Путь проклятого

      «Дранглейк — земля живых и мертвых». Так сказал Форлорн. Но Уильям мог поставить эти слова под сомнение. Мертвых предостаточно, а вот живые — исчезли, оставив после себя руины и памятники — печальные напоминания ушедшей эпохи. И эти пустые, лишенные жизни остовы угнетали мертвеца. Безумный, щемящий сердце контраст яркого солнца, голубой морской глади, и утонувших крепостей и домов нагонял тоску.       Путь был долог и труден. Ни раз и ни два Уильям опасно подбирался к очередной смерти. Ни раз и ни два уходил от быстрого удара копья и клыков зверей, оберегающих свои новые владения от бывшего хозяина — человека. В пыльном подземелье, окутанные густым мраком и паутиной, все еще бродили истлевшие мумии, вооруженные ветхими копьями и топорами. Ядовито-ржавый металл вполне мог убить, если бы мертвец позволил себе роковую ошибку поспешности. Но он не позволял, хладнокровно и аккуратно разделываясь с полыми. Выманивая их по одному, обрушивая на них осыпающиеся стены их же жилищ, сжигая скрюченных арбалетчиков молниями света.       Чувство дискомфорта становилось сильнее, червячок в сердце вошел во вкус и, хоть и бросил попытки поговорить, все время старался развернуть ноги в другую сторону. Уильям хотел вернуться назад, находил тысячи причин. Вспомнил, что в Маджуле были и другие люди. Полый громила, уныло облокотившийся на решетку, еще более унылый воин в броне, уткнувшийся лицом в ладони. И странная кошка, и сонный паренек в желтом, потертом камзоле. Все могли оказаться полезны, но он, почему-то не останавливался. Неведомая сила вела вывела его из подземелья и потащила по заросшей каменной дороге туда, где все еще сверкал белым камнем полуразрушенный маяк.       День сменилась ночью, ночь — днем. В краткие минуты отдыха у редких костров он обращался мыслями к словам хранительницы. Но с каждым мигом в тишине, и безмолвии смерти, он все больше поддавался унынию. Уильям хотел вернуться, и хотел идти дальше. Это противоречие сводило с ума, запутывая окончательно. И, что еще хуже, вслед за безмолвием покинутого края пришло острое чувство одиночества. Зачем он идет к этому маяку? Зачем стаптывает сапоги, слушая как хрустят давно ссохшиеся коленные суставы? Он прибыл в Дранглейк в поисках лекарства, но ни на дюйм не приблизился к успеху. Он ожидал громадные города, полные пестрого люда. Пронзающие облака шпили замка, украшенного золотом и слоновой костью, где на величественных тронах восседает мудрый седовласый король. Вендрик, поборовший рок проклятия и его бессмертные слуги, познавшие радость вечности без ужаса опустошения. Ожидал прийти ко двору и, упав к слепящему великолепием трону, поведать о горестях мира. О тьме, о смерти солнца, о своей печальной доле. — Конечно, несчастное дитя, — сказал бы мудрый король. — Вот, твое лекарство. Иди, и спаси мир от этих невзгод.       И Уильям ушел бы домой, улыбаясь до ушей, с чувством выполненного долга. И здесь мечты обрывались, становясь пустотой. Где он, его дом? Кем он был, пока не стал охотником на нежить? Сколько столетий уже влачит это жалкое существование? И стоило ли того избавление, если все, кто был ему дорог– давно истлели в сырой земле. Одинокий мертвец, крошечный человек, ценный лишь горем бессмертия. Клирик… да и клирик ли? Может, оно вовсе не святой брат, а фанатик-убийца, зарезавший монахиню ради ее силы. Может, тот талисман, согревающий внутренний карман его одеяния — получен преступным путем, кровавым святотатством.       Уильям прошел сквозь разрушенный поселок, перебив не меньше двух дюжин полых. Мужчины и женщины, потерявшие все человеческое, бросались на него не зная страха, и гибли, растворялись в воздухе, чтобы спустя пару часов вновь наполнить улицы. Вновь бесцельно бродить вдоль истлевших жилищ, покрытых паутиной и звериным пометом. Словно и не было этих боев.       «Я уйду, а мир этого даже не заметит»       К утру третьего дня он, наконец, добрался до Башни. Громадный маяк из белого камня ослабил тоску одиночества, заворожив мертвеца размерами. Монументальный, точно подпирающий небосвод. Но, стоило опустить взгляд. И тоска с новой силой наваливалась на плечи. Редкие каменные мостики, полуразрушенные арки возвышались над нежно-голубой гладью, скрывающей под собой шпили соборов. Стоило присмотреться, и можно было легко заметить поросшие громадной водорослью тропы и арки, лишенные стекол дома. На многих отчётливо виднелись следы осадных орудий — знакомое зрелище для Уильяма. Он видел их на покинутых фортах в своем мире.       «Много лет назад сюда пришла война. По улочкам ходили дети, юные дамы красовались нарядами, мужчины хлопотали, добывая лишнюю монету. Здесь жили, любили, верили в светлое будущее. А потом осадные орудия разрушили белый камень, и опустевший портовый город века и века просто погружался в море. И только башня все еще стоит. В ней — спуск к нужной мне бухте. Не знаю, что я там найду и как это поможет, но терять нечего, кроме времени. А значит надо идти»       Война — забытое слово. Проклятие нежити и гибель солнца примирила враждующие королевства, но не изменила природы человека. Уильям ниже опустил капюшон и двинулся по уцелевшим тропам, высматривая возможную угрозу. Но ее не оказалось. Полые рыцари, угрюмо сидящие то тут, то там не обращали на него никакого внимания и, казалось, погружены в глубокую кататонию. Но мертвец не стал на них нарываться. Бронированный полый — это сломанный фальчион. А другого оружия у него не было. То тут то там виднелись громадные скелеты в истлевших изумрудных латах. И ни одной живой души.       Червячок в сердце будто уснул. Скука и отсутствие врагов утомили сущность, вернув Уильяму покой. Теперь он уже не хотел вернуться в Маджулу. Не хотел сдаться, и делал то, что умел лучше всего: идти к цели не думая, не спрашивая, не нагружая себя лишними философскими размышлениями. Самокопания — первый шаг к опустошению.       Путь в башню прошел без единой стычки. Но то, что он обнаружил внутри — заставило крепко задуматься над своим пониманием мира. В самом центре платформы лежал громадный, просто чудовищных размеров мертвый воин. На проржавевшей броне, толщиной с указательный палец, все еще виднелись следы красной краски. Он сжимал щит и алебарду безумных размеров. — Черт, — буркнул Уильям, внимательно осматривая массивный труп. — Такой штукой он меня в броне, с мечом, копьем и лошадью в землю вобьет как гвоздь. Если этот городок охраняли такие воины, кто вообще мог его разрушить?       Мертвец вздрогнул, услышав тихий звон колокольчика. Замер, боясь пошевелиться и вслушался в безмолвие. Звон повторился, а вслед за ним послышался едва уловимый шепот молитвы. Обрадовавшись, мертвец резко рванулся к лестнице и, миновав два пролета оказался в широком зале с колоннами. Взгляд сразу впился в стоящую на коленях женщину, с жреческим колокольчиков в руках. — Как я рад тебя видеть.       Незнакомка вскрикнула и резко обернулась. Не молодое, но и далеко не старое лицо женщины казалось бледным как мел. Вид иссохшего мертвеца, внезапно забравшегося в ее убежище, напугал ее. Она потянулась к колокольчику. — Нет-нет, подожди, сестра. Я тоже клирик. Вот, — Уильям извлек из кармана талисман. Молодая женщина облегченно вздохнула. — Слава Богам. Обычно полые не заходят сюда. Они боятся мертвого воина. Я Лисия из Линдельта. — Откуда? — Не важно. Так ты клирик, да? Тогда подойди ближе, брат. У меня тут есть свитки с историями о чудесах. Я с радостью поделюсь ими с тобой, за символическую плату. — А ты предприимчивая, — усмехнулся Уильям, облокачиваясь на колонну. — Приходится. Я прибыла в Дранглейк, чтобы вести эти заблудшие души к свету, направлять их светом веры в Гвина и его Детей Солнца. Но… не нашла ничего, кроме пыльных руин и нищих. Я уже