Последний рывок

Майкл плохо помнил из-за охватившей его паники, как приехала скорая. Помнил только, что около домика прозвенели сирены, послышались чьи-то голоса, а потом в дом вошли санитары в халатах: ими оказались две представительницы женского пола. Строгие и молчаливые женщины недолго возились с лежащим на полу мужчиной – казалось, они вмиг забыли о чём-то другом, и потому Майк остался для них незамеченным. Они не спрашивали его ни о чём, лишь на мгновенье окинув взглядом, будто бы стараясь ещё раз убедиться, что вызов, действительно, было совершён им, а не умирающим пациентом. Смешно, но по другому Афтон и не думал, наблюдая за тем, как Генри быстро водрузили на носилки, а там и скрылись за дверью комнаты. Впрочем, мужчина был этому только рад, хоть и не совсем; беспокойство затмило его разум, и Афтон больше ни о чём не мог думать, кроме как о судьбе своего друга. Быстрым шагом, стараясь не сильно провоцировать боль в теле, он пересёк комнату, тут же остановившись у дивана, где уже какой день валялись неубранные вещи – если же и показываться сейчас людям в полной мере, то только с особой «конспирацией». Майк быстро натянул на себя толстовку, тут же накинув капюшон. Уже ничего более не соображая, Афтон, можно сказать, вжался в злополучную одёжку, и только уж потом решился сделать шаг на пути к двери. Майк чувствовал, что всё больше и больше начинает бояться. Он готов был молиться и просить о том, чтобы Генри выжил, целую вечность – он не мог представить даже в своих мыслях, чтобы Эмили так просто, можно сказать, по глупости, умер прямо у него на глазах. Просто оставил бы его одного со всеми загадками, которые до сих пор оставались неразрёшенными. Он не мог потерять свою последнюю надежду на разрешение всей этой запутанной истории – Майк волновался. Сильно, до непроизвольной дрожи во всём теле, стараясь не завыть в какой-то миг от пробирающей его боли – она так и не прошла, иногда возвращаясь совершенно не вовремя. В особенности, конечно, сейчас, когда мужчина постарался ускорить шаг – последствия от скупера так и не хотели его покидать. Афтон, стараясь двигаться медленно и осторожно, оказался вскоре на улице, прямо около кареты скорой помощи. Вжавшись поглубже в капюшон, стараясь хоть как-то прикрыть полусгнившее лицо со множеством пластырей, мужчина послушно открыл дверь, стараясь не оборачиваться к людям. По крайней мере, пока это не понадобится в полной мере, что могло произойти на вряд ли. По крайней мере, Майку это совсем не хотелось – ещё чего не хватало медицинской помощи и для него. Афтон не помнил, но точно знал, что какая-то болезнь очень похожа на его случай. Но только внешним видом. Поэтому, не было ничего удивительного в том, что Афтон непроизвольно дёрнулся, когда услышал за спинкой сиденья строгий женский голос. - Можете объяснить, как именно всё произошло, мистер? Майк глубоко вздохнул, стараясь сглотнуть несуществующую слюну – вспухший язык плохо функционировал, как и горло в целом. Хотелось пить, хоть и это было пока не сильно-то и разрешено, особенно со стороны самого Афтона. Где-то на подсознании он понимал, что будет только хуже. - Я говорил вам – я услышал выстрел. Пришел в комнату. Он уже был в таком состоянии. Я не делал этого сам, понятно? Афтон с омерзением сглотнул, стараясь подавить порыв кашля. Во рту снова засвербел отвратительный железный привкус, из-за чего Майк на короткий миг похолодел. Но постарался не подать и виду, быстро спрятав фиолетовые пальцы под толстовку, чувствуя на себе пристальный взгляд водителя. В голову в один миг полезли совершенно неуместные мысли, от которых мужчину передёрнуло – похоже, с его раскладом точно с полицией придётся поговорить. Хотя, он не брал пистолет. Он медленно окинул салон взглядом. - Скажите, с ним всё будет в порядке? Он подождал, пока мужчина в синей форме заведёт мотор, и только потом ещё раз повторил свой вопрос, понимая где-то на подсознании, что узнать ничего так и не получится. Где-то сзади слышалась возня санитаров, слышался компьютерный писк, и Майк в какой-то мере соображал, что они уже успели подключить нечто вроде счётчика пульса. Он даже захотел на какой-то миг обернуться и узнать, что же происходит с Генри, но не решился, вновь вспомнив уже, на этот раз, о себе. Слишком эгоистично, может, с его стороны, но Афтон уже не думал об этом, на какой-то миг бросив взгляд в зеркало дальнего вида – похоже, шрамы на лице уже не спасали никакие пластыри. По крайне мере, кожа вновь рвалась, словно на зло, на самом видном месте, вновь покрываясь новыми фиолетовыми синяками. Майк со вздохом постарался стянуть по краям капюшон, дёргая за шнурки – смешно, но по другому ничего больше не хотелось. Хотелось только сидеть, размышлять и молиться об успешной реабилитации. Прислушиваясь к говору людей за ним, с каким-то облегчением узнавая, что «пациент ещё жив», он напрягал все мозговые шестерёнки. Конечно, работала голова сейчас из рук вон плохо, и её больше обуревала сонливость, нежели какие-то мысли, но Майк изо всех сил старался держаться. Может поэтому только в дороге, когда они были уже совсем недалеко от больницы, он понял где-то на подсознании – Генри пытался покончить с собой. Эта мысль пронзила его голову в какой-то миг, и больше не собиралась покидать, словно бы устоявшийся кусочек паззла – найденный, и поставленный на место. Это была слишком жуткая догадка, но настолько противно складывающаяся, что Майк не мог с ней не согласиться. Пожилой мужчина, старый папин сотрудник, можно сказать, целенаправленно пытался это сделать, даже улучил для этого подходящее время; когда он оказался один в комнате, и сам Майк просто не мог подойти к нему из-за собственных проблем. Можно сказать, что Генри не ждал его, точно осознавая, что умрёт самостоятельно, в одиночестве. Афтона невольно передёрнуло - дверь закрыл, действительно, он же. Никто другой сделать этого просто не смог, особенно с таким раскладом дел - оставалось только удивляться, как защёлка вообще смогла так просто сломаться. Размышлять о своей силе Майк просто не хотел, даже шуточно. Это, действительно, было нечто из разряда удачно подвернувшегося чуда, хоть и очень запоздалого. Думать и о том, почему же мистер Эмили решил так просто расправиться с собой, тоже не пришлось - Афтон понимал и так, на какой-то миг, задремав в кресле кабинки. Особенно потому, что за неделю совместного проживания ему не раз приходилось слышать его ночные истерики по поводу Шарлотты. Они были не столь частыми и громкими, но Майк прекрасно представлял, как именно это происходит – нечто подобное он наблюдал и за отцом те десятки лет назад. И если в этом случае он прекрасно знал, что это было вызвано паническими атаками на нервной почве после смерти Лиззи, Кесси и мамы, подобное он приписывал и Генри. И, что уж тут говорить, Афтон их так и не забыл, боясь, что когда-нибудь это в полной мере передастся ему, если сейчас не передалось. Просто потому что понимал, что он, как и мистер Эмили, часто вспоминает постоянно именно своих родных, как он Чарли – эту девочку в зелёном свитерке и пушистыми каштановыми волосами. Иногда Майку казалось, что особую роль сыграл здесь и он сам, особенно после того, как он сказал, что его девочка жива. Жива, только заточена в роботическом теле Марионетки, которая, в свою очередь, была где-то в аттракционе. А что же с ней стало – было большим вопросом, особенно после того, как здание сгорело в ту ночь. Афтон непроизвольно заныл, стараясь справиться с проснувшимися воспоминаниями – вот так и поклянись самому себе найти отца, даже и не зная его примерного местоположения, а там и Шарлоттиного. Генри тоже этого не знал, постоянно виня себя в том, что не уследил за своей дочуркой в тот роковой вечер…. Похоже, теперь он, в какой-то степени, считал, что потерял теперь девочку безвозвратно, как Афтон-младший отца. Хотя, и тут были большие сомнения, которым последний уж очень хотел довериться. А потом, Майк очнулся от толчка. Машина затормозила, хоть мужчина и не помнил этого, полностью отдавшийся своим переживаниям и думам. Плохо, потому что пытался быстро выбраться из кабины, молясь на подсознании, чтобы ничто из конечностей не подвело его. Он плохо помнил и то, как санитары быстро повезли бледного Генри на каталке куда-то в глубины больничных коридоров – он побежал в тот миг на всех парах, совершенно забыв о том, что это может для него плохо закончиться. Ему