Пламя гаснет. Но…       «Есть надежда»       Клирик закончил рассказ и закрыл лицо ладонями. Плечи его дрожали, и казалось, меж пальцами поблескивают слезы. Суровый воин, настоящий мужчина, истово верующий в Белый путь, плакал. И мертвец не винил его. У всех есть свой предел. Выкованные из чугуна герои не гнутся, но ломаются. Рано или поздно. Бремя Маркуса прижало его к земле, раздавило сердце безжалостным весом, отняло надежду и теперь, даже живой, он куда ближе к опустошению, нежели благословленные незнанием трупы. — Н-да, — хмыкнул мертвец, потирая листок. — А что если… Дранглейк существует? Что если там действительно есть лекарство? — Мы бы его уже нашли. И Боги, ты сам себя слышишь? «Лекарство». Как от этого вообще может быть лекарство? Думаешь, существуй даже возможность исцеления, великий Гвин и его Дети Солнца не нашли бы его? Думаешь, этот сказочный Вендрик мог преуспеть там, где сами Боги потерпели неудачу? Самому не смешно? — Все может быть. — Понятно почему ты не становишься полым, — зло фыркнул монах. — Ты — оптимистичный дегенерат. Жить тебе вечно.       Мертвец встал с кресла и, убрав листок в кармашек, двинулся к выходу, низко опуская капюшон. — Ты куда собрался? — Работать. — Ты нужен в другом месте! — Нет, — бросил тот через плечо. — Я проверю зацепку и отправлю полого на костер. Жди, брат М… Максвел. — Ты уже забыл, — прошептал клирик, тяжело облокачиваясь на стол. Всеотец Ллойд, помоги нам.       Пламя гаснет — единственное объяснение тому, что происходит. Все циклично, за жаром идет холод, за светом — тьма. За пламенем — пепел.       Лошади не любят мертвецов. Животному сложно объяснить, что хозяин все еще жив, пусть и разлагается. Но Солнышко приучили терпеть трупов. Мертвец не любил скакать, это лишало возможности использовать чудо «Путь домой», обязывало заботиться о животине. Кормить, поить, вычесывать, давать отдых и следить за подковами. Заниматься вещами, чуждыми живому трупу. Но, в этот раз без кобылы нельзя. Путь до печально известных руин Балдера — два дня скачки и больше недели пешим, и каждый новый день делал поимку полого все менее осуществимой задачей.       Солнышко везла мертвеца через темнеющие леса, по разбитым, пыльным дорогам, мимо каньонов и долин, чей выцветающий ковер уходил до самого серого горизонта. Мимо высоких шестов с подвешенными трупами, мимо разбойничьих шаек, предпочитающих не связываться с тем, кого не напугает ни стилет, ни стрела. Мимо старых фортов, ставших пристанищем для гигантских черных пауков, провожающих его взглядами тысяч черных глаз.       И он продолжил путь даже после того, как на водопое из реки выскочил громадный змей и убил кобылу. Пожрал, утащил в пучину, не обратив внимания на страшные раны от сабли. Продолжил, даже когда грязь дорог толстым слоем налипла на сапоги. Он шел, потому что не мог иначе. Таков путь мертвеца. Стоит остановиться, сдаться, поддаться унынию хотя бы на миг и все кончится. Благословенное безумие превратит в чудовище.       Сидя у раскидистого дуба и счищая грязь с сапог, мертвец думал о своей судьбе. О годах беспамятства, о разуме, что отказывался покидать тело. О надежде, что теплилась в давно сгнившем и проеденном червями сердце. И только эта едва тлеющая свеча в густой тьме вела его сквозь леса Барроки в Балдер, к древним каменным руинам.       «Единственная свеча, какой бы тусклой она ни была, способна развеять даже самый густой мрак, — вспомнил он слова хранительницы огня. — Не теряй надежду»       «Ее слова… и тот сон — все, что я вспоминаю»       Руины манили его. Километры и километры каменных остовов некогда великого королевства, примыкающих к вечно мутному озеру, где века назад развивались белые паруса кораблей, а вечно пьяные рыбаки выдергивали из изумрудных волн сочных карпов. Мертвец шел среди руин, сжимая рукоять сабли. Лезвие сияло в сером свете умирающего солнца, отбрасывая зловещие блики. Талисман в левой руке гудел, отзываясь на силу веры чудотворца.       Он стиснул зубы, уловив отзвуки душ. Талисман вспыхнул, и золотой, трещащий энергией огонь покрыл лезвие, сделав и без того страшное оружие еще более смертоносным. Охотник добрался до руин высокого храма, примыкавших к мутному озеру и решительно шагнул в полумрак, озаряя путь сиянием чуда.       Кругом пыль, испражнения животных и разбитые черепки. Все ценное, что только можно было вынести — забрали мародеры и гробокопатели века назад, и руины должны были пустовать, но нет. Новые обитатели уже обжили дом. Мертвец поднял талисман, и свет веры развеял мрак, обнажив забившиеся по углам тела. Полые, четверо, все отчаявшиеся, погруженные в глубокую кататонию. Самый разодетый из них сжался клубком в центре широкого зала, касаясь сморщенными пальцами кучки золы. — Знакомые кости… Здесь был костер.       Не желая тратить энергию, мертвец разделался с младшими полыми. Они не сопротивлялись, и смертоносная сталь быстро отправляла их на костер, к крюкам и сапогам клириков. И вот, пришел черед лидера.       Мертвец подошел к нему и опустил руку на плече. Тот не шелохнулся. Тогда, схватив несчастного за шкирку, резко отшвырнул его от пепла и прижал грудь коленом к земле. Полый завизжал, вяло размахивая руками, но не мог помешать «обыску». Охотник на нежить вывернул карманы и обнаружил стопку листков, бережно завернутых в толстую кожу — единственное, что было в карманах. И только после этого точный удар отправил беднягу на костер. — Это дневник… интересно…       Позади что-то едва слышно хрустнуло. Мертвец сделал над собой усилие, чтобы не выдать это знание. Кто-то приближался из тьмы, источая мерзкий, противоестественный запах, ни похожий ни на что. Мурашки пробежали по спине, нервы раскалились добела, пальцы впились в рукоять сабли, талисман тихо задрожал. Тишина казалась абсолютной, взгляд касался горы пепла и костей, лишенной витого меча. Едва слышный шелест приближался. И, когда, по ощущениям оставались считанные метры, мертвец спросил: — Здесь был костер. А где хранительница? А, ублюдок?       Мертвец резко бросился вперед и, перекатившись, подскочил на ноги, вставая в стойку. Враг не дал спуску, бросившись в атаку с чудовищной, просто неестественной скоростью. Сверкнул громадный, матово-черный клинок с алыми рунами, зазвенели черные латы. Клинок очертил дугу, угрожая сломать саблю, но Мертвец не купился, уходя от атаки за счет ловкости. Казалось, кровь снова кипит, жар бьёт в лицо, пробуждая угасшие страсти. Широкое лезвие свистнуло у самого лица, рассекло кожаную лямку куртки, но не коснулась тела мумии. Мертвец ловко увернулся, сталь серебристой полосой рассекла воздух, высекая искры из черного доспеха. Враг резко перекатился назад, хватая массивный меч двумя руками. — Кто тебя учил драться? А? Муженек? — усмехнулся мертвец, делая вид, что не испытывает страха. Уворачиваться от точных, отточенных ударов такого меча чудовищно тяжело, враг знал свое дело, но насмешки — всегда помогают.       Враг резко рванулся в бой, держа клинок колющим хватом. Вспыхнул талисман, рокот ударной волны хлестанул по ушам, но нападающий не шелохнулся, будто сама Бездна уберегла от чуда. Меч рассек воздух и устремился в живот. Мертвец представил, как тот разрезает его напополам, выпуская сгнившие кишки на камень. Чудовищное усилие, и сабля столкнулась с мечом, отводя его в сторону. С чудовищным звоном режущая кромка треснула и оружие, верой и правдой служившее столько лет, разлетелось вдребезги. Но длинна клинка и колющий хват сыграли злую шутку. Мертвец резко схватил врага за нагрудник и, не дав отвести страшный меч, вонзил обломанную саблю в скрытое капюшоном лицо. От ощущений стало не по себе. Страшный холод вгрызся в кости, лезвие вошло не в плоть, а точно в густое, зловонное желе.       Оружие звякнуло об пол, враг попятился, сжимая рукоять торчащей из лица сабли. Капюшон слетел, и тут мертвец вскрикнул, уставившись на сотканный из черного тумана силуэт головы. — Демон!       Талисман вспыхнул, отзываясь на страх и праведный гнев хозяина, тьму рассеял желтый огонь, треск поглотил звуки всего мира. Воздух наполнил запах озона, энергия острыми спицами пронзила ладонь, перед глазами вспыхнул свет солнца. Враг не успел вырвать обломок из черепа, приняв на себя чудовищный удар молнии. Трещащие разряды впились в тело, мгновенно раскалив латы добела, испепелив кожаные крепления, расплавив в жидкий металл кольчугу. Враг забулькал и рухнул, источая клубы черного дыма, а затем просто растаял в воздухе, оставив на земле густое, сияющее багровым пятно. — Что, во имя Богов это было?! — закричал мертвец. Пятно приковало взгляд. Все еще дрожа от ужаса боя, он опустился на колено и аккуратно коснулся алого сияния. И, как только кровавый дымок обвил пальцы, раздался голос: — Форлорн! — Тщетно, Алдия. Он теперь скитается между мирами. Ты ничего не сможешь сделать. Нужен новый материал. — Да…нужен новый. Шаналотта, что ты здесь делаешь! Немедленно иди в свою комнату…       Иглы впились в лоб, в глазах потемнело. Крик боли, ярости и обиды, пожиравших того, чей след алел на земле, вырвался из груди. Хотелось выть, хотелось разорвать ногтями собственную плоть, лишь бы избавится от боли. — Отец! Навлаан! Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты! Ненавижу!       Мертвец закричал, не в силах больше бороться с бурей агонии, и провалился во мрак. На встречу женщине в ветхой хибаре и плачущему ребенку. Единственному, что осталось от человека, которым тот когда-то был.