Последний рывок

Майк вернулся только под вечер. Генри не мог сказать этого точно, только где-то отдалённо слыша, как тот тихонько прикрывает дверь, а там и неспешно проходит сквозь комнату, виртуозно переходя на цыпочках по полу. Шаги были неразборчивыми и вялыми. Сквозь подобие сна пожилой мужчина смог разобрать совсем немного. Впрочем, он и не сильно интересовался, сохраняя довольно безразличное спокойствие. Не сказать, что оно было полностью напускным, но просто так выдавать настоящие эмоции было последним делом, которое Генри пока не собирался осуществлять. Человек на диване только на короткий миг заставил себя медленно приподнять веки, дабы убедиться в своих догадках – за косяком промелькнул силуэт, тут же скрывшись. Где-то совсем недалеко, выжидающе протянув какую-то минуту, послышалась возня, а там и шуршание бумаги. В какой-то мере, Генри не сомневался, что обладатель этих звуков решился вновь убедиться в крепком сне мужчины, чтобы лишний раз не беспокоиться на этот счёт. Дедовская тактика. Эмили невольно прищурился; на стене, в свете лампочки из соседней комнаты, мужчина смог распознать сгорбившуюся тень. Вытянутая и худощавая, с подобием спутанных вихров на голове. Знакомая, и уж больно понятная. Двигалась она так же вяло и осторожно, будто боясь какой-то осечки. Майк. Точно он. Здесь больше не было никаких сомнений. Генри вымученно вздохнул, но приподняться с дивана так и не решился. Не сказать, что он хотел оставить наглые выходки этого человека без внимания, но и как-то выдать себя тоже не было желания. Казалось, что именно взаимодействие с его стороны способно нарушить нечто вроде его собственного барьера после того самого разговора. Эмили не чувствовал особой вины за свои слова в той больнице, но где-то на подсознании, медленно и лениво, начинала пробиваться некая иголочка совести. Правда, настолько маленькая и непримечательная, что Генри старался её заглушать каждый раз, только она вновь зарождалась в сломленном разуме. Происходило это не столь часто, но явно, чтобы каждый раз напомнить себе, кем он стал на самом деле. Кем он стал для самого себя и на какую именно глубину смог опуститься за эти годы. Он не скрывал – он не собирался и никак не хотел лезть в чужие дела. Тем более, он не хотел вновь ввязываться в те интриги, которые так глубоко засели в его мозг, возвращаясь к нему вновь и вновь. Он не мог сказать точно, как именно это происходило, чувствуя только нарастающую тревогу каждый раз. Да, было слишком много сделано, переделано и сказано. Было множество мыслей и страха. И, не стоит скрывать, что он понимал, что не сможет этого выдержать ещё раз так просто, а уж тем более помочь должным образом – он не тот человек, который сможет побороться за звание того самого доброго волшебника, совсем как в сказке. Он – простой смертный. Простой пожилой мужчина, который не способен себя заставить подчинить призраков прошлого в прямом смысле. Особенно помочь в этом плане Майклу. Генри понимал, что Майк в нём видит гения. Видит в нём того, кто мог бы разрешить все проблемы и помочь во всех возникших вопросах. Ну, или, хотя бы, мог когда-то. К последнему утверждению пожилой мужчина склонялся даже больше, осознавая, что это даже лучше подводит к возможной правде, если не обычное безразличие к этому прямолинейному парню в его глазах. Бывшего ребёнка, когда-то бродившего по улочкам Харрикейна. Обычного пацана в порванных брюках и с ободранными коленками. С тёмными вихрами и многочисленными синяками от уличных драк и лазания по заброшенным зданиям за городом, на пустыре. Иногда даже складывалось впечатление, что он и вовсе не появляется дома, всего отдавая себя в эти странные увлечения. Помнил Генри и то, что Уильям пытался всеми силами отучить мальчика от этих странных и сомнительных прогулок. «Fredbear’s Family Diner» была новым увлечением. Новым местом, куда он водил сынишку настолько часто, что он запомнился всем, без исключения. Эмили отлично помнил всё на этот счёт – и отношение Майкла к механическим зверюшкам, и его первобытный интерес при открытии, и то, как он гонялся за папой по всему залу, стараясь узнать новые моменты в его расследовании. Мальчик был ещё небольшим - не больше тринадцати, а, может, и меньше. Трудно сказать. Он был маленьким и сообразительным, а оттого и по-своему умным в плане проказ. Что и говорить, а, может, именно последнее и заставляло Генри сторониться Майкла по-новому, смотря на него сейчас не как на жертву событий, а на последователя отцовских преступлений. Смешно, ведь он был в этом плане куда более безобиден. Но это не отменяло факта убийства… Убийство маленького брата. Случайность. Он прекрасно помнит суды и обыски после инцидента «Укус-83». Он был случайностью. Кажется, это происходило вчера – полицейские сменяются, дни летят молниеносно и утомительно, а газеты разрывались от письменных утверждений и предположений. Репутация закусочной падает без возможности восстановления. Генри не спит ночами, в попытках собраться и постараться дать себе понять, что всё скоро закончится – он не мог и успокоиться, чувствуя каждую ночь тревогу и страх. Уильям титаническими усилиями держится, чтобы не впасть в новую волну затяжной депрессии, которая так и не ушла после смерти Элизабет. Эмили видит, как он себя ведёт, но сделать ничего не может, только вздыхая сквозь зубы от своей собственной беспомощности – он не может сделать ровным счётом ничего. Слова не работают. Уильям и так слышит их каждый день достаточно, чтобы полностью впасть в