хотелось только одного; чтобы это поскорее закончилось. Чтобы Генри был жив. Чтобы эта глупая история просто перестала существовать, словно тот же кошмар. Но Афтон почти сразу отстал. Голова отвратительно закружилась, и мужчина замедлил шаг, пытаясь отдышаться – в горле иголками колола разодранная оболочка, хотелось закашлять. Майк задыхался. Он чувствовал, как же неприятно в один миг зашатались белые стены, а сам он медленно останавливается, только бы немного опереться и дать утихнуть нарастающей слабости. Если же и постараться разобраться, то только в сознании, если можно так выразиться – по этому поводу был свой, непонятный даже ему самому, вопрос. Просто Афтон где-то на подсознании соображал, что если ещё раз проделает столь хороший кросс, то точно ляжет на землю не хуже, чем после Эннарда – уж очень сильно заболело где-то внутри. Денька два на восстановление точно не хватило, сколько Афтон себе этого не сулил. В тот миг он медленно прислонился спиной к стене, всеми силами стараясь не дать коленям подогнуться. Майк дышал медленно, вдыхая вновь и вновь, противно морщась от запаха йода и других лекарственных препаратов. Непослушные ноги вновь подкашивались, а от часто вдыхаемого воздуха Майку вновь казалось, что шея распухает и отекает, покрываясь всё больше трупными пятнами и здесь – было трудно дышать. Он даже невольно ощупал её, в какой-то миг, зашипев от колющей боли, только усиливающейся в его растерзанном теле. Казалось, что-то вновь перекрывало его дыхание, из-за чего мужчину даже немного мутило, но он постарался всеми силами не замечать. Он всеми силами старался в тот миг отдалиться от своих проблем – на кону стоит целая жизнь! И, что уж тут скрывать, где-то на подсознании бывший охранник начинал себя непроизвольно корить за то, что он так просто отлучился и позволил Генри остаться одному. Просто позволил ему нажать на курок и покончить с собой. Если бы он не сделал этого, то не стоял бы сейчас в больнице, и не размышлял о том, что друг может в любой момент так просто умереть. Не хотел, никак он не хотел, чтобы это произошло – конечно, в каком-то смысле его вины здесь и не было, но напуганный разум, всё равно, думал об обратном. Просто потому что по-другому мыслить просто не получалось. Или же, если не получалось, то просто не было сил; разум медленно отключался, казалось, продолжая работать отрывками. Майк плохо помнил и то, как он медленно натянул толстовку по самый нос, а там искусно постарался прикрыть лицо редкими волосами из-под капюшона. Он вновь затянул по бокам шнурки, словно бы это вообще могло его спасти, и только после этого решился, наконец-то, покинуть коридор своего пребывания – если оставаться здесь дольше, то Генри он, точно не найдёт. Это было понятно и так, без размышлений. Афтон молча побрёл в сторону операционных – по крайней мере, если верить табличкам на приевшихся белых стенах, то находились они не так уж и далеко. Правда, Майк не сильно сейчас пытался их читать, да и вообще искать что-либо по этому поводу; он знал эту больницу ещё с давних пор, и в этом не было ничего удивительного. Хотя, что уж тут говорить, Афтону очень бы хотелось сейчас вообще не иметь никакой памяти по этой поводу. Просто потому что столь обширные знания каждый раз оборачивались против него, словно бы на потеху его уцелевшим воспоминаниям…. ….Ведь он отлично помнит этот больничный коридор, практически ничем не изменившийся за все эти годы – единственное, что, может, отличало его, так это наличие новой краски и цвета. В остальном же всё было слишком уж мозолящим глаза, и оттого в какой-то мере отвратительным, словно на зло Майклу. Хотя, что тут говорить, вины не было здесь никакой что в учредителях, что в запутавшемся разуме мужчины. Он просто помнил дни, проведённые здесь – долгие и томительные, а оттого и мучительные. Тогда вместе с ним сидел здесь папа – высокий мужчина с тёмными волосами. Майкл плохо уже помнил, как проходили эти походы. Но одно знал точно – в основном, они сидели молчаливо, и никто из них даже и не пытался хоть как-то завязать разговор. Наверно просто потому что понимали, что никакие сейчас слова здесь не помогут, и надеяться придётся только на чудо, которое, в свою