Последний рывок

Его била дрожь. Смутный, непонятный страх разрывал его изнутри, заставляя всё больше и больше бояться. Он даже не мог до конца понять, что именно вызвало у него такие чувства и ощущения, но и размышлять не собирался – ужас блокировал хоть какие-то мысли. Он не знал, и не хотел этого знать, жадно хватая губами воздух. Маслянистыми от крови губами, тут же пересохшими от часто вдыхаемых порций живительного импульса. Он чувствовал и то, как всё больше внутри него перекручиваются насаженные на металл внутренности. Как они сворачиваются и тошнотворно пульсируют потом по всему телу болезненными волнами, от которой в горле уже давно зародился склизкий комок, перекрывающий хоть какое-то дыхание. Как вырывается горькая кровь, тут же струйками появившаяся из искривлённого рта, навеки застывшего для него в безмолвном мучительном выкрике. Он отчаянно попробовал позвать на помощь, словно на сработанном инстинкте. Он закричал настолько громко, насколько могло позволить разорванное, можно сказать, сгнившее горло. То, что представляло из себя кошмарную смесь проводов, крови и плоти. Но он не смог, осознавая где-то на подсознании, что не способен – сколько ни пытайся, но твоего плача никто не услышит. Но даже это забывается, отчего он в отчаянии позволяет себе испустить крик. Из гортани вырывается до жути знакомый повреждённый всхлип, и это заставляет его тут же замолкнуть, будто бы это вернуло его в настоящее…. А может, это просто сон? Один большой и жуткий кошмар, так сильно терзающий его бренный разум?....Уильям сквозь сон сжал ладонь. Он почувствовал её шероховатость. Он почувствовал и то, как его пальцы медленно и без опасений сложились в этом незамысловатом движении. Ощутил он и другую руку, как только он попытался сделать это же с левой. Он даже не мог понять, для чего же именно – для собственного внушения, успокоения, или же от сработанного внутри него отчаяния, которое заработало с новой силой в его сломанном теле? Уильям не знал. Не знал, боясь сделать даже намёк на резкое движение, будто именно оно сейчас разрушит его милую мечту – не вовремя подвернувшийся штырь внутри костюма, который и выведет его вновь в реальность, куда-то в этот проклятый аттракцион. А, может, и он сам уже был сном где-то внутри его застрявшей души, а сам он до сих пор находится в той комнате?... Он не знал, вновь попытавшись сжать сквозь сон кулаки. Он не мог уже отрицать того, что испугался. Что отчаяние вновь пробудилось внутри его изломанного тела. Пальцы послушно согнулись. Да, здесь не было никаких сомнений – что правая, что левая, были человеческими, тёплыми ладонями. То, что он жаждал почувствовать столь долгое время. Живые, совершенно не похожие на что-то механическое, заржавевшее и не гнувшееся по его повелению. Такое сковывающее и больное, отчего хочется только одного – чтобы это закончилось. Закончилось немедленно. Сейчас же. Но, значит ли это, что это, действительно, закончилось? Он – человек вновь?... Уильям резко распахнул глаза, до сих пор не пытаясь до конца это понять. Просто потому что это было слишком недосягаемой правдой, на которую он уже и не надеялся спустя столько лет. Недосягаемой, но такой желанной по его велению. Желанной, а оттого и пробуждающее отчаяние, отчего Афтон в тот миг и решил осмотреться. Он ожидал всего, что только можно себе представить – чёрную бездну, зарево огня, холод и мрак – ему было всё равно. Он был готов ко всему в тот миг, только бы не оказаться в следующую короткую секунду в костюме. Только бы он не проснулся в самое последнее мгновенье его подвернувшегося счастья, которое он, буквально, ощутил у себя в ладонях. Его рот мученически скривился только от одной мысли об этом…. Уильям огляделся, до сих пор не понимая, что происходит. Он был насторожен и удивлён. Это была его комната. Спальня в их старом доме, где всё и происходило те годы назад – он был удивлён тому, что вообще смог хоть что-то вспомнить в этом незамысловатом убранстве. В таком милом и чистом, отчего на душе у мужчины стало тут же спокойно. Он даже не мог поверить этому нежданному чувству, которое так неожиданно воцарилось где-то в районе груди – оно было таким живым и приятным, что Афтон даже улыбнулся на какой-то миг. Неумело, вымученно от того, что уже давно отвык от такого простого дела, его уголки губ немного приподнялись. Он усмехнулся. Засмеялся. Болезненными хриплыми вздохами, практически не похожими на обычный человеческий смех, но ему этого было достаточно. Он не верил, но пытался изо всех сил, совсем как несколько лет назад. Уильям приподнял руки. Мужчина осторожно, до сих пор боясь какой-либо осечки, совсем как внутри костюма, медленно коснулся головы. Осторожно, дабы не наткнуться в очередной раз на металлическое сломанное ухо – а он уж и не мог предположить, что его там, действительно, больше не существует - прикоснулся к макушке. Впрочем, может, именно из-за этого не ушедшего воспоминания он невольно вздрогнул, когда его пальцы прикоснулись к чему-то мягкому. Не твёрдому, не холодному и потрескавшемуся, а мягкому и шелковистому. Это были волосы. Его собственные волосы, которые он тут же начал перебирать пальцами, до сих пор не понимая даже в первую секунду, что именно он ощупывает – мозг попросту отказывался работать в сложившейся перед ним ситуации. Он не знал даже, как следует на это реагировать. Мысли застыли в его голове, мужчина, казалось, в каком-то зародившемся безумии сейчас ощупывал такую знакомую частичку его потерянного человеческого облика – он даже не помнил, какими они у него были. Если он не ошибается сам, то… тёмными с проседью? Прямыми? Он не мог сказать это однозначно, на какой-то миг, отдавшись своим собственным ощущениям. И не только ощущениям. Он опустил взгляд вниз, даже и не зная, что именно ожидать ему и здесь – тоже, своего рода, одна большая лотерея, которая вполне может оборваться прямо перед ним в любой момент. Только вот, сейчас это было очень реалистично и не похоже на те сны, которые его постоянно преследовали те тридцать лет. Костюма на нём не было. Он был одет в обычную рубашку и брюки, даже, похоже, очень знакомые по своему виду – ему даже показалось, что столь интересное сочетание он уже видел, и может даже, числилось в его любимых домашних вещах. Он не мог этого утверждать, сколько бы он не пытался; многие воспоминания были бесследно стёрты из его человеческой памяти, и Уильям даже не пытался в тот миг вспомнить этот незамысловатый момент, ощупав на какой-то миг и эту часть возвращённого облика. На ощупь рубашка была мягкой – похоже, фланель - на вид клетчатой, с какой-то странной помесью цветов. Но, точно, не железной и заплесневелой. Мужчина поражённо окинул взглядом руки, вновь сжал ладони в кулаки. Уильям ощупал лицо – нос, впалые щёки, даже смутно знакомую на ощупь щетину. Усмехнулся тому, что даже этот атрибут вернулся к нему, будто бы насмехаясь и так уже над увядшей внешностью, хотя и здесь, эта эмоция была очень хилой. Он просто не верил, и только на какой-то миг облегчённо усмехнулся – болезненно и тихо, до сих пор, по привычке, боясь говорить громко из-за повреждённых голосовых связок. - Может, это был, действительно, просто затянувшийся бред?... Уильям замолк. Огляделся. Он, на какой-то миг, даже задержал дыхание, испуганно оглядевшись по сторонам в поисках источника этого вопроса, пока не засмеялся себе под нос. А он даже и забыл, как именно должен звучать его голос. Приглушенный, хриплый и очень искажённый говор, который он буквально выдавливал из себя, находясь внутри Спрингтрапа, превратился в чистый глубокий баритон. Тот знакомый мужской тембр, который он практически уже забыл за эти долгие и мучительные годы. Он засмеялся. Засмеялся громко, больше не сдерживая ни себя не нахлынувшие эмоции – хрипло вздохнув, чувствуя, как внутри него нечто очень быстро застучало, отдаваясь горячими волнами по всему телу. Похоже, жар ударил и глубоко в голову, в самый мозг. И, может, это было в какой-то мере даже болезненно и неприятно, но Афтон даже и не заметил – он ликовал. Он даже захотел на какой-то миг ущипнуть себя, дабы доказать своему напуганному разуму, что всё действительно закончилось, и тот самый пожар в аттракционе освободил его, но не смог. Даже по предлогом того, что всё эти тридцать лет и все смерти и его убийства – это один сплошной сон. Потому что, что уж тут скрывать, он очень боялся на подсознании, что одно неловкое движение с его стороны заставит разрушаться этой маленькой реальности. Он не хочет, чтобы это произошло. Просто не хочет, потому что он не выдержит вновь той жизни, что перед ним откроется – он достаточно настрадался эти года. Он вдоволь осознал, что чувствовали те невинные детки, погибшие от его рук. Его душа просто