Последний рывок

Погода испортилась очень быстро. Небо стало серым и непримечательным – смешанное сизыми разводами, покрытое рваными краями чёрных туч со стороны города, оно простиралось на всё необъятное пространство. Где-то вдалеке, за деревьями, шумели машины. Уильям не мог сказать этого точно, и даже попытаться сам в этом убедиться, но где-то на подсознании точно понимал, что не ошибается. Были ли это возрождающиеся воспоминания, или, может, интуиция, так внезапно сработавшая в мертвом разуме - сказать было трудно. Впрочем, он и не размышлял на этот счёт, больше сопоставляя факты, нежели их появление в голове. Незнакомые, даже какие-то искажённые, но настолько манящие, что мужчина невольно удивился – будто мотылька на огонь его, мертвеца, тянет куда-то поближе к живому миру. К людям и городу…. Это смешно. Он поднял голову. Осторожно, боясь навязчивого и знакомого щелчка механизма, чувствуя, как шейные позвонки костюма с трудом повинуются ему – заржавели. Пожар сделал своё дело наилучшим образом. Но он старается не замечать, окидывая безмолвное небо вновь и вновь. Разглядывая и стараясь вспомнить этот странный, но такой знакомый вид. Ему казалось, что небосвод над ним совсем рядом, стоит только протянуть руку и коснуться этих рваных краёв туч – слишком странные и непонятные желания, которые так отчаянно вырывались в следующую секунду из изломанного тела. Из разума, который был заперт долгие годы и, наконец-то, вновь разблокировал старые воспоминания. - Небо… Уильям поражённо вглядывается в черноту горизонта. Глаза плохо воспринимали пространство, невольно искажая его в роботическом сознании – серые, чёрные краски смешивались воедино, но Афтон всё равно смог разглядеть непримечательные и маленькие детали. Белые барашки, синие волны, перекаты от сильного ветра где-то очень высоко над землёй… Небо похоже на бездонный океан оттенков, хоть он и не сразу это понимает, поражённый этим неожиданным сравнением. - Значит, именно так оно и выглядит? Это самое небо? Вопрос безмолвен так же, как и пространство над головой. Но ему этого достаточно для того, чтобы почувствовать некое удовлетворение. Некую радость от того, что это человеческое воспоминание вновь с ним, а не где-то глубоко в подсознании. Так было странно и неожиданно ему понять, что он вновь увидел эти тихие просторы. Кажется, даже будучи человеком он никогда этого не понимал так просто, хоть и видел его каждый день. Смех, вырывающийся из разодранного горла, слишком тих, но ему этого достаточно. Уильяму смешно только от одной мысли о том, что он практически забыл всё это. Причин настолько много, что и в голове не укладывается, многие минуты кажутся и вовсе чем-то недосягаемым. Хотя мыслить и рассуждать много на этот счёт тоже не получается – многое всё равно оставалось для него забытым. Слишком просто. Глаза соскальзывают на дорогу. Она почти не видна за деревьями, но Уильям до сих пор слышит, как проезжают машины. Он не может сейчас и представить, как именно это выглядит, тихо переступая ногами по земле, стараясь повернуться. Это трудно. Похоже, суставы и вовсе отказываются работать от копоти – диву только остаётся даваться, как он вообще добрался досюда. Списывать это на чудо не сильно хотелось, но было похоже. Правда, всё равно, не сильно выдающееся. Ну, ничего. Если он доберётся в ближайшее время до города, то сможет хоть как-то исправить столь бедственное положение – вот это и будет из разряда его собственной магии. И если это не починка того же костюма, то, хотя бы, простая смазка суставов. Конечно, быстро это не получится сделать, особенно при его нынешнем состоянии, но попытаться стоит. Он невольно скосил глаза на своё левую руку - не факт, что он сможет и её восстановить так просто, особенно без подходящих деталей, но нужно обязательно попробовать. Любой ценой, любым способом, но он должен добраться до того места, где воспоминания и желания могли бы воплотиться. Конечно, не без его помощи, но, хотя бы, не придётся волноваться о том, что нужно ещё дойти до него и размышлять по поводу наличия инструментов для себя. И не только для себя. Да, желания слишком сильно и настолько просто, что он полностью на какой-то миг забывает про все другие проблемы – нечто из разряда того же чуда, если не простой глупости. Правда, что уж тут скрывать, он всё равно пугается. Особенно конечно только от одного осознания того, что он мог забыть дорогу. До своей мастерской. До родного дома, где всё и началось в этой запутанной истории. - Нет. Я не мог. Не мог! Уильям говорит слишком тихо. Связки напрягаются, но из глотки вырывается только что-то наподобие хрипа. Немедленно. Ему срочно нужно добраться. В ближайшее время, пока ещё он уверен в своих силах. Не факт, конечно, что там вообще могло ещё хоть что-то остаться из его инструментов, но какая-то слепая надежда до сих пор сопутствовала. Мужчина медленно окинул взглядом безмолвное небо. Попытался и вздохнуть, наполнить разодранные лёгкие, но тут же опомнился – не получится. Не в его силах. Он горько усмехнулся. Если Афтон сам не ошибался, то чёрные края рваной ваты ничего хорошего точно не предвещали – по крайне мере, мелким дождиком он, точно, не обойдётся, а пробираться сквозь деревья и грязь на своих железных двух то ещё удовольствие. Но на фоне произошедшего это кажется ему сейчас каплей в море. Конечно, суставы и железные механизмы заржавеют только больше, тело плохо будет поддаваться, но совсем скоро это должно закончиться. «Должно» - ключевое слово. Но слишком недосягаемое для него. Уильям тихо вздохнул, после чего осторожно, будто бы боясь повредить и так уже закопченную и потрескавшуюся оболочку, поправил на своём левом плече безвольно покоящуюся Марионетку. Оплавленные останки руки придерживают её от случайного падения. Чёрную обугленную куклу в белой маске, в которой ещё тихими обрывками теплилась жизнь маленькой девочки…. Или же, по крайней мере, он надеялся на это. Спрингтрап ринулся к дороге.

* * *

В аттракционе слишком тихо. Он не вслушивается и не пытается это понять должным образом, только проходя по безмолвным коридорам. Афтон старается не замечать, отчаянно пытаясь хоть немного успокоиться. Да, так странно и непонятно ему было на данный момент вообще этим заниматься, но сломленный разум не желает думать иначе. Особенно, конечно, на фоне случившегося – у него не было никаких идей, что же делать дальше. Всё было как в первый раз. Он даже не мог охарактеризовать, что же именно напоминало ему это время, но соображал, что не иначе, как состояние – он был так же напуган. Так же расстроен, отчаян во всех смыслах. У него даже не было сил соображать почему. Это было очевидно. Настолько, что мужчине хотелось если не скрыться в той же тьме, то просто взывать о помощи вновь и вновь. Даже если он понимал, что ему никто не поможет. Ни люди, ни даже Шарлотта, никто. И студенты уж точно – вспоминая внезапную стачку с этими, своего рода, детишками, Афтон невольно усмехнулся. Конечно, с ними ничего случится, и они рано или поздно придут в себя и убегут отсюда с криками и визгами об «ожившем аниматронике», но ему уже не будет до этого никакого дела. Слишком знакомый пройденный этап. Даже очень. Ему ли не знать с его практикой. А вот он вновь один, наедине сам с собой. Наедине со своим роботическим разумом и железным телом. Наедине со сломленным разумом и воспоминаниями о себе настоящем. Тем, кем он был до того, как вновь вернулся сюда. Уильям невольно сжимает уцелевшую ладонь в кулак, чувствуя, как безмолвное раздражение пронзает мёртвый мозг. Проклятье. Это всё не так. Он должен был