очередь, вполне могло ускользнуть из их рук, словно тростинка. Правда, в какие-то моменты папа, всё же, пытался хоть как-то поговорить, но на фоне всего случившегося это выглядело по-своему глупо и неказисто. Майкл это понимал. Понимал и Афтон-старший, с жутким спокойствием на бледном лице, оглядывая коридор. Потому что именно оттуда, из самой глубины, слышалось пиликанье аппарата жизнеобеспечения. И она оба знали, кто именно сейчас старается выжить с помощью врачей. Хоть и было понятно, что всё будет слишком нереально, и малой не сможет выжить, даже если очень захотеть…. В ушах зазвенело, отчего на короткий миг закружилась голова – где-то в глубине коридора громко хлопнула дверь. Афтон словно очнулся – внутри неприятно кольнуло, а в следующее мгновение мужчина с грохотом опустился на банкетку. Благо хоть эти скамеечки оказались рядом, действительно – не будь их, точно бы на полу растянулся, прямо перед операционными, словно по заказу. Майкл почувствовал, как закружилась голова, хоть и тут было непонятно, отчего же именно. Притом, в один миг очень захотелось завыть, а там и вовсе скрыться где-то в ближайшей подворотне, только бы воспоминания не лезли в его больную голову прямо сейчас. Но это было бесполезно; словно у них был свой собственный разум, картинки всё равно лезли в голову, хоть мужчина и старался изо всех сил их просто не замечать, хотя бы, сейчас. На какой-то короткий миг внутри заболело, и Афтон догадывался, что можно было бы инстинктивно изобразить нечто боли в этой области, но не получалось – просто не было сил. Он даже не знал, сколько времени он провёл в таком состоянии; счёт времени был просто потерян. Майк сидел, закрыв лицо руками, и всеми силами стараясь не реагировать на шум вокруг него. Просто ждал, когда его позовут - выйдут из ближайшей операционной, и скажут известия. Хорошие, или нет – он не знал, хоть и молился, чтобы всё сложилось так, как надо. Хотя, что тут скрывать, он чувствовал, что если они, всё-таки, приобретут грустный оттенок, он не сможет себе простить этого. Просто потому что понимал, что его действия, точно, здесь не помогут и не спасут никого, совсем как когда-то в детстве. Но у всего есть обратная сторона монеты - в каком-то смысле он соображал, что если Генри даже в машине ещё как-то подавал какие-то признаки жизни, то он точно не смог попасть в жизненно важные органы головы. Насколько он знал по фильмам и книгам, в такие секунды человек умирает мгновенно. То есть, он не смог, будто бы что-то… отвлекло его? Напугало? Но что именно? Афтон не знал, даже боясь предположить. Уж очень хотелось всё узнать непосредственно от Генри, и уже больше не строить никакие догадки. И, что тут говорить, в скором времени ему это удалось – сидя на банкетке, прикрывшись руками, он через какое-то время услышал около себя мужской солидный голос. Прямо перед ним, он прозвучал с неким беспокойством, словно бы ему трудно проговаривать следующие слова, или даже фамилию. Но Майк и не заметил, тут же среагировав больше на само появление, чем обращение. - Мистер Афтон?... - С ним всё в порядке?! – мужчина резко вскочил с лавочки. – Скажите, что всё хорошо, пожалуйста! - Успокойтесь, мистер, успокойтесь. – доктор, казалось, успокаивающе взмахнул руками перед разбушевавшимся Майклом. – С мистером Эмили всё хорошо, правда. - Он не умер? Он… он правда жив? – Афтон почувствовал, как голова закружилась от накатившего облегчения. - Жив и здоров, только отойти от операции должен, сами понимаете. – мужчина ободряюще похлопал его по плечу, от чего Майк непроизвольно зашипел. - Наркоз, все дела. Недельку у нас побудет, и тогда точно поправится. Доктор махнул рукой в сторону коридора. – Пройдёмте, поговорим получше. А там, если пациент придёт в себя, сможете и с ним. Вы ему кем приходитесь? Родственник? - Нет, что вы. Друг…. Майка передёрнуло на короткий миг от такого замечания, но вдаваться в подробности по поводу того, что ещё может придти в голову этому мужчине, больше не хотелось. Хотя, разговаривать тоже; Афтон с омерзением только больше вжался в капюшон, вновь спрятав руки в карманы. Но отвертеться уже было нельзя. Они тут же пошли по коридору, в одно мгновение, скрывшись в кабинете врача.