не выдержит такого удара, и он тем более – она будет продолжать жить, в то время, как его разум отключится полностью и человек внутри него разрушится. Безвозвратно. Медленно и мучительно, совсем как его разлагающееся тело в потайной комнате. Потому только он движется в тот миг медленно и очень осторожно, совсем как в том же костюме. Словно бы боясь самого себя разбудить и дать зрению и чувствам восстановиться где-то снаружи его разума. Он поднялся с кровати. - Где же Майкл?... Уильям проговорил эти слова в тот миг, казалось, на сработанном автомате. Они были совсем маленькими, да и вопрос был коротким, но Афтон не мог его не задать, даже если, на данный момент, его единственным собеседником была пустота. Просто чувствовал где-то отдалённо, будто на том же подсознании, как внутри него пробуждается нечто вроде беспокойства. Похоже, в тот миг он почувствовал вновь прилив дивной живительной силы – если он не ошибается, то люди так о сердце говорят. Ведь именно оно, насколько Уильям помнил сам, могло болеть и сопереживать, грустить и кричать, совсем как его носитель. И сейчас оно, действительно, сопереживало – где-то внутри мужчины тихо стало биться отчаянное пожелание повидаться с сыном. Увидеть его, обнять, приложить его вихрастую голову к груди. Просто почувствовать и осознать, что он тоже здесь. Просто удовлетворить пробудившийся отцовский инстинкт, который так неожиданно колыхнулся где-то глубоко внутри. В какой-то мере Афтон понимал, что если эта тихая и милая встреча вообще произойдёт, то он точно не сможет сдержаться – его сердце уже давно начинало подавать нечто вроде сигнала в уставший мозг, а на глазах то и дело наворачивались слёзы. Но Уильям даже и не попытался дать им пролиться – он их ещё прибережёт для лучших времён. Конечно, если они вообще настанут в этой отведённой для него реальности, где он, наконец-то, обретёт долгожданный покой. Уильям, тихо переступая ногами по деревянному полу, вышел из спальни. Прислушиваясь к звукам с улицы, к тихому ветру где-то за окном, он даже не мог сказать точно, какое сейчас время года. Впрочем, находясь все эти годы в отведённом для него гробу, он не мог сказать это даже при желании, только догадываясь по ощущениям, которые он очень плохо воспринимал. Да что там воспринимал! Их не было. Только холод, боль, да пробирающая дрожь от холодных железок – Уильяма передёрнуло, из-за чего ему даже показалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Воспоминания играли с ним на данный момент очень злую шутку. Он боялся от этого только больше, что милое виденье в его глазах развалится на куски, будто то же зеркало на осколки. Афтон даже усмехнулся на короткий миг от такого сравнения, хоть и очень хрипло; было, всё-таки, здесь нечто философское. Или же, если не философское, то очень замысловатое и, в какой-то мере, даже больное. Впрочем, ему ли не знать. Он осмотрелся. Уильям удивился в тот миг тому, что помнит до сих пор обустройство их дома. Что помнит просто эти длинные коридоры с рыжими обоями, эти сумерки, оттеняемые маленькими лампами где-то на стенах – даже сейчас они придавали уют и ту тёплую и милую обстановку, которую Афтон даже и не надеялся больше никогда застать. Он даже сейчас не решился перечислять в своей голове все те моменты, из-за которых он больше бы никогда не смог вернуться в беззаботное прошлое. Куда-то туда, где была Мэри, Майки, Лиззи и Кесс – его жена, его дети. Но, даже сейчас, проходя сквозь эти безмолвные коридоры, ему чудилось, что всё вернулось. Что его семья вновь с ним – нечто тёплое и живое, казалось, заполняло пустоту в его душе. И он не мог сейчас это отрицать, словно был убеждён в этом безвозвратно. - Майки?... Его голос прозвучал очень тихо. Он дрожал только от одного осознания, что он дома. Только от одной мысли, что он скоро увидит его. Просто от одного понимания, что всё это было просто обычным сном. Или же, если не сном, то сейчас произошло то, чего он так ждал – освобождение. Он плохо помнил, где комната сына; Уильям осознал это в тот же миг, как только попытался продвинуться вглубь по коридору. Мужчина невольно усмехнулся про себя за такую оплошность – похоже, всё-таки, кое-что он да позабыл в этом месте за столько лет, даже если это было очень запоминаемо и понятно. Особенно сейчас, когда нужно было быстро оказаться там, где, как он сам считал, будет в большей