собралась уходить, но не знаю куда. — До Маджулы пару дней пути, если держаться запада. Там есть пара «заблудших душ», — мертвец глянул на ящик со свитками и заметил лежащее среди них кольцо. И сразу же узнал эту гадость. В памяти почти стёрлась казнь клирика, приторговывающего такими кольцами. Уильям вспомнил вопль, лужи крови, и причину наказания. Молитвенные кольца — фальшивка, выплавленная из дешевого металла и украшенная фальшивыми камнями. Мошенники из Белого пути наделяли эти кольца чудесной способностью немножко греть палец хозяина. А после: достаточно убедить, что это тепло: само благословение Гвина, усиливающее веру и способность творить чудеса. И некоторые даже подтверждали, что чудеса становились сильнее.       «Да, настоящие чудеса творит только наш разум. Самовнушение… оно и ни на такое способно» — Ай-яй-яй, Лисия-Лисия, что бы сказал Всеотец Ллойд!       Женщина нервно улыбнулась и прикрыла кольцо свитком. — И давно ты приторговываешь молитвенными кольцами? — Это мое. На память о друге. Не на продажу. — Врушка. — Ты будешь покупать или нет… брат? Мне уже пора отправляться, — раздраженно ответила жрица. — У меня нет золота. Прости. — Золота?       Жрица вдруг засмеялась, смутив Уильяма. — А что? — Да кому здесь нужно золото? Кровавый металл здесь не в ходу, брат. Я торгую за души. — Как вообще можно торговать за души. Это тебе не валюта. — Это валюта. Я тоже не сразу разобралась. По дороге сюда ты убивал полых? Чувствовал, как щекочет под сердцем после победы?       Мертвец кивнул. — Протяни руку, сосредоточься и высвободи их.       Уильям послушался. Получилось не сразу, но вскоре над протянутой ладонью заплясали белые огоньки. С каждым мигом все больше и больше, пока глаза Лиссии не заблестели. Жрица жадно облизнулась — верный знак, что сумма накопилась приличная. — Я возьму рассказ о том, как Гвинивер строила для подданных общественные бани. Чудо группового исцеления. — У тебя не хватит. — Тогда ладно. Обойдусь.       Уильям сжал кулак и двинулся к выходу. — Стой! Я пошутила, Боги. Давай сюда души и бери свиток. Не умеешь ты торговаться, брат.       Мертвец отпустил огоньки, и жрица жадно поглотила их, как наркоман, вдыхающий дурманящие пары.       Попрощавшись с сестрой-мошенницей, Уильям продолжил путь через печальные руины и скоро добрался до забытой гавани. Он вышел из пещеры и остановился, долго разглядывая останки порта. Не осталось ни одного целого домика, ни одной пристани. И даже костер поблизости не горел. Пахло плесенью, гнилыми водорослями и морской солью. Мертвец тяжело и разочарованно вздохнул. Чего он ожидал увидеть? Оживленную бухту? Толпы полых, а за ними нечто с душой, громадной силы? Он перся сюда через вымершие земли, и глупо было даже надеяться, что в забытой бухте, среди тухлых остовов кораблей и любопытных крабов его ждет что-то иное.       «Ей нельзя доверять, — вновь подал голос червячок. — Возвращайся. Возвращайся» — Твою мать. Твою мать! — заорал Уильям, и эхо разнесло голос по округе, вспугнув стайку морских птиц. В душе клокотала обида и ярость, хотелось выхватить фальчион и хоть кого-нибудь отправить на костер. Изрубить в капусту, в отместку за потерянные дни. — Да что-б тебя. Что я вообще здесь делаю? Здесь ничего нет! Нихрена нет! Шляюсь по мертвой земле! Какого дьявола я вообще послушал какую-то меланхоличную бабу! На кой-черт я поперся сюда, кретин! И фигурка эта, драная…       Уильям вытащил из кармана подаренную фигурку и зло посмотрел на дрожащий черный призрак. Стиснув зубы от злости, он громко выругался и, швырнув на землю обрушил на нее удар сапога. В голове вспыхнула черная звезда, и словно тысячи игл вонзились в каждый дюйм его тела. Он рухнул, чувствуя, как меняется плоть, как размягчается кожа, как мокреют глазницы. Мир вокруг изогнулся и мгновенно потерял симметрию, став сплошной мешаниной разломанных картинок. День и ночь мелькали, точно мгновения, боль в голове становилась невыносимой. Издав отчаянный вопль, мертвец провалился во мрак.       