***

Генри отлично знал, что будет делать дальше – он видел это в своих планах с недавних пор, но настолько хорошо уже успел спланировать, что у мужчины больше не оставалось сомнений. Даже наоборот; его мозг обуревала радость, словно бы это простое развлечение. Обезумевший разум, казалось, играл с ним, всё больше и больше ударяя куда-то глубоко. Эмили не сомневался в какой-то мере, что это болит сердце, даже если здесь были больше моральная боль, а не физическая, хоть и то с возрастом стало проявляться. Как говорится, старость не в радость, хоть и Генри мог ещё поспорить. Но, и здесь, просто не было желания, кроме как вновь взглянуть на себя со стороны в зеркале, или в тех же газетных вырезках, и горько вздохнуть – если бы его милая Шарлотта была рядом с ним, ничего такого бы не случилось. Он это знал. Знал, и потому больше не размышлял о чём-то другом – ему казалось это невозможным. И дело было даже не в неутихающей скорби о погибшей дочке, а больше в том, что спустя столько лет он, действительно, изменился. Майк видел только его внешнюю оболочку, которую он ему всё это время искусно представлял, словно в том же театре, как в закусочной. И если тогда он играл роль весёлого зайчика, или медведя, то в этот раз всё было куда серьезней; мистер Эмили старался изо всех сил не показывать Майклу, как изменились его взгляды. Каким он стал человеком, и что стало в его жизни большим смыслом, чем простое существование. Потому что его главным воздыханием до сих пор оставалась милая девочка с пушистыми волосами и карими глазками - Шарлотта. Та девочка, что на протяжении всех тридцати лет являлась ему во снах, будто бы тот же плод запутавшегося разума. И, не стоит скрывать, что именно его запутанный мозг исказил дочку где-то на подсознании, превращая её в нечто вроде мечты, которая уже не имела своей человеческой сущности. Но Эмили не понимал этого, словно бы специально стараясь не замечать, что его собственное безумие вырывается наружу, отравляя и создавая что-то то, чего следовало больше избегать, нежели любить. Но Генри никого не слушал – ни себя, ни людей, ни Майкла. Хотя, что уж тут скрывать, последнему он даже и не пытался ничего рассказывать, потому что отлично знал, что тот ничего просто так не оставит. Генри всё больше сходил с ума, сам того не осознавая. Мужчина не хотел её терять, даже если это и было похоже больше на кошмар, чем обычные сны. Он видел дочку. Она звала его с собой, куда-то туда, где они вдвоём будут счастливы. Она никогда не говорила, в чём же будет заключаться их счастье, но Генри слепо верил, что оно будет заключаться в том, что они будут вместе, как и раньше. Он не задумывался до сегодняшнего дня, как именно он сможет воплотить это желание, которое он больше приписывал Шарлотте, но никак не себе. Он, казалось, и не пытался соображать по-другому, всё ещё слепо считая, что таким образом принесёт счастье и себе и девочке, уже больше не осознавая, что идёт на самоубийство. В тот день он больше не размышлял, как всё пройдёт – он просто был готов. Он просто знал, что отступать больше нельзя, иначе нечто разрушит его милую мечту, которую он протяжении стольких лет лелеял у себя в голове. Он просто выжидал момента, словно тот же вор. Только, в этом случае, он крал свою жизнь, а не чужую – необдуманно, сладко и весело. Хоть и свою, но крал по повелению маленькой девочки, искажённой своими же желаниями – он даже не думал о том, что приписывает ей то, чего бы она ни в коем случае не захотела. В тот день пистолет он нашёл быстро, даже и не особо затрудняясь в его поисках – так уж получилось, что пожилой мужчина держал его у себя дома, приобретя в эти же годы, словно бы соображал, что когда-нибудь он ему понадобится именно для такого незамысловатого дела. Он хотел, чтобы всё произошло быстро и практически безболезненно; самая хорошая и милая смерть, которую только можно себе представить. По крайней мере, он даже и не думал о том, чтобы сделать это обычной верёвкой на шее, или же тем же ножом, как его старый друг – казалось больно долгим, да и не хотелось тянуть. И, в какой-то степени, он боялся ещё того, что напугается боли, и это заставит его забыть о таком простом плане. И, что тут скрывать, что-то внутри него молило не делать этого, словно оставшийся кусочек здравомыслия. Но он не слушал. Хотелось поскорее к Шарлотте. Хотелось закончить этот кошмар. Хотелось просто умереть. Уйти, и не возвращаться. Он дождался того момента, когда Майк уйдёт в ванную – он с сожалением взглянул в тот миг на мужчину, где-то