безопасности. Главное увидеть Майкла… Главное побыть хоть минутку с ним и успокоиться. Просто дать себе понять полностью, что всё закончилось. Что он человек. Он пошёл по коридору наугад – Афтон даже и не мог по нормальному из-за стёршихся воспоминаний предположить, куда же направиться, то и дело, задавая себе вопросы. Они были короткими и очень быстро забывающимися, из-за чего мужчина тут же отбрасывал их, продолжая искать. Он осматривался по сторонам, вглядывался в безмолвные проходы слева и справа, считал зачем-то повороты, словно в том же бутафорском лабиринте, но не мог и предположить, где находится в следующий миг. Он даже на какую-то секунду испугался, не понимая, что же происходит – ему казалось, что коридоры в его глазах искажаются, перерастая в большую бездну нескончаемого потока. Они кружились в его глазах, заманивали и скручивались. Стены, казалось, тоже сжимались, словно бы подыгрывая страху Афтона, который тут же стал нарастать. Уильям остановился в недоумении. Всё это неправильно. Что-то не так. Этого не должно быть, он знает это. Он непроизвольно вытянул руки – осторожно, по привычке стараясь не дать механизмам захлопнуться в очередной раз – и постарался коснуться ладонями ближайшей стены. Медленно, стараясь не дать самому себе упасть от неожиданно разыгравшегося воображения, пошел прямо вдоль стены, тихо и настороженно перебирая по ковру ногами. От неожиданно нахлынувшего на него беспокойства Уильяму показалось даже, что его колени могут в любой момент подогнуться от какого-то резкого движения. И поэтому именно сейчас он даже не пытался бежать дальше, как ему хотелось по началу – его руки дрожали. - Мэри? - Уильям беспомощно воззрился в воцарившиеся сумерки. Он похолодел, боясь, казалось, отпустить свою последнюю надежду на спасение. Его ладони отчаянно попытались схватиться за тот же висящий на стене торшер, но не смогли, болезненно опустившись. В голову Афтона стало проскальзывать отвратительное чувство дежавю. Ведь он уже где-то видел это и знает, что должно произойти дальше, как дважды два. Только вот… Нет, это не может быть правдой, не может! - Лиззи? Кессиди! – он огляделся, чувствуя, как бешено заколотилось сердце от сработавшего в один миг адреналина. - Ма-а-айк! Уильям сам не заметил, как из его перекошенного рта вырвался крик. Его сердце бешено заколотилось, в один миг, дав волнам притупившегося страха вырваться наружу – мужчина шумно попытался вдохнуть воздуха, но не смог от охватившей паники. В голове зашумело, словно бы в дуэт проснувшимся чувствам и воспоминаниям, и Афтон почувствовал, как сильно начало сжиматься горло, словно он задыхался от недостатка кислорода, в тот миг, как он рванул по коридору в темноту…. Уильям бежал быстро, боясь остановиться и дать себе оглянуться назад. Просто потому что спиной чувствовал чей-то взгляд. Или же, по крайней мере, чьё-то присутствие, которое он не мог не заметить. И тот человек, который был около него какую-то секунду назад, отнюдь не желал ему радости и того успокоения, которого он так жаждал и лелеял всё то время, проведённое в этом маленьком мирке. Уж Уильям это знал, всеми силами молясь, чтобы его колени не решились его подвести – его человеческие ноги, которые, по крайней мере, не могут остановиться из-за того, что какая-то деталь вновь замкнулась…. Он сжал кулаки, боясь даже попробовать передохнуть. - Мистер Афтон! - Не подходи ко мне, уйди, прошу! Он беспомощно закрыл лицо руками, боясь даже взглянуть. Его рот скривился от болезненной волны изнутри его сломанного тела. Он глубоко задышал, боясь, что дыхание собьётся. Он задыхался. - Уильям, подожди!... - Уйди, не надо! Пожалуйста! Афтон не слушал, стараясь зажать руками уши. Он зажмурился, убегая от знакомого детского голоска, казалось, по инерции. Он даже не мог предположить, где он сейчас. И в этом не было нужды в тот момент, когда он в отчаянии осознавал одну простую вещь, которую он всеми силами всё это время старался откладывать на дальнюю полочку своего разума. Осознавал, но до сих пор верил в последних силах, что всё образумится и некто свыше сжалится над ним. Только вот, здесь было одно маленькое «но». Страшный грех убийства не желал его отпускать, сколько он не молил. Сколько он не хотел этого где-то на подсознании, но так и не попытался замолить его по-настоящему…. Сколько он не бежал сейчас от своей страшной и