безразличие. Кажется, именно это и заставляет его выстаивать вновь и вновь поток расследований; болезненно бледный, в одно мгновенье превратившийся в некое подобие самого себя, Афтон наблюдал за последствиями, тихо и молча. Генри невольно вздохнул, вспомнив это лицо со впалыми щеками. Болезненное и затравленное. Напуганное. На тот момент он даже не мог предположить, что именно чувствует его друг. И сейчас, когда он полностью мог выйти на месте Уильяма, легче никак не становилось. Никому и никогда он не желает почувствовать родительское горе о смерти ребенка. Своего собственного чада. А допросы шли нескончаемым потоком, постоянно сопровождаясь поездками в участок, шефом перед глазами и бледными от ужаса работниками. Кажется, только два человека в этой истории могли это всё вытерпеть и дать понять полицейским, что это действительно был инцидент. Не преступление. А простая случайность, свершившаяся по вине странного стечения обстоятельств. Обычного захлопнувшегося механизма на голове у маленького мальчика. Но никто не верил. Людская злопамятность вырастала в колоссальных масштабах, обрастая слухами и ненавистью. Спастись было трудно. Практически невозможно. А Майкл больше не появлялся. Генри не знал, как именно он чувствовал себя после инцидента, но со слов Уильяма было понятно, что тот больше не был тем беззаботным мальчишкой. Он каждый день ходил в больницу, стараясь, казалось, «достучаться» до младшего брата сквозь пелену пищащих приборов и аппаратов. Пытаясь попросить прощения и доказать самому себе, что он точно будет самым лучшим и прекрасным братом на свете, когда Кессиди сможет выйти из комы. По крайней мере, именно так это представлял сам Генри, сдержанно вздыхая и качая головой; он не мог высказать сожаление Афтону в полной мере, чувствуя, что его слова здесь не помогут. Все мысли предательски застревали в горле, заставляя Генри каждый раз ловить на себе осуждающий взгляд Уильяма. Мужчина знал – он винил его, в какой-то мере, в смерти Кесси. Винил его как своего друга, что даже не попытался как-то предотвратить инцидент. Не сказать, что все эти мысли были правдой, но Генри не сильно пытался отмыть это клеймо, поставленное Афтоном. Чувствовал, что это не поможет ситуации, и уж тем более сломленному горем человеку. Понимал и то, что лучше смириться и дать Уильяму по-хорошему принять смерть своего мальчика. Без вмешательства. Без слов. Но это ничего не дало. Генри знал точно, с нескрываемой болью вспоминая всё до мелочей; Шарлотта была найдена убитой в тот же период. Новый удар. Новая смерть. Новая боль, ударившая Эмили и сломив его окончательно. Сердце Генри невольно затрепетало только об одном воспоминании, заставив человека стиснуть зубы. Просто зажмуриться в попытках успокоиться. Он оплакивал её, не спал ночами. Уильям молчал, бледный и напуганный, вновь и вновь пропуская сквозь зубы какие-то жалкие обрывки поддержки и успокоения. В тёмных глазах, опухших и красных, стояла пустота и страх. Генри не мог сказать точно, даже сейчас, были ли вообще все эти оплакивания искренними, а его слова и, будто бы, прощения и ужас в глазах не напускными. Он не знал. Не знал, через какое-то время, полностью оборвав какие-либо связи со старым другом. И это произошло не только по безмолвной инициативе самого Эмили. Уильям исчез на долгие годы. А сейчас, маленькая ниточка, казалось, вновь срасталась волокнами, медленно переплетаясь между собой. Майкл был вновь перед ним. После стольких лет мальчик перестал быть маленьким и неопытным ребенком – он возмужал, вырос и действительно превратился в того человека, которого Генри и не думал когда-то застать. Вылитая копия Уильяма в молодости. Только это был совсем не он. Майк отличался от отца многим. Особенно, конечно, своими поступками и невиданным упрямством. Может, именно из-за этого он был для Генри чем-то вроде призрака прошлого, а не обычного мужчины с желанием восстановить и исправить ошибки. И он уж точно он не мог назвать его простым, как для себя, так и для окружающих – многое из воспоминаний искажало представление о Майкле, заставляя Генри в очередной раз поддерживать некий барьер, согласно которому он пытался остаться для Афтона простым смертным. Стариком, что не способен на большие дела. Может, это было глупо и неправильно, но Генри упрямо держался. Мужчина усмехнулся. Только, похоже, этот самый барьер придётся сейчас нарушить. И позицию дедушки тоже. Эмили совершенно не хотел этого, но чувствовал, что по-другому точно не сможет призвать сынишку Уильяма к порядку. Он еле подавил ругательство – взрослый и понимающий человек довольно часто ускальзывал из поведения Майка, заставляя мужчину осуждающе качать головой. Особенно с его детских планов, на которые тот смотрел, можно сказать, сквозь розовые очки – словно тот же ребёнок, он пытался найти Спрингтрапа. Бывшего Уильяма. Смешно было так наивно думать о прошлом человеке, когда на его месте уже нет прежней личности. Генри горько усмехнулся, подавив внутри себя поток новых воспоминаний – после того, как бывший охранник аттракциона появился у него в доме, не думать об этом получалось с трудом. Довольно много тайн поведал свалившийся ему на голову Майкл Афтон. И он был отнюдь не рад этому. За стенкой послышался отчётливый стук открывающегося шкафчика. Генри мог стерпеть многое, да. Подавить тем более. Но вторжение в его личную жизнь путём обыска всегда вызывало у него самые негативные эмоции. Особенно после нагрянувшей полиции много лет назад. Мужчина, тихонько приняв вертикальное положение, а