умереть. Должен! Это не то, чего он ожидал от пожара! Если бы он только мог, он бы закричал. Спрингтрап медленно, стараясь не делать резких движений, прислонился спиной к закопченной стене. Ноги не желали так просто его держать, кажется, всё больше заклинивая. Или, может, ему так казалось? Он не знал, на какой-то миг прикрыв глаза – силы истончались с каждой секундой, совсем как и его уверенность. Уильям булькающее зарычал. Тупая боль вновь пронизывает в районе голосовых связок, хоть он и не пытается так просто это заметить. Слишком трудно признать то, чего ты так не хотел вновь ощутить. «Помоги мне!..» Стоп. Он дёрнулся, на какой-то миг забыв обо всём. - Чт-что?... Вопрос слишком короткий и тихий, так же, как и голосок, так неожиданно прозвучавший в воздухе. Так странно было ему сейчас так просто отреагировать на подобное, особенно в порыве мыслей, но Уильям даже не пытается сообразить это ещё раз. Он был удивлён. Или же, по крайней мере, он очень надеялся на то, что ещё способен выразить такую простую эмоцию на фоне произошедшего, если не просто гнев и отчаяние. Конечно, это смешно и непонятно, но он и не думает. Он даже не понимает, что именно произошло, но словно на сработанном автомате, прислушивается. Кажется, даже мысли в его голове застыли, подстрекаемые неожиданным возгласом. Он попытался приподняться, напрягая уже давно проткнутые мышцы. Пытается помочь в этом плане и руками, но это всё не работает, особенно когда понимает, что с левой до сих пор ещё ничего не решено. Только сейчас он понимает, насколько же трудно управляться без этой конечности. «Помоги!...» Только на миг он пытается понять, кто же именно просит о помощи, пока неожиданно воспоминания не просачиваются в его голову. Настолько непонятно и быстро это происходило, что Афтон даже удивляется на какой-то миг. Особенно конечно только от одного осознания, что все эти слова из глубины завалов звучат слишком знакомо. Конечно же, он знает и прекрасно понимает, кому именно принадлежат эти слова и этот тихий девичий голос. Шарлотта. Афтон попытался прислушаться вновь, будто бы поджидая, когда старая знакомая вновь подаст голос. Он даже не понимает, почему именно сейчас он решился так просто отреагировать. Особенно, конечно, на фоне случившегося. Уильям даже не сомневается, в какой-то степени, что прошения души слишком странны и даже, по-своему, детски – разве он не говорил, что смешно просить помощи у своего собственного убийцы? Разве не сама Чарли какие-то минуты назад, будто бы вновь совершая уже давно приевшуюся месть, возвратила его обратно в этот железный плен? Ведь он помнит это. И, что тут скрывать, от этого становилось ничуть не лучше. Конечно, это можно было списать на потрясения самой девочки, а не только его собственные. Всё же, Шарлотта тоже была человеком. Была так же, как и он сам, но осталась здесь. По его же вине. Но она просит о помощи. Кажется, будто она сама уже отчаялась так же, как и он сам. Глупо было размышлять так именно об этом маленьком человечке, но Афтон в какой-то степени начинает если не понимать её, то сочувствовать. Слишком неожиданно и непонятно даже для него самого, но все мысли улетучиваются, как только он услышал тихий голосок вновь. Хотя бы однажды он должен нарушить свои порядки. Что ещё остаётся делать, если надежда на освобождение теперь окончательно убита в нём и корчить из себя всемогущего больше не выйдет? «Помоги!...» Он глубоко и горько вздыхает. Если бы только он мог, он наверняка бы позволил себе заплакать. Но это не работает – сколько не пытайся, а именно этой эмоции он не сможет добиться, как и любой мертвец. Даже если душа внутри тебя отчаянно дрожит. Мысли слишком медленно перетекают в его голове, но он чувствует, как незримые думы всё больше ударяют его набатом по вискам и внутренним