Видение:       Дорогой Алдия. Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в живых. Прости, но я не смог решиться сказать это тебе в лицо. Я знаю, ты бы отговаривал меня. Словами о долге перед королевством. И был бы прав. Как всегда. Но я хочу, чтобы и ты понял меня. Мы можем творить судьбу, но не можем убежать от нее. С того дня, как я завладел первой Великой Душой, я знал: этот день настанет. Я сам взвалил на свои плечи это бремя. Я мог отдать ему душу, она льнула к нему, но он позволил мне забрать ее. Я отправляюсь в Горнило, и отдамся Первородному Пламени. Я положу конец Проклятию, запущу новый цикл и над нашими землями снова зареет знамя надежды. Прошу, пойми меня, братик. Я не могу жить и править, зная, что каждый проклятый в моей земле, да и во всех землях, появился по моей вине. Медленное угасание мира и эти несчастные души — моя ответственность. Я создал сильное королевство, мой долг исполнен. Пора сделать то, что должно. Я завещаю все тебе. Знаю, ты ученый и никогда не хотел править. Кто из нас хотел? Но я — проклят, а значит никогда не смог бы стать настоящим королем для Дранглейка. Никогда не смог бы иметь детей. Мой любимый братик, создай династию, женись, заведи законных наследников. Или хотя бы сына признай. Не думай, что я не знал о нем. Правь, как может править великий ученый ум. Верь в себя. Ты всегда был умнее и лучше меня. Прости, если сможешь. И прощай. Твой любящий брат. Вендрик       Король отложил перо и, тяжело вздохнув, поднялся из-за стола. Утерев слезу, он молча вышел из комнаты и решительно двинулся по коридорам замка вниз, где, под темными тоннелями его ожидала судьба. Он не знал, будет ли больно, будет ли страшно. Но он знал: это нужно сделать. И в этот раз он не побежит от судьбы.       Не в этот раз.       Багровая вспышка сменилась новым видением:       Король ворвался в комнату и, схватив листок, разорвал на лоскуты. Заляпанные пеплом руки дрожали, как у пьяницы, на бледном, мокром от слез лице застыла гримаса боли. Король стиснул зубы и, закричав в бессильной злобе перевернул стол. — Почему! — закричал он, обрушивая следующий удар на комод, разбивая его в дребезги. — Почему?!       Дверь распахнулась и в комнату ворвался перепуганный воин в золоченных латах. — Ваше Величество! — Вельстад, — застонал Вендрик, падая на пол. — Почему?! — Что случилось? Вы… вы весь в пепле, — испуганно прошептал тот. — Оно не приняло меня. Пламя… не приняло меня. Я стоял там, в горниле. Я кричал, умолял забрать меня, пытался поджечь себя, но ничего не помогало! Оно не приняло меня! Почему?! — Я не… Мой король, я… — Я не Избранный, — с ужасом прошептал король. — Я не Избранный! Я узурпатор… фальшивка, самозванец! Вор!       Глаза Вендрика расширились, слезы покатились по щекам. Вдруг, он вцепился в нагрудник Вельстада и сказал: — Никто не должен знать. Ни Алдия, ни Рейме, никто. Поклянись молчать. — Я… — Поклянись мне! — Клянусь душой и честью, — скрывая дрожь в голосе ответил защитник. — Хорошо… хорошо… да, хорошо.       Король вскочил на ноги и, пошатнувшись едва устоял. Вельстад успел поддержать Вендрика за миг до падения. — Значит… значит нужен другой способ. Да. Теперь вся надежда на брата. Прикажи утроить финансирование его опытов. Пусть тайная полиция займётся поставкой «материала». Пойдут слухи — их нужно быстро пресекать. Все должно идти своим чередом. Если Пламя нельзя возжечь — победа над Проклятием с помощью магии станет нашей главной надеждой. — Я все сделаю. — О Вельстад… почему? — сокрушился король. — Почему оно сочло меня недостойным?       Вельстаду на миг показалось: король сам знает ответ. Что-то мелькнуло в его глазах, смутная догадка, заставившая монарха побледнеть еще сильнее. — Я не знаю, мой король. Я не знаю.