там нашарив на журнальном столике очки, раздражённо нацепил их на нос, тут же попытавшись подняться во весь рост. Получилось не сразу, но Генри больше не раздумывал о минувших днях, медленно растирая озябшие ладони – надо бы уже давно убедиться в том, что на дворе отнюдь не тёплое лето, а в воздухе витают осенние потоки. Но он не остановился, тут же направившись к двери. На стене до сих пор мелькал знакомый силуэт, тут же замерший, будто почуяв нежелательного гостя. Эмили быстро распахнул дверь. «Преступник» был пойман с поличным – Майкл сжимал в руках внушительную стопку скопившейся в шкафу макулатуры, которую, казалось, он пытался разбирать и дальше, если бы не вошедший в комнату пожилой мужчина. Что и скрывать, а столь враждебное «наступление» Афтон, казалось, никак не мог стерпеть, будто бы, тут же оставив хоть какие-то попытки дальнейшего обследования и поисков. Человек с фиолетовой кожей тут же бросил стопку на стол, будто тот же провинившийся ученик, которого застали за списыванием – Генри не смог сдержаться от ухмылки. Столь отчаянный жест заставил «собеседника» нахмуриться больше; Майкл распрямился, только, на короткий миг, одарив Генри взглядом несуществующих глаз. Кажется, он ничего не собирался ему объяснять, упрямо держа в своей голове разговор, что и поставил в этой истории точку. Или, хотя бы, пытающийся поставить. Не стоит скрывать, что даже сам Генри не мог сказать этого точно, только размышляя, но, не додумывая до конца. Мужчина тут же сорвался с места, демонстративно отвернувшись от Эмили. Тот нахмурился. Неловкое молчание тут же было нарушено. - Тебе не кажется, что копаться в вещах без разрешения – не самая лучшая идея, а? Майкл не ответил, до сих пор храня молчание. Кажется, он даже постарался сохранить безразличие на лице и дальше, будто подражая взрослому «напарнику», хоть и получалось паршиво. Уж это Генри понимал, невольно скривившись. Тишина со стороны Майкла только больше походила на детский каприз. А подобного, что уж тут скрывать, мужчина не выносил. Особенно в последнее время. Эмили вздохнул. - Майк. Тот не обернулся, казалось, пропустив данное словечко мимо ушей. Он степенно, немного прихрамывая из-за покалеченного тела, прошёл мимо Генри, тут же скрывшись в сумерках комнаты. Отвечать, а уж тем более нарушать свой обет молчания он, похоже, не собирался. Дитё малое. Пожилой человек тяжелыми шагами вошел вместе с ним обратно в комнату. Щёлкнул выключатель. Афтон, казалось, невольно дёрнулся, тут же попытавшись отвести взгляд, а там и скрыться в другом коридоре. - Перестань притворяться, что ты меня не слышишь. – в голосе Генри зазвучали металлические нотки. Пожилой мужчина со вздохом прикрыл глаза. – Я же вижу, что ты меня слушаешь. Майк остановился. Не сказать, что это было похоже на знак примирения враждующей стороны, но нечто схожее, кажется, проскальзывало. Хоть и, тут же, худо-бедно. Слишком наигранно и по-детски. Как-то неправильно. Генри подошел поближе. Ситуация уж больно походила на разговор в больничной палате – такой же абсурдный и непонятный по своей природе. Может, именно это сравнение и заставляло его сейчас медленно накаляться. Эмили повысил голос, стараясь до сих пор сохранить довольно строгую интонацию. Просто понимал, что если он сейчас не попытается добиться снисхождения, то Майк точно не успокоится. - Что ты там нашёл такое, что решил по моим шкафам лазить? – Генри тихо поправил очки, стараясь рассмотреть перед собой названного собеседника. В свете тусклой лампочки он видел не особо хорошо даже за стёклами. Впрочем, его это не сильно волновало, как совершенно неожиданно прозвучавшее утверждение со стороны Афтона. - Вы всё равно не будете меня слушать. Генри вздрогнул. Майкл говорил довольно тихо и спокойно, кажется даже не так уж и наигранно, как тот сам мог предположить. В еле слышном мужском тембре пожилой человек смог уловить стальные неподдельные нотки, заставившие его на короткий миг даже изумиться. Но это продолжалось именно, что короткую секунду. - Я тебя сейчас спрашиваю, ясно? – бросил Эмили, со вздохом прищурив глаза. Он вытянулся, сложив руки на груди. Этот странный, возникший буквально из ниоткуда, разговор заставлял его накаляться только больше, даже если показать это было последним делом. Особенно перед Майклом. Генри шумно выдохнул, стараясь где-то глубоко в простреленной некогда голове (ну, или же, виске) хоть немного сопоставить происходящее. Афтон не двигался, так и не обернувшись. - Да. Спрашиваю. А раз я спрашиваю, то, будь добр, ответить, как следует, понял? Майкл, казалось, еле слышно хмыкнул на эти слова, но с мёртвой точки сойти решился. Эмили невольно приподнял брови, когда увидел, что мужчина скованно и быстро начинает шариться по карманам, в какие-то секунды быстро бросая взгляд то на собеседника, то на предполагаемый путь отхода. Кажется, мысли о возможном побеге вновь и вновь проскальзывали в вихрастой голове. Точно, что ребёнок. Генри невольно усмехнулся в бороду. Человек перед ним, так и не оборачиваясь, протянул ему нечто скомканное, сложенное в несколько слоёв, что намекало о большом формате. Ну, или же, чего-то покрупнее, чем обычная бумажка. Генри, больше не размышляя, молча принял её из пальцев Майкла. Он всмотрелся, быстро и аккуратно разворачивая злополучную афишу. По крайней мере, по формату и наличию засохшего клея по краям охарактеризовать по-другому данное не получилось. Это была ярко разукрашенная листовка об открытии. По крайней мере, смотря на большие буковки и необычных персонажей, думать