мучительной судьбы. Он даже сам не понял, что же произошло с ним в следующую секунду – только почувствовал, как его ноги, так легко управляемые его человеческим телом, неожиданно и резко провалились, казалось, нарушив какую-то оболочку, называемую «полом». А за ними, само собой, упал, с громким криком, куда-то в глубокую черноту, и сам Уильям, будто он, в одно мгновенье, и вовсе переместился из этих душных коридоров в другой мир. Мир мрака и холода, который тут же стал для Афтона жутким и слишком болезненным – колючие иголочки мороза, казалось, впились ему в кожу, не давая и вздохнуть. Он даже не мог сообразить, где именно они его окружили – холод обволакивал его всего изнутри и снаружи, в одно мгновенье, заставивший мужчину вновь задыхаться. Афтон беспомощно попытался закричать вновь, но не смог, чувствуя, что мороз просочился куда-то в глотку, тут же заблокировав сбивчивое дыхание. Притом, в какой-то мере его сознание неожиданно стало, будто бы, отключаться. Нет-нет, он не терял сознание, как могло показаться на первый взгляд. Он не впал в, своего рода, кому, где тут же проваливаются без возврата – он знал это, в какой-то мере даже радуясь. Но это было напускное чувство, и, скорее даже, для успокоения его метающейся в страхе души. Души, которая тут же начала пульсировать в его слабом теле наравне с сердцем, и тут же болеть настолько знакомо и ощутимо, что Афтон непроизвольно завыл. Это только сон. Он даже не знал, сколько же времени он провёл в этой густой черноте. Он пытался пошевелиться, оглянуться, подать хоть какой-то знак своему желанному спасителю, но не смог, чувствуя, что больше не способен совладеть своим собственным телом, как с самого начала. Его конечности медленно отнимались. Его тело, казалось, ничего не весило, но это даже ухудшало создавшееся положение. Ухудшало в самую ужасную и болезненную сторону просто потому, что он прекрасно чувствовал, что же происходило с его телом в следующие секунды. Это так знакомо, что хочется разорвать самого себя на кусочки… Тугие белые верёвки охватывают всё тёмное пространство перед его глазами. Кажется, что они нарастают с каждой секундой, что в количествах, что в масштабах – они становятся длиннее и крепче, прежде чем Афтон понимает одну простую мысль. Ту мысль, которая была слишком уж ясна для простой думы: верёвки медленно впиваются в его кожу на руках и ногах. Он чувствует это совсем неощутимо, и даже непонятно где-то на подсознании, но прекрасно знает, потому что и эти ощущения слишком знакомые. Ведь он даже здесь знает, что будет дальше. Афтон не удивляется тому, что по его щекам горячими струйками прокатились слёзы. Он мученически скривился. Крепкие верёвки врезались в кожу ещё глубже, медленно, казалось, рассекая её. Она, кажется, распухает под гнётом железных пут, тут же разрываясь, словно и не настоящая. Он не мог этого сказать, ориентируясь только на сработавшие в одно мгновенье ощущения – такие резкие и жгучие, отчего он вновь попробовал закричать. Закричать настолько громко, чтобы его, всё-таки, смогли найти, хоть это и было невозможно. Да и кто сможет услышать тебя в своём кошмаре, даже если твои руки вновь в крови новой жертвы. Только вот, на этот раз ты становишься этой самой жертвой. Некой марионеткой…. Погодите. Марионетка? Уильям медленно поднимает глаза, не в силах что-то сказать ещё в ответ на обрушившиеся на него мучения. Он не пытается больше кричать, понимая, что это не получится сделать. Он просто всматривается, изо всех сил стараясь сфокусировать расплывающееся зрение, так подводящее его уже через несколько секунд после нарастающей боли. Которое начинало медленно угасать против его же воли, сколько он не молил самого себя держаться. Он был готов просить об этом вечно, но не мог, чувствуя, что его силы иссякают. Уильям вырывается вновь и вновь, погружаясь раз за разом в забытье, но так и не оставаясь здесь до конца – он чувствует и понимает прекрасно, что сейчас всё исчезнет. Исчезнет, потому что так желает тот, кто стоит сейчас прямо перед ним… Он видит её в последний миг, перед тем, как полностью отключиться. Он даже не всматривается, всем своим существом чувствуя неопределённый страх перед этим невысоким силуэтом, тут же возникшим прямо перед ним. Но он настолько знакомый и в то же время успокаивающий, что Афтон непроизвольно вглядывается куда-то вперёд, только бы ещё раз увидеть виновницу его мучений. Та, что возвращает его душу обратно в железный плен. Просто потому что Шарлотта прямо перед ним – аккуратная и правильная. Строгая и сострадающая. Молчаливая. Её облик надолго отпечатывается в голове у мужчины. Кажется, эту внешность он никогда и не забывал. Не сказать, что здесь большую роль играл именно тот же Генри, кому она приходилась дочерью. Просто это было невозможно на фоне всего произошедшего. Особенно конечно на фоне его отчаянных попыток умереть так просто. Может, именно из-за этого отчаянного желания на данный момент, он и не молчит, стараясь израсходовать последние оставшиеся силы. Он хрипло дышит, боясь сорвать голос. Уильям срывается на шепот. - Почему?... Да, всего один вопрос. Всего одно слово, которое он не мог не задать. Который мучил его все эти годы и который так и оставался неразрешённым, даже спустя столько разговоров с Шарлоттой. Хотя, что тут скрывать, он ей и не давал ответить на него так просто, ослеплённый горем и отчаянием. Просто не давал, потому что ненавидел её в какой-то мере за все те муки, что он перенёс. Но, разве ему корчить на данный момент из себя героя, когда он уже давно мёртв, став, как и дети, жертвой свалившихся событий? Просто став тем побежденным злодеем, как и в любой сказке со счастливым концом? Только вот, став счастливым отнюдь не для него…. Шарлотта, похоже, и понимает его мотивы – она отвечает не сразу. Даже нет. Она и не собирается отвечать, рассматривая своего пленника вновь и вновь. Кажется, она сама уже в какой-то мере не могла сообразить так просто, что же происходит. Её карие глазки окидывают Уильяма вновь и вновь, в то время как мужчина замечает, что по её бледным щекам катятся слёзы. Обычные, светлые струйки, из-за которых её личико, на какой-то миг, искажается в подступающем приступе. Уильям вздрагивает. Она… плачет? Чувствуя своё могущество перед ним, поверженным убийцей, она решается прямо сейчас расплакаться? Разве это она хочет показать ему в этот раз, а не просто позлорадствовать над ним, как, казалось ему самому? Афтон не понимает. Его мысли путаются в тот миг в догадках, хоть он и не может здраво рассуждать, чувствуя, что его время идёт на секунды. Разум отключается. Его душа вновь заключается в ненавистные железные оковы. Отключается медленно и тихо в тот миг, когда он слышит последние слова – тихие, кроткие, заглушаемые нарастающим девичьим плачем. Таким знакомым и кротким, что Афтон в первую секунду чувствует, как больно пульсирует проткнутое пружинами сердце…. - Помоги мне!... Уильям не понимает. Да и как тут можно понять это в сложившейся ситуации? Если кому и молить о помощи, то это ему, а не ей у своего убийцы. Сил на то, чтобы прокричать в ответ этот простое утверждение, не остаётся. Разум полностью переходит в реальность. Приевшуюся. Страшную. Ненавистную. Уильям проваливается в черноту. Время вернуться. Время восстать заново.

* * *

Он непроизвольно вздрагивает всем телом, не понимая до конца, что же только что произошло. Из горла вырывается некое подобие крика, из-за которого сгнившее горло, кажется, только пуще начинает болеть. Правда, сказать однозначно это было нельзя, сколько Уильям в тот миг не пытался – он просто почувствовал, как в одно мгновенье стало больно. Он никогда не ощущал раньше столь болезненного пробуждения, как сейчас. Он даже не мог определить, что же именно с ним произошло; чувствуя, как в его истерзанное тело вновь впились металлические детали, Афтон непроизвольно захрипел, всеми силами давая прорезаться голосу. Всеми силами напрягая разорванные связки, не обращая внимания на то, как знакомая режущая боль вновь проходит по всему его металлическому телу. Он должен встать. Тело дрожит. Болезненная агония просачивается сквозь каждую частичку железного костюма, отчего Уильям долгие секунды не пытается хоть как-то успокоиться. Если бы он мог, то уже давно закричал в полную силу. Закричал бы от боли, проснувшегося страха и осознания реальности. От одной мысли о том, что он опять в этом теле. Это был просто сон. Он вернулся. Этого не должно было произойти. Пальцы вновь сгибаются с огромным трудом. Кажется, суставы вновь заржавели. И если при первом своём пробуждении они были в таком состоянии из-за выступившей крови, то сейчас это была отнюдь не она – даже сквозь этот железный панцирь на руках он чувствовал нечто вроде чёрной пепельной крошки. Копоти, которая вновь проделала хорошую работу против его сломанного тела. Как иронично же это выглядит, будто всё в первый раз. Будто бы детишки вновь пытаются сотворить для него какую-то пакость, хоть это и было с их стороны почти неосознанно. Больше это похоже уже не наказание, а простую глупую шутку, от которой только повеселиться остаётся, а не удовлетворённо посмотреть на своего врага. Просто чтобы в очередной раз посмеяться над ним и его беспомощностью в этом костюме. Ха. Это смешно. Уильям горько усмехается, пытаясь отчаянно открыть глаза – железные веки совершенно не хотят слушаться его, словно бы, и здесь заржавели от копоти в пожаре. Ему даже хочется на какой-то миг помочь себе в этом плане руками; он непроизвольно старается пошевелить ими, хоть немного приподнять хотя бы одну из них. Приподнять, и просто, хотя бы, убедиться в том, что они в порядке и беспокоиться за них не следует. Просто попробовать пошевелить пальцами и размять их, дать волю движениям заржавевшим конечностям. Афтон урывками, словно в слепом безумии, напрягает проткнутые мышцы. Стоп. Уильям холодеет внутренне на короткий миг, пока он пытается нащупать хоть что-то своей левой ладонью. Он чувствует, как внутри него натягивается каждая оставшаяся жилочка. Рука. Почему он не чувствует своей левой руки?... Что происходит, почему?! Он должен осмотреться. Пальцы медленно обхватывают нечто острое, прямо под его рукой. Правая ладонь обхватывает острый край камней и разрушенной плитки аттракциона – он не видит, но чувствует, что это именно она. Металл глухо постукивает по материалу, рука медленно движется в создавшейся каменной крошке, пока он не осознаёт где-то отдалённо, на подсознании, что не может встать. Почему? Уильям не понимает. На какой-то миг его даже обуревает вновь паника, но сил даже на это чувство не хватает – слабость охватывает его всё больше, хоть он и упорно старается не останавливаться. Глаза не желают до сих пор открываться из-за заржавевших частей, тело плохо поддаётся. Мужчина пытается заставить двигаться, на этот раз, ногам, которые и здесь были слишком слабыми. Были заржавевшими, негнущимися и больно тяжёлыми, отчего Афтону даже кажется, что он и их не чувствует, совсем как ту же левую руку. Но он понимает прекрасно, что на деле всё по-другому, и нужно просто постараться хоть как-то успокоиться, если он хочет выбраться отсюда. Только вот, разум не желает его слушаться – ни сам Уильям, ни костюм не желает так просто подчиниться простым истинам. Притом, какие вообще здесь могут быть истины, если он вновь вернулся, и смерть отвернулась от него? Афтон не знал. Не знал, но отчаянно попытался встать в очередной раз. Правая рука слабо схватилось за нечто, что всё это время прижимало его к закопченному полу и обвалившимся балкам. Ноги медленно приподнялись. Уильям напрягся, и тут же рывком ударил по препятствию, что удерживало его сейчас столь долго в таком положении. Он пробил завал. Ему показалось, что аттракцион сотрясся от громкого удара каменной плиты. Ему почудилось и то, что он выпал на какой-то миг из реальности, уже больше не в силах так просто справиться со свалившимися на его голову всякими «заботами». А было их, если посмотреть, довольно много. Даже больше, чем он мог себе предположить на первый взгляд. И от этого лучше никак не становилось. Даже наоборот. Уильям хрипло взвыл на короткий миг, открыв с трудом глаза, на мгновенье, ослепнув от яркого света. Он осмотрелся. Если бы только он мог сейчас это сделать, то точно бы мученически скривился – он даже попытался, но тут же дёрнулся от знакомой боли в районе рта. Его челюсть была всё ещё открыта, пробитая железными деталями, и он на это практически никак не отреагировал, только больше понимая, что пытаться что-то с ней сделать не имеет смысла. Почувствовал он и то, что его тело сковано и всё то, что он какие-то минуты назад считал навсегда потерянными, вернулись к нему – заржавевшие суставы, перекрученные внутренности на железных деталях и пластмассе, боль…. Он глухо зарычал, выдавливая нечто вроде выкрика из повреждённой глотки. Взвыл, пытаясь, казалось, позвать на помощь, но опомнился. Это не поможет. Никто не придёт. Он опустил глаза. Костюм на нём был не таким, каким он запомнился Уильяму за эти годы – зеленый заплесневелый металл изменился. Приобретя больше тёмный цвет от осевшей