желаниям. Он действительно отчаялся. Была надежда, да пропала из его рук, совсем как в каком-то глупом кино. Это уже не смешно. Он медленно хватается за стену единственной рукой, стараясь хоть немного сдержать равновесие – ноги не слушаются, покрытые бурой ржавчиной. Если бы он только мог, он бы точно задохнулся от этого отчаянного движения - это слишком трудно. Трудно пытаться сейчас взаимодействовать с этой железной оболочкой зная так много. Всё действительно напоминало ему сейчас первый раз. Первое пробуждение и тот неповторимый страх, который он тогда ощутил. «Помоги мне!...» - Почему ты просишь меня об этом?... Афтон чувствует, как надломившийся гнев вырывается потихоньку откуда-то изнутри. - Зачем ты сейчас пытаешься просить о помощи? Зачем?! Хриплый рёв кажется слишком осязаемым, отчего Уильям еле подавляет огонь сухости где-то в горле – если сейчас и пытаться как-то завести разговор со своей жертвой, то только достойно держась. Он не позволит ей пока показать, насколько он сейчас боится сам. Ведь он прекрасно знает, на что она способна. Это глупо. Настолько глупо сейчас быть храбрым, когда история приняла настолько жестокий оборот. - Просто прекрати это, Шарлотта. Пожалуйста!... «Помоги мне!...» Ответ слишком ожидаем, но ему этого достаточно. Он обесиленно задрожал, чувствуя, как этот возглас вновь возвращает всё на круги своя – настраиваемая оболочка, будто бы специально созданная им самим для маскировки, распадается на куски. Он не замечает этого сам, чувствуя только, как тупая боль просачивается куда-то глубоко в сердце. Или же, проще говоря, в саму душу, отчего Спрингтрап неопределенно взвыл. Зачем. Зачем только она это делает? С какой целью, неужели она до сих пор верит в доброго человека внутри этого тела? Неужели она до сих пор считает, что внутри него ещё хоть что-то осталось от прошлого него?... Но это так глупо!... Он действительно поражен этой несломленной девичьей уверенностью. Удивлён тому, насколько эта маленькая беззащитная душа чиста, словно бы она никогда не чувствовала того горя, что пережила. Ну неужели её не сломили эти годы и заточение в Марионетке, как его самого? Или же, если и сломили, то на что она тогда вообще надеется, пытаясь достучаться до его души? Он не понимает. Это кажется ему слишком странным и очень легкомысленным. Но тогда почему он, пересиливая заржавевшие конечности, идёт к предполагаемому месту захоронения?... Уильям продвигается медленно, урывками – ноги отказываются так просто сгибаться в коленях и лодыжках. С таким раскладом железные ступни очень тихо упираются в пол, из-за чего кажется, что он и вовсе не двигается. Или же, по крайней мере, практически не соприкасаются. Но, если посмотреть, то это даже к лучшему. По крайней мере, никто снаружи ничего не услышит, а для вырубленных студентов он останется не больше, чем простая галлюцинация, как те же фантомы. Фантомы. Погодите,… а что же случилось с ними? Уильям с трудом поворачивает голову, пытаясь оглядеться. Конечно, безмолвные коридоры сейчас никак не похожи на те сплетения, что он запомнил до пожара, но он невольно пытается сопоставить их. Вспомнить и воспроизвести в реальности локации и любимые местечки детишек, которые так любили резвиться в стенах этого аттракциона. Да, они все были здесь, прямо с ним – скрываясь от людских глаз, так же, как и он, исчезая с приходом утра, они жили, мыслили и думали, как живые. В принципе, сравнение здесь излишне, ведь так оно и было. Так странно ему сейчас понимать то, что в отличие от прошлого, они были для него, проживая в аттракционе, не чем-то вроде тех жертв, над которыми можно измываться и дальше, а нечто вроде товарищей по разуму. Тихих беззащитных душ в образе размытых аниматроников в сознании человека. Маленьких деток, за которыми он следил и боялся всё это время. Слишком странно и даже, в какой-то мере, непонятно для него самого прямо сейчас, но так правдиво – он следил за ними, пытался общаться, медленно узнавая их прошлое, когда они ещё были из плоти и крови. И, что тут скрывать, в такие моменты он, если не ненавидел себя, то всё больше понимал, насколько всё было неправильно. И насколько он ошибся в очередной раз несколько десятков лет назад. Он прислушивается, стараясь выловить в наступившей тишине хоть что-то, что смогло бы напомнить ему существование этих маленьких деток. Если он сам не ошибается, то чаще всего он слышал смех – тоненький, слишком похожий на какое-то очень старое воспоминание тридцатилетней давности. Он даже не мог охарактеризовать, что именно он слышал тогда, но точно знал, что это происходило в годы уже после инцидента, когда детишки уже были заточены. Смешно, что он вообще сейчас об этом вспомнил, но Уильям и не думал, только ещё больше вслушиваясь. Просто потому что он не слышит знакомого движения. Он не верит тому, что призраки могли так просто, как и он с Шарлоттой, быть где-то под завалами здания – они не материальны, в отличие от них. Но, раз он не слышит их, то не значит ли это, что хотя бы они освободились? Уильям невольно чувствует, как нечто внутри него загорается мелким лучиком надежды. Мыслить по-другому просто не выходит хотя бы потому, что столь простая мысль кажется ему в тот миг очень лёгкой и вполне себе выполнимой. И особенно из-за того, что он понимает, что может именно пожар смог им помочь уйти отсюда. Конечно, если это вообще смогло сработать на фоне случившегося. Но, даже так, он был бы рад этому. - Ведь ты же сама это понимаешь, Чарли. Уильям медленно, стараясь не упасть в каменную крошку от резких движений, опускается прямо перед завалом. Рука работает с большим трудом, не давая так просто согнуться пальцам, но Афтону этого достаточно, чтобы попробовать отодвинуть обломки кафеля и плит. Оплавленная кость левой конечности поддевает мелкие детали и камешки. - Может, тебе и хочется помучить меня дальше, но своих друзей, насколько я знаю, ты любишь. – Уильям прищурился. - А значит, и детишкам дашь освободиться должным образом, так ведь? Ответа не следует, но ему и не надо. Все эти вопросы заданы скорее из-за собственного самоутверждения, нежели какого-то желания поговорить. Потому что, что уж тут скрывать, разговаривать Спрингтрапу с Шарлоттой вовсе не хочется, даже под предлогом того, что она единственная осталась рядом с ним. Всё-таки, не так ли было все эти годы? Всё равно, это им обоим ничего так и не дало, сколько не размышлять на этот счёт. Он замолчал, начиная разгребать завал. Он даже не мог предположить, сколько времени прошло, полностью погружённый в столь незамысловатый процесс. В какой-то миг Афтон быстро окидывал взглядом безмолвный коридор, стараясь прислушаться к нарастающему гудению улицы за стенами разрушенного аттракциона. Он не сильно пытается сконцентрировать на этом внимание, но прекрасно осознаёт, что день вступает в силу. Он смутно слышит сквозь разрушенные стены пение птиц, дуновение ветра и морозный хлад. Последнее, кажется, и вовсе не покидало это место, будто устоявшийся атрибут. Но ему как-то всё равно, пока он пытается различить вместе с поисками девочки и приближение незваных гостей. Он ведь прекрасно знал и то, что сгоревшее здание находится не так далеко от дороги, а значит и самого города. По крайней мере, Афтон очень надеялся, что последнее является всё тем же Харрикейном, а не другим населённым пунктом. Всё-таки, он не знал, куда его привезли и как именно его вытащили из комнаты – воспоминания были блёклыми, неясными отрывками. Да, слишком много вопросов, и так мало ответов. Это всё кажется слишком странным. Уильям невольно усмехается. А потом, он находит её – она оказалась в предполагаемом им самим месте, не так далеко от знакомого ему коридора. В принципе, именно там, где и был сам. Марионетка лежит чёрным обугленным силуэтом, припорошённая каменной крошкой и осколками. Афтон даже не сразу смог её узнать, в какой-то мере удивлённый и напуганный столь ужасным состоянием роботического тела. Да уж, по сравнению с ним самим старая знакомая, его мучительница, была в намного худшем состоянии. Диву только оставалось даваться, как именно сожительница Марионетки вообще ещё была способна находиться внутри этой оболочки. Он осторожно, боясь повредить чёрную ткань, попытался вытащить куклу из-под досок и плит. Тихо и тщательно, придерживая её костью левой руки, смахнул правой чёрных мотыльков сажи и копоти с маски, пытаясь если не очистить полностью то, хотя бы, просто придать ей более ухоженный вид. Но, что скрывать, это не работало должным образом, как хотелось бы. И без размышления было понятно, что без вмешательства инструментов здесь точно не обойтись – Марионетка была повреждена. Он не мог понять, было ли в этом плане сама система аниматроника, или, может, только сама оболочка с полу сгоревшими конечностями, но точно осознавал, что в таком состоянии ей точно не выбраться отсюда. Или, может, именно это она и пыталась всё это время донести?... Уильям невольно покачал головой – хорошее же время она для сотрудничества выбрала, ничего не скажешь. Хотя, что уж тут скрывать, помощь Шарлотте действительно нужна. Это было понятно сразу, без каких-либо больших размышлений. Он даже недолго думал, почему она решилась попросить помощи именно у него – действительно, девичьи воспоминания о папином друге-механике слишком сильны. И, что уж тут скрывать, в какой-то мере Уильям даже был польщён таким доверием, но совсем не рад. Она буквально пытается ему довериться, всеми силами показывая если не плод для сожаления, то что-то вроде ещё одной тростинки, за которую Афтон может ухватиться во всей этой истории. Что-то вроде выбора, который она ставит перед ним, главным злодеем этой игры со смертью. Или же, того же жалкого шанса, который так неожиданно выскользнул из его рук. Не значит ли это, что она, таким образом, старается вызвать у него хоть капельку прежней доброты к девочке? Разбудить в нём прошлого человека? Он не знает. Ему даже становится невыносимо только от одной мысли, что всё это вообще происходит. На душе становится слишком противно, отчего хочется неопределённо взвыть и броситься куда-то туда, где он сможет укрыться от этой странной ситуации. Но, увы, как бы он не пытался сейчас это сделать, бежать некуда. И бросить девочку на произвол судьбы так же невозможно. Странно и совершенно неподобающе его совершенно сломленному разуму, но он чувствует, что точно не сможет её оставить. Это напоминает ему многое, и он не может это не признать. Спрингтрап медленно и осторожно вытаскивает Марионетку полностью, тут же немного оттряхивая на ходу от пыли и копоти. Слыша тихое шуршание ткани, тихое постукивание веток где-то по разломанной крыше аттракциона, он только на миг взглянул в тёмный коридор – ему до сих пор казалось, что за ним наблюдают. Галлюцинации во смерти, будь они не ладны. - Я соберу тебя обратно, Шарлотта. – Уильям тихо прижимает обгоревшую куклу, тут же укладывая её на своём плече. - Раз я не смог сделать этого со своими детьми, то, значит, сделаю с тобой. Слова слишком хриплы и несвязны, но он и не замечает, осторожно стараясь принять вертикальное положение – колени заклинивает. Но он предпочитает не думать об этом, пытаясь отключить хотя бы на миг все эмоции, а заодно и всё вместе взятое, что могло бы ему сейчас помешать. Уильям, крадучись пробравшись к заднему выходу аттракциона, покидает завалы разрушенного здания. Он знал, что будет делать дальше.