о чём-то другом не получалось, особенно на фоне происходящего. Всё будто бы подавало весомые намёки, которые Генри через силу заставил рассмотреть и прочитать. Взглянуть на знакомых ему персонажей, вызывающие новые воспоминания, которые он так старался забыть и выбросить из своей головы ещё очень давно. Потому что, что скрывать, а классических аниматроников забыть было трудно. А увидеть новых, с приставкой «Рок-звезда» казалось ещё более чудным делом. Эмили точно не хотелось так просто пока соглашаться на участие. Хоть и, что скрывать, он до сих пор надеялся, что ошибается в догадках. Но эти мысли улетучивались с каждой секундой. Особенно, конечно, когда сынишка Уильяма подал голос. - Они построили новую пиццерию. Майкл медленно обернулся. Генри нахмурился, еле заметно кивнув. - Я был там. Сегодня. – Афтон отвёл взгляд, боясь встретиться с глазами Эмили. Мужчина иронично хмыкнул, кажется, потихоньку теряя какую-то там «хватку». – Планировка поменялась на корню, но место одно. И здание до сих пор там. - Новые аниматроники? Новый персонал? – Генри, казалось, пытался запомнить. Майк кивнул. - Землю присвоили. Вашу землю. – он обернулся. – Она была зарегистрирована не только на моего отца, как владельца, но и на вас. Так ведь? Генри усмехнулся, не поднимая головы. Глаза за линзами внимательно прочитывали адреса и телефоны, только изредка соскальзывая на знакомых персонажей. Он до сих пор не мог в это так просто поверить. На какой-то миг возникла пауза. Афтон, казалось, настороженно следил за каждым движением пожилого человека. - Ты прав, Майк. – мужчина перевернул афишу, вновь осмотрев её со всех сторон. Генри задумчиво прищурился. – Но земля была именно на меня. Нашёл тогда это здание в том районе, вот и всё. - Я думал, что найду документы, которые помогут мне в этом убедиться. Мужчина скривился, понимая, что Эмили окинул его осуждающим взглядом. Но, кажется, это не было большой помехой. Афтон вновь взглянул на собеседника. - И что вы можете сказать на то, что её сейчас присвоили? Майкл, казалось, вновь повысил голос. Генри нахмурился. - Насколько я понимаю, это произошло без вашего разрешения, и…. - Майк. Афтон замолк. Генри, медленно сложив афишу, взглянул на собеседника, наконец-то рассмотрев его, как подобает. Очки на носу были вновь поправлены. Эмили прищурился, строго окинув мужчину взглядом. Скрывать было нечего – он не мог просто так промолчать и дать ему вновь всё решить за него. Это не в его правилах, и отнюдь не в его желаниях. Майкл, казалось, насторожился. - Не сейчас, ясно? – мужчина вновь сложил руки на груди, скептически подняв бровь. – Не сейчас, Майкл. Потом. Можешь идти. Бывший охранник изумлённо окинул Генри взглядом. Кажется, в неком подобии глаз проскользнул страх. - Генри, это же серьёзно, неужели вы не понимаете! Глаза за линзами помрачнели. - Не сейчас. Мужчина повысил голос. В нём вновь начали проскальзывать железные нотки, только он не заметил, точно отчеканив данное утверждение. Как приказ. По крайней мере, он надеялся, что из его уст он именно так и прозвучал, и никак иначе. Дальше качать права было просто бессмысленно. Майк, вновь одарив Генри прищуренным и проницательным взглядом, больше не пытался возражать. Казалось, он уже не был удивлён столь холодной реакции на свои слова, предпочитая послушаться, а там и покинуть место разговора. Пожилой мужчина какие-то минуты ещё стоял в комнате, наблюдая за тем, как Афтон уходит в соседний коридор, тут же скрываясь. Афишу он так и не взял обратно, будто и вовсе о ней забыв. Генри невольно вздохнул, на короткий миг зажмурившись, а там и сжав в руках листок. Оболочка постепенно разрушалась, обнажая из ворчливого старика уже давно сломленного человека. Он не смог выдержать даже этот разговор так просто. Даже если многие сказанные им слова и интонации были самыми настоящими. Слишком сложно. Слишком непонятно. Эмили, медленно опустившись на диван, казалось, на какой-то короткий миг, провалился в забытье. В доме было тихо. Кажется, Майк ушёл к себе. По крайней мере, туда, где Генри отдал ему уголок. Маленький, конечно, но это было лучше, чем ничего. По крайней мере, никто из них больше не жаловался. Из приоткрытой форточки до сих пор задувал ночной ветер, заставляя мужчину вновь потирать ладони. Августом тут точно не пахло. Афиша в руках вновь раскрылась. Генри, со вздохом, опустил взгляд. Он до сих пор не хотел этому так просто верить. - Видимо, их ничему не научил горький опыт с аттракционом, да? Эмили усмехнулся – народ в Харрикейне хоть и злопамятен, но уж больно упрям. Если не получилось одно, так возьмутся за другое, будто ничего такого не произошло. А то, что кто-то там мог пострадать, а заодно и людские воспоминания и почести оскорбить… зачем, если на этом можно нехило заработать денег? А если Майк действительно прав и пиццерия находится на месте старого здания, когда-то выкупленного им самим, как владельцем, то это довольно глупый ход в попытках получить как можно больше. Генри не сомневался, что таким образом они получат не только деньги, но и от полиции, что запросто их лишит какого-либо права. Проверки никогда не заставляют себя долго ждать – мужчина знал это по собственному опыту. Сколько они тогда с Уильямом прошли их? Пару раз она нагрянула к ним точно, как и полагает, со всеми экспертами и проверками на подлинность, антисанитарию и правила. К счастью, тогда это не принесло никаких проблем – все установленные порядки были соблюдены, и потому люди из данной сферы не просили их