***

      Шаналотта давно не была в Междумирье. Хранительницам запрещено надолго отходить от костра. Но этот случай вынудил нарушить негласный «кодекс», вложенный в ее голову старой женщиной. Петра слишком стара и слаба, она не сможет прийти к ней, а совет нужен. И еще как.       Стучать не было необходимости. Жилище, выстроенное внутри громадного дерева, чьи извилистые кроны уходили в черную пустоту было и ее домом. Шаналотта глубоко вдохнула и, раскрыв дверь, вошла в уютное помещение, на встречу теплу камина и тихому цокоту прялки. — Милибет, налей девочке чай, — сказала одна из хранительниц, не прекращая вязать. — Может, сразу сказать ей, чтобы шла домой? — буркнула Гриант. — Мы все равно не знаем ничего из того, что она не знает сама. — Сестра, это невежливо, — хмыкнула Петра. — Садись, девочка моя. Что тебя гложет?       Миллибет, молодая женщина в белом платке и красном платье из мешковины поставила передней чашку ароматного чая из редких трав и поспешила удалиться. Разговоры хранительниц — не для посторонних ушей. — К моему костру пришел странный проклятый. — Голый? — хихикнула Стровен. — К моему часто приходил один голый проклятый. Говорил: броня стесняет мои движения, детка. Такой мужчина…       Хранительницы засмеялись, смутив Шаналотту. — Прости нас, девочка, — сказала Петра. — Мы уже слишком стары и становимся несносными. В чем странность? — Я его знаю, но не могу вспомнить откуда. И он… мне показалось, что у него в душе живет нечто злое. Оно вырвалось и пыталось осквернить костер Хаосом. Оно назвало меня «глашатаем ложных надежд». — Это «оно» говорило иным голосом? Не тем, что был у проклятого?       Шаналотта кивнула. — Это «оно» говорило что-то еще? — Да. Оно… знало о том, что случится с Избранным. Что его удел — сгореть в Горниле. — Эхо Избранного? — предположила Стровен. — Тю, разума лишилась! — хмыкнула Петра. — Начиталась глупых теорий, старая. Думаю, этот парень просто сумасшедший пиромант, забывший свое прошлое. — Я так не думаю, — прошептала Вестник. — Я его знаю. Я его уже видела. Я уверенна. — Девочка, — обратилась Петра к Шаналотте. — Если он вернется — приведи его к нам. Мы посмотрим. Гадания на кофейной гуще только нервы тебе испортят, а хранительница всегда должна быть собранной и спокойной.       Шаналотта кивнула и встала из-за стола. Но, у самых дверей Петра вдруг окликнула ее. — Девочка! Будь осторожна. Избегай Хаоса. Поверь старой хранительнице, есть вещи куда хуже Тьмы и Бездны.       «Я знаю, — подумала Шаналотта, вспоминая белые глаза проклятого. — Я знаю»