копоти и огня, он был во многих местах потрескавшийся и осевший. Афтон даже дёрнулся, когда неожиданно осознал, что многие его части были безвозвратно утрачены, или же, просто сожжены в пожаре. Он это понял потому, что многие края у утраченных частей были оплавлены и, казалось даже, изуродованы от жаркого пожарища – почерневшие подпаленные детали образовали страшные трещины, сквозные дыры с вкраплениями плоти и покореженного эндо-скелета. Последнее даже больше теперь было открыто внешнему миру, чем сам костюм – Уильям с омерзением дёрнулся, только взглянув на свой торс по бокам. Ладно бы это были просто железяки, вывернутые и изломанные переплавкой высоких температур, но нет. Афтон почувствовал, как его выворачивает от одного вида иссушенных и сгнивших внутренностей, так и нанизанных, как он сам и предполагал, на части эндо-скелета. Повреждённых и красных частей тела. Афтон почувствовал, как же сильно в один миг у него закружилась голова. - Боже…. Уильям тихо взмолился, не в силах больше рассматривать себя самого. Особенно, конечно, когда он медленно и осознанно попытался схватиться руками за голову по старой человеческой привычке. Только от одного осознания того, как именно он теперь выглядит и как именно его изуродовал пожар в аттракционе, становилось только хуже и так уже сломленному разуму. И Уильям не сомневался даже, что, на этот раз, уж точно, сломленному навсегда – душа внутри отчаянно забилась. Забилась тогда, когда он краем глаза увидел свою левую руку. Афтон вскричал, не в силах сдержаться от нахлынувшего страха – её не было. Да, левой ладони руки костюма, а заодно и его собственной, больше не было. Оплавленный каркас, сгоревший зелёный пластик и оборванные провода. Он вновь и вновь окидывал их взглядом, до сих пор не веря этому. Не веря, что осталось только то, что способно было, разве что, только напомнить о существовании руки в районе локтевого сустава. Потому что единственным, что вообще могло служить ему хоть какой-то опорой и помощью, оставалась именно оплавленная кость эндо-скелета.... Уильям искажённо взревел, больше не в силах поделать что-то ещё. Просто не в силах больше рассматривать и пытаться дать себе успокоиться – это было невозможно. Мужчина отчаянно задрожал. Задрожал, и даже попытался вновь закричать, пока не заметил рядом с собой чьё-то присутствие. Он замолк. Прислушался. Он постарался даже тише осматриваться и двигаться, боясь, что любой скрип костюма выдаст его. Да, Уильям не мог сказать этого точно, но ему уже довольно продолжительное время чудились чьи-то голоса. Он даже не мог сказать, как именно они звучали. Он не мог и определить, кому они могли бы принадлежать и о чём они говорят, но понимал, что это точно не внутренние реплики. Что это не какие-то там слова, которые вновь нашептывают ему прямо в голове, и так уже приевшиеся ему самому настолько, что даже не было сил обращать внимания. Он постарался заглушить внутренние мысли и прислушаться вновь. Это были люди. Знакомые ему по репликам и характеру общения – молодые, уже давно приевшиеся и здесь, только позабытые за всеми «заботами». Да, ему потребовалось всего-то какие-то секунды, чтобы понять по громким изречениям незваных гостей, кем именно они являлись. И, что уж тут говорить, легче от этого никак не становилось, особенно от одной мысли о том, что хвалёный паренёк-директор решил вернуться. Уильям медленно и тихо приподнялся, стараясь не выдать себя раньше времени – ему совсем не хотелось причинять какой-то там вред этим людям, но и пройти невидимкой он тоже не сможет. А значит, придётся вспомнить свою старую ненавистную практику. Ту практику, которую он так и не забыл, вновь и вновь применяя для отчаянной обороны. Он встал на ноги, пытаясь удержать равновесие единственной рукой, не прекращая немного дрожать от накатившей слабости, но тут же исчезнувшей только от одной мысли о том, что ему нужно бежать отсюда. Бежать, пока есть силы. Даже если люди совсем рядом. Просто надо скрыться и переждать где-нибудь всё это. Потому что он вернулся. Потому что он, как в каком-то глупом фильме, всегда возвращается. Только вот, зачем? Вопрос остаётся открытым. И Уильям не мог ответить на него, сколько не пытался. Сколько не хотел обсудить это даже с Шарлоттой… Он кинулся за ближайший поворот, даже и не подозревая, что через какие-то минуты он сюда вернётся. Игра началась.