сворачиваться, или же что-то в этом духе. И это действительно было большим достижением. Тем достижением, которого они с Уильямом смогли добиться вместе, даже если это стоило огромных трудов и сил. Только вот, они всё равно не смогли принести огромных плодов, на которые они оба так надеялись, вкладывая душу и самих себя в это заведение. Генри прищурился, невольно заставив себя откинуться на спинку дивана. Перед глазами плыло, заставляя мужчину вновь напомнить себе, что в больнице многое подкосило его физическое состояние – что вмешательство врачей с наркозом, что многочисленные медикаменты от головы. Потому что, не стоит скрывать, прошитый висок до сих пор отдавал болью, перерастая в нечто вроде мигрени. Генри зашипел сквозь зубы. И почему только мысль о самоубийстве казалась ему такой действенной? Смех один! Он понимал – боль и скорбь никогда не смогут утихнуть внутри него, а заодно и какие-либо воспоминания о девочке. Но вместе с этим Эмили соображал и другое – это должно быть в другом свете. Что-то должно измениться в этом плане, а не просто безумие, перерастающее, можно сказать, в убийство своей собственной личности. Той личности, которую он и так все эти годы собирал, можно сказать, по крупицам. Он уже давно был сломан. Раздавлен. Унижен своей собственной ненавистью к тому, что произошло. И заодно к тому, что происходит с ним сейчас. Может, именно эта ненависть и управляла им на данный момент, выливая всю горечь и обиду на окружающих. И, в первую очередь, на Майкла. Он не знал, но догадывался. Последний даже больше подходил для общей ситуации – отыграться на сыне убийцы своей дочери не казалось больно уж плохим ходом. Но он видел – Майк другой. Он не похож на своего отца. Да, глаза, волосы, даже худощавое телосложение было такое же, как у Уильяма, но это было всё не то. Абсолютно не то. Значит, нет никакого смысла злиться на него, будто на кровного врага. Победить свою гордость и стать другим казалось невозможным. Просто, хотя бы, потому, что он никогда не пытался этого попробовать сделать, проводя этот тридцатник, можно сказать, отшельником. Его домишка были не на самой людной улице, чтобы никто его не трогал – ни соседи, ни какие-нибудь люди на предмет «просто пообщаться». Такого бы он точно не смог стерпеть, даже если бы и попытался. Он и укрывался от людных мест, будто бы боясь, что невольно станет центром внимания по вопросам. Будто вновь станет звездой; прозрачной для всех и самого себя. Будто бы он раньше ею не был – актёр на сцене в костюме медведя, может, даже кролика. Хотя нет. Кролик – был чисто Уильяма, а не его зверюшка. Генри невольно горько усмехнулся. Вот он точно потерял себя, став этим самым кроликом. А что же насчёт него самого? Неужели, он тоже умудрился потерять себя? Он стал другим человеком за эти года, так и есть. Но стать другим – не значит потерять человечность. Или же, хотя бы, потерять совесть и желание исправить ситуацию. Если, конечно, её вообще возможно исправить. Ситуация казалось безвыходной. «…там не только мой отец, там и ваша Шарлотта! Вы должны помочь и ей освободиться!» Эмили мученически скривился, чувствуя, как сердце вновь начинает болезненно трепетать где-то глубоко в груди. Слова Майкла, казалось, сами собой всплыли в его мозге, заставив мужчину беспомощно оглядеться. Генри глубоко вздохнул, чувствуя, как глаза защипало – в светлом и милом подсознании вновь отражалась девочка. Милая маленькая девочка. Его милая Шарлотта. Маленькая доченька с пушистыми каштановыми волосами и карими глазками. Её зелёный свитерок в день убийства, зелёный браслет на руке, её задорный и милый смех…. Мужчина резко зажмурил глаза, сделав глубокий вдох. Вдох. Выдох. Ещё раз. Ещё. И ещё…Он еле смог подавить внутри себя новый порыв горя. Еле смог дать себе не впасть в очевидную и болезненную по своей природе истерику. Не сейчас. Не сейчас, когда он, кажется, впервые встал на правильный путь… Нет-нет, он не должен сейчас бояться. Ни в коем случае. Не сейчас, когда он медленно начал что-то соображать. Конечно, он не отрицал, что столь понятные мысли возникали у него уже не один раз. Уже не единожды он думал об этом, размышлял и понимал, что так больше нельзя. Он сходил с ума. Он понимал это, хоть и не пытался остановить столь очевидный процесс. Смешно было даже размышлять об этом ещё раз, будто бы это может изменить нечто сейчас. Казалось бы, это невозможно – если не получилось в тот раз, то, значит, не получится и в этот. Но кто так говорит? Не сильные по духу люди. Те, кто, думая об этом, даже не попытаются найти новую зацепку, чтобы поверить в то, что всё получится на этот раз. Или, по крайней мере, должно получиться…. А к какому же тогда типу относится сам Генри? Или, если смотреть глубже, относился?... Мужчина медленно встал с дивана, больше не раздумывая так просто. Ему нужно вспомнить. Вспомнить по-настоящему прошлого себя. Да, он изменился. Да, он уже немолод, старик, и не тот человек, что может абсолютно всё. Но кое-что важное он должен возродить. И как можно скорее, пока его внутренний порыв не заставил его вновь опуститься в затяжную скорбь. Депрессию. Страх. Он быстро подошел к шкафу, в котором какие-то минуты рылся сам Майкл. Генри, тут же открывая дверки, выдвигая ящики и вновь оглядываясь в поисках, попытался увидеть то, что так и не решился выбросить. Так и не решился за все эти годы так просто вычеркнуть как из воспоминаний, так и из жизни. Он невольно облегчённо вздохнул, когда нащупал в залежах макулатуры и книг нужную пухлую папку. Эмили тихо сел за стол, быстро включив лампу. Он точно знает, что сейчас увидит. И он был готов. По крайней мере, это было единственное, что он мог в тот миг сделать. По крайней мере, именно для себя. Для Майкла и его семьи. Своей семьи. Для Шарлотты. Пора вспомнить всё. Они были с Уильямом одногруппниками. Поступил тогда в технологический институт с прямыми намерениями. Генри точно знал, что отдаст свою жизнь новым стремлением и свершениям. Или же, хотя бы, попытается. Диковинное дело у молодёжи, которое в такие моменты приходит больше по расчёту на эту самую специальность. Или, проще говоря, по результатам вступительных экзаменов. Но он был одним из тех, кто уже видел свои собственные цели. Эмили точно понимал, что если не внесёт в наступающие восьмидесятые года нечто новое, то точно продолжит дело в основе обычной робототехники. Одно время он даже подумывал стать преподавателем, но так и не решился, понимая, что хочет большего. Это были больше детские мечты, которыми он, не боясь, делился с одним-единственным человеком. На фоне всех присутствующих Уильям казался ему больше близким по духу – он был таким же, как сам Генри. Он не поступал сюда для того, чтобы просто получить образование. У него была цель. Он хотел привносить нечто новое, будоража людские умы и пронося радость в массы. Он любил это, и потому не собирался останавливаться. Это был добрый и внимательный человек, который точно не думал о чём-то плохом. Генри видел это. Чувствовал. Афтон помогал ему. Следил и поддерживал, помогал в уроках, которые давались студенту с трудом. Они готовились вместе к экзаменам. Эмили был живым и довольно активным парнишкой. Он точно помнит это, вспоминая и долгие разговоры о детских мечтах, и утомительные просиживания в библиотеке за подготовками к семинарам. Он помогал и знал меру каждому, стараясь быть тем, кем ему заповедали быть – справедливым и сострадающим. Верным и понимающим. Тем, кем он хотел быть всю жизнь. Именно он смог направить Уильяма тогда на путь проекта механических зверюшек. Генри невольно усмехнулся, когда ему в руки попала маленькая фотокарточка – похоже, это был последний день перед летними каникулами, когда они вышли с последнего экзамена. Если он сам не ошибается, то это второй курс. Вспомнить бы ещё того затейника, кто решил их сфотографировать в тот день на память. На маленькой чёрно-белой фотографии было три человека – он, Уильям и Мэри. Последней была та самая рыжеволосая девушка, которую забыть он просто не мог. Не получалось хотя бы потому, что через несколько лет она стала женой Афтона. Да, той самой милой матерью его детей, что всегда удивляла его своей детской непосредственностью и заботой…. Фотокарточка сменилась новой. Генри невольно грустно улыбнулся, понимая, что на этой маленькой картинке теперь изображён он вместе со своей женой. Это была свадьба. Пышная, праздничная и запоминающаяся. Только сейчас от этих самых воспоминаний он не чувствовал ничего, кроме тихой грусти. Генри нашёл свою спутницу жизни только под конец обучения. Он отлично помнит её – она была прекрасной и милой девушкой. Её звали Эмми. Именно она подарила ему Шарлотту, его маленькую бедную дочурку. И она действительно любила её, как мать и обязана любить своё детище. Своё милое чадо, которое можно в любой момент безвозвратно потерять. Генри помнил отлично её голос, её манеру общения и мягкий тон – многое от неё передалось самой девочке, напоминая ему супругу. Помнил и то, как она заботилась о Шарлотте, отдавая себя всю, не жалуясь и не попрекая мужа за его увлечённость механическими куклами. Да, на тот момент он действительно был уже захвачен идеей постройки собственной маленькой закусочной. Это и было то самое здание, которое теперь присвоили новые владельцы. Наверно, оно было спрятано за домами, было несколько раз отдано под склад, или какие-то ещё нужды, но так и не нашедшее настоящего владельца. Генри невольно вздохнул, прикрыв ладонями лицо – он был этим владельцем. Увлечённость Эмили становилась крепче. Может, именно в те годы он и начинал меняться, подчиняясь уже своей собственной мечте и больше не задумываясь о том, что может навредить самому себе. Навредить жене, Шарлотте, и даже Уильяму. Он никогда не задумывался о том, что именно развилось путём такой страсти к искусственному интеллекту, что даже таковым называть пока было рано. Это был запрограммированный разум, но никак не то, что могло самостоятельно реагировать на внешние факторы – то, что в то время казалось недосягаемо человечеству. И это казалось Генри просто потрясающим. Нечто то, что он хотел развить до более крупных масштабов. И может, именно это тогда позволило его сердцу пропустить первый удар горя. Потому что, что тут скрывать, именно его увлечённость и мальчишеские мечты не смогли удержать Эмми на месте. Никто из них не подавал на развод. Он отпустил её с пониманием, и больше никогда не пытался сильно распространяться на этот счёт. И он, даже сейчас, понимал, почему не хотел так просто вычёркивать из своей жизни – где-то внутри этого дряхлого и совершенно сломанного существа до сих пор теплилась надежда. Надежда на то, что она вернётся. Он даже несколько раз представлял себе в мечтах, как именно это может произойти и как она сможет войти в их жизнь и вновь обрести покой вместе с ним и Шарлоттой. Потому что, нечего скрывать, он до сих пор любил её. Любил и надеялся на хороший конец. Но годы шли. Маленькая девочка росла без матери, но с отцом, и Генри отлично понимал, чему теперь отдаст жизнь. Что именно будет его предметом воздыхания и главной звёздочкой в серой реальности, которая впервые показала ему своё настоящее лицо. Механические куклы были на втором месте по значимости, но так же важны. И, как бы удивительно и странно это не казалось, а подобный, можно сказать, удар по его разрушающемуся семейному счастью не заставил его опуститься настолько, насколько это было сейчас. Да, он был расстроен. Да, он скучал по Эмми и прекрасно понимал, что жить без неё намного сложнее и воспитание девочки отцом не может полностью заменить маму, но он не жаловался. Не жаловался хотя бы потому, что понимал, что ещё не всё потеряно. Он не терял надежды, в конце концов. И наверно это было одно главное и очень важное отличие, что и отделяло его от прошлого себя. Он был сильным человеком. Генри знал – он обязательно справится и обязательно сможет вырастить Шарлотту так, как подобает. Следующая фотография была с его девочкой на руках – он не мог сказать точно возраст малышки, но наверняка это был период уже после ухода Эмми. А ушла жена тогда, когда дочке было только три годика. Она была ещё совсем маленькой, и потому помнила о маме только по фотографиям и папиным рассказам, что не решили скрывать от неё правду о том, почему и как та ушла. Генри считал, что не имеет смысла врать и придумывать, а потом быть в глазах Шарлотты обманщиком и милым притворщиком. И он считал, что это правильно. Притом девочка никогда не сердилась на Эмми. Разве что, бывало, грустила, смотря на ту же Бетти, у которой была любящая и заботливая мать – Генри видел это и прекрасно понимал. Видел и то, что Уильям смог сохранить свою семью, в отличие от него, но не завидовал. Понимал, в какой-то мере, что не стоит. Он точно знал, что справится, и больше никогда не будет зависеть так просто от семейных интриг. Притом, Афтон никогда не отказывал Эмили в том, чтобы Шарлотта проводила иногда время с их детьми, да и просто по-настоящему познавала материнскую любовь – Мэри справлялась с этой задачей на «ура», заставляя Генри быть спокойным за девочку с каштановыми пушистыми волосами. А работа продвигалась дальше. Годы шли. Эмили оставался сильным человеком – тем, кто точно знал, что делать и как именно это сделать. Уильям был рядом, Шарлотта росла на радость отцу. Всё было так, как и подобает. В какой-то мере, вспоминая то время, Генри понимал, что это был самый безобидный и самый прекрасный период его жизни. Сейчас, рассматривая фотографии и письма, маленькие заметки и замечания от Афтона, которые он оставлял ему в какие-то секунды для связи и напоминания, он убеждался в этом вновь. Где-то внутри, подобно палящему и жаркому огоньку теплилось чувство грусти и мимолётной скорби. Но она никак не была похожа на ту истерическую муку, которую он переживал уже не один год, казалось, в безумии выжимая из себя слёзы и горе. Скорбь была светлой, тихой, даже какой-то тёплой. Он даже изумился на короткий миг, медленно соображая, что он не чувствует сейчас гнева или отчаянного желания броситься в пучину ненависти. Слёзы застыли где-то в горле, но не пролились – Эмили тихо улыбался, просматривая новые фотокарточки. Многие были подписаны. Фото с закусочной, маленькие сложенные документы о кролике Спринг Бонни и медведе Фредбере, фотография его и Уильяма в костюмах, улыбающийся Генри на сцене, маленькая Чарли, сидящая на миниатюрной карусели. Какие-то карточки были цветными и немного рыжими из-за времени, но Эмили точно смог распознать на них золотых маскотов. Золотой кролик. На какой-то из них вновь был Уильям, был и Генри. Вновь Шарлотта, но на этот раз с Бетти и Кесси, с Майком и другими детишками…. «Приедешь сегодня на выступление? Возьми с собой Чарли, побудете вместе. Бетти целый день спрашивает.» «Постарайся спрятать ключ от безопасной комнаты подальше – дети могут туда проникнуть только так, если не присмотреть. Они слишком юркие, сам знаешь.» Генри, подперев ладонью щёку, вновь улыбнулся. Неумело, даже горько, но улыбнулся. Так всё и было. «Счастливого Рождества, Генри! Пусть этот год подарит тебе больше радости и новых свершений. Звони, если вновь будут проблемы с каруселью, хорошо? Уже давно пора с ней разобраться...» Эмили тихо усмехнулся, узнав почерк Уильяма на фотокарточках и небольших бумагах – они частенько оставляли подобного рода записки, составляя друг другу напоминания и новые плоды для воспоминаний. Правда вот, с той же каруселью они тогда так и не разобрались, оставив её на совесть технику, вызванного уже потом, когда владельцы смогли отойти от потрясений. Но даже это было уже бесполезным и ненужным этапом. Всё равно, это больше не дало никому ничего, что могло бы принести радость. И это самое Рождество было последним счастливым праздником. Генри почувствовал холодную дрожь глубоко в груди. Кажется, невольный ужас просочился куда-то в пальцы, в руки и колени, заставляя человека, на короткий миг, вздрогнуть. Зажмуриться. Но он заставил себя вглядеться во все бумаги и старые газеты вновь. Он должен. Не это ли будет внутренней стойкостью?... Фотографий было слишком мало в этот период – их заменяли газеты. Тонкие листочки, сложенные и порванные во многих местах, лежали нескончаемой стопочкой и обрывками. Были и какие-то заявления, что-то из объявлений о найме сотрудников. Потом пошли и знакомые до боли в сердце заголовки. Генри сквозь силу заставил себя прочитать их. «Клоунский цирк: может ли девочка выжить после инцидента?» Элизабет. Цирковая малышка. Бейби. «Робот бывает кусачим: последствия и правда об инциденте.» Кессиди. - Интересно, им доставляло особое удовольствие писать такие странные заметки на всеобщее обозрение? Казалось, подобный вопрос Генри задавал себе уже не в первый раз, горько усмехаясь от «оригинальности» местных журналистов. Они, действительно, будто не обращали внимания на серьёзность ситуации, заглаживая все преступления и смерти смешными и порой даже абсурдными лентами. Очевидный ход от людей подобного рода, но такой неправильный. Эмили понимал это точно. «Новое поражение: девочка с зеленым браслетом. Убийца не найден.» - Пакостники. – Генри невольно прикрыл глаза, чувствуя тупую боль где-то в голове. Кажется, шрам вновь начинает побаливать. – Черти. Он тихо прикрыл папку, с неким чувством ударив по ней ладонью, будто выплёскивая накопившиеся эмоции. Лампочка над столом потухла. Генри даже не мог предположить, сколько времени он просидел именно так – в темноте, тихо и медленно дыша, прикрыв лицо руками, будто пытаясь отгородиться от всех и вся. В наступившей тишине он не слышал, ровным счетом, никого и ничего. Кажется, в ушах даже начало звенеть, отдаваясь вновь куда-то в голову, как некоторое время назад. В ночном сумраке, где-то за окнами, только изредка проскальзывали лучи фар. Но это было настолько редко и незаметно, что мужчина даже не пытался обратить на это внимания. Он вновь глубоко вздохнул, сняв с носа очки, потирая переносицу. Его клонило в сон, в некое подобие дрёмы, но он понимал, что сейчас не время. Не место. И уж тем более это не в его планах. Не в его просто хотя бы потому, что он чувствовал сейчас не только вновь пробудившуюся боль и горечь. Наравне с этим появились и другие чувства. То, что он, казалось, и вовсе забыл. Генри прислушался к себе, подавляя холодную дрожь. Он чувствовал огонёк надежды. Какую-то странную и совершенно сумбурную тихую радость. Даже спокойствие. Он не понимал, не верил, даже посчитал на короткий миг, что точно обезумел за всеми этими самокопаниями – это было слишком сильно и слишком уж странно, чтобы быть правдой. Особенно такой явной, отчего мужчина тихо завыл сквозь зубы. Как только это вообще могло произойти? Это действительно было так. Он не бредил. Генри, нарочито всплеснув руками, вновь медленно упершись ладонями в столешницу, глубоко и успокаивающе наполнил лёгкие воздухом. В груди трепетало сердце, в голове свербела нарастающая мигрень, но он, казалось, и не заметил, заставив себя, будто в той же папочке, по кусочкам, вспомнить всё, что ему сказал Майкл. Он не верил. Не понимал, но чуял, что это необходимо. - Шарлотта жива. Уильям вернулся. Майк не такой, как его отец. Аттракцион сгорел. Спрингтрап…. Последнее слово заставило его скривиться. Генри, словно в трансе, вновь и вновь шептал очевидные факты. Очевидные, но важные. Казалось, он невольно боялся, что сейчас забудет их. Только бы понять всё это ещё раз. - Новая пиццерия на месте старого здания. Моего здания…. Владельца не ищут, незаконная планировка. Новые аниматроники. Рок-звёзды. Звёзды…. Планы постройки. Документы… Эмили тихо взглянул в разбросанные по столу листочки и фотографии. Руки сами собой потянулись в самую глубь, надеясь найти то, что так было важно прямо сейчас. - Документы… Документы. Конечно, они… - мужчина, надев очки, тут же начал разбираться. Глаза бегали по окружению, пальцы дрожали, но он и не заметил, думая только об одном. Храня, вновь и вновь напоминая себе, чтобы страшная апатия и горечь не овладели его разумом ещё раз. Понял ли он что-нибудь прямо сейчас? Он не знал. Предположить было невозможно, а заодно и утвердить полностью – было слишком рано. Было слишком страшно и невозможно и сказать самому себе нечто новое на этот счёт. Был ли он рад этому? Непонятно. Сердце дрожало, перекрывая дыхание вновь и вновь. В голове звенело, а сам мужчина искал то, что и должен был найти всё это время. Но он точно понял, кто же скрывается под оболочкой человека. Под маской человека в очках, некогда заведовавшего первым зданием, закусочной. Кто был лучшим другом и лучшим советчиком с другой личностью этой нелёгкой истории – Уильямом Афтоном. Уильям… Он смог пережить пожар, вновь обманув смерть. Он не убил Майкла, будто до сих пор помнит его и любит. Майкл видит в Генри неподражаемого гения и спасителя. Помощника. Друга. Шарлотта жива, дочка совсем рядом. Она спасла своего отца от гибели – она ни в коем случае не хотела, чтобы папа загубил свою душу именно таким образом. Шарлотта ждёт его и любит. Майкл сказал именно так. Она ждёт его. Ждет так же, как он ждал Эмми. А что же в ответ?... - Безумие…. Генри тихо выдохнул это слово, торжествующе вытянув из-под бумаги и фотографий нужные пожелтевшие листочки. Он больше не раздумывал. До завтра у него целая ночь и он её не упустит. Кажется, он полностью сошёл с ума, если не просто понял что-то новое, из рамок вон выходящее. Он даже злился на себя, осознавая, что он будто бы пребывает в неком трансе. Но это было не так. Просто было слишком много дум и мыслей. Того, что он уже давно забыл и вычеркнул. Значит ли это, что он решился помочь? Генри усмехнулся, покачав головой – он ничего не может сказать на этот счёт. Не может больше и думать развёрнуто. Но Майкл точно смог ему донести что-то интересное и уж больно трепещущее. Опять же, безумное. Генри вновь нахмурился, сердито поправив очки. Он никогда не сможет признать факты, зарождающиеся в его голове. Никогда не сможет сказать Майклу всё на свете. Нет, может, когда-нибудь. Но не сейчас. Потом. Когда рак на горе свиснет. Но сначала следует разобраться со зданием…. И с собой.