на подсознании понимая, что ему придётся его покинуть. Не сказать, что Генри хотел с ним расстаться так просто; здесь больше играли роль те воспоминания, которые возникали у него каждый раз, как он видел Майка. Ведь, как там говорят – яблочко от яблоньки, так ведь? Похоже, именно так говорят в народе, особенно когда хотят сказать нечто неприятное о родстве человека. Хотя, что тут скрывать, мистер Эмили видел в нём Уильяма только внешне – внутренне это был совсем другой человек, хоть манера общения и многие словечки были очень похожи на старого друга. Это был другой человек просто потому, что он хотел помочь и всеми силами старался воссоздать семью заново, в отличие от Уильяма, который сломался так же, как и Генри, хоть они оба того не понимали. Не понимал до сих пор Эмили - конечно, в каком-то смысле это пугало, заставляло быть осторожным, хоть и не совсем. И, что уж тут скрывать, Генри, в тот миг подумав о Майкле, на какой-то миг задержался: что же будет с ним? Как он будет жить дальше, особенно после, так называемого, Эннарда? Он прекрасно знал, что произошло с этим некогда маленьким мальчиком – он видел, в каком состоянии он пришёл в тот вечер. Именно Генри помог Майку тогда добраться до кровати, а не упасть где-то на пороге. Пожилой мужчина невольно вздрогнул от воспоминаний, чувствуя, как ему на короткий миг стало страшно; неужто убивая себя, он становится убийцей не только своего тела, но и Майкла? Кто же ему ещё поможет найти отца, что он будет делать дальше?... Кто вообще поможет ему в этом плане, если не слащавый доктор из психушки, суливший ему выздоровление от всякого «бреда», который таковым не является? Эмили на какой-то миг задумался, медленно опуская пистолет; всё это было неправильным. Всё это было слишком странным, словно бы тот же кошмар. Абсурдно, непонятно, и уж больно смешно. Казалось, на какой-то короткий миг голос здравомыслия смог пересилить его безумную скорбь. Но он был, действительно, коротким, потому что Эмили непроизвольно мотнул головой, стараясь сконцентрироваться и отключить вновь сознание – неужто он решится так просто отказаться от такого счастья? Какое сладкое и приятное было в следующую секунду проснувшееся заново безумие, когда он вновь подумал о том, что это вскоре должно всё закончиться. О, как же ему было в тот миг сладостно только от одной мысли, хоть он до сих пор не пытался до конца понять, что же им движет. Уж больно хотелось сказать что-нибудь о внутреннем засевшем бесёнке, но Генри и не пытался – он обязательно поможет Майку, когда доберётся до Туда. Он не оставит его ни за что, будет помогать. Майк не будет один. Он попросит Шарлотту помочь её старому другу. Она не откажет ему, ни за что. Лицо Генри исказилось в улыбке. Он ликовал. - Жди, доченька, я скоро… Мужчина больше не раздумывал. Боязнь была, она сковывала ему движения и заставляла задрожать, но Эмили даже и не заметил, медленно поднимая пистолет на первоначальную позицию – он знал, что сейчас произойдёт. Представление будет, что ни на есть, самым грандиозным; будет кровь, будет мимолётная боль и горячая пуля где-то в голове. Крови будет много; наверно, он будет в ней лежать на полу. Может, она останется на стенах. Пуля пробьёт череп, больно засев в самый мозг. Пуля, то, что убьёт его мгновенно. Убьёт, и больше никогда не вернёт к жизни. Генри почувствовал, как дуло прикоснулось к виску, а он сам быстро зажмурился. Сейчас всё закончится. Сейчас он уйдёт и больше никогда не вернётся. Он заснёт навечно, и уж, точно, не оживёт мертвецом, как его старый друг в костюме золотого кролика. По крайней мере потому, что он убил Шарлотту, именно этот проклятый ушастый. Он, в отличие от Эмили, заслуживает этого. А Генри, в свою очередь, заслуживает смерти. А может, и нет. Мужчина не мог вздохнуть от проснувшегося страха, как только услышал прямо у себя над ухом этот знакомый, но такой строгий и правильный голосок. Тот голосок, что никак не был похож на то, что он видел в своих слепых снах. Генри не узнал своего крика, безмолвно вырвавшегося из горла…. - Папочка, не надо! Остановись, пожалуйста! - Шарлотта?... Произошёл выстрел. Генри от неожиданности даже и не заметил, как палец нажал на курок, рука дёрнулась в сторону, а он сам в следующую секунду почувствовал жгучую боль в районе виска. Похоже, в тот миг хлынула кровь из свежей раны – Эмили не знал, чувствуя только, что сознание покидает его, а он сам падает на пол, уже больше не в силах сделать что-то ещё. Мужчина с рассеченным виском уже не помнил, что было дальше….