Последний рывок

Ветер треплет её волосики, бережно поглаживая тёплой ладонью. Девочка зажмуривается, чувствуя столь ласковое прикосновение, без опаски вздыхая накативший порыв. Где-то вдалеке, подобно неясному шуму, поскрипывают деревья, переплетаясь ветками. Кричат птицы, неясными голосами напевая какие-то трели - Чарли не может разобрать, проваливаясь в траву. Так спокойно, что малышке не верится. Кажется, она готова рассмеяться, вновь и вновь вдыхая сладостный аромат цветов. Их так много, что они покрывают её всю, скрывая из общего вида, делая единым целым. Но, кажется, тому, кто искал её, это не было проблемой. – Шарлотта! Чарли удивлённо приподнимается на локтях, не понимая, что происходит. А потом приходит осознание. Сердечко колотится в детской груди так быстро, что девочка не может опомниться несколько долгих секунд. – Папа! Её руки обхватывают его шею, утыкаясь в рубашку, пропитанную дымом и сладостным запахом краски. Таким знакомым, что Чарли только мимолётно осознаёт, что её глаза наполняются слезами. Горячими, такими чистыми и кроткими, что девочке действительно хочется заплакать, только бы эти руки не отпускали её. Не дали ей пропасть. Не дали ей уйти вновь, сменившись тьмой и холодом. Об этом даже страшно подумать. По крайней мере, потому, что в её мыслях это самое жуткое место, которое только может существовать. Ведь ещё чуть-чуть, и она бы пропала там навсегда. Исчезла и никогда бы не вспомнила саму себя. Но, может, этот кошмар наконец-то закончился? Может, она ушла из страшной искривлённой оболочки и навсегда обрела покой? Но как? Смешно, что данные вопросы остаются без ответа только потому, что она не хочет верить обратному. Она просто хочет отдохнуть. Просто хочет увидеть папу ещё раз и навсегда остаться с ним, провалившись в его тёплые объятья. В конце концов, сказать, как же сильно она любит его и пообещать никогда больше не покидать. Даже не смотря на то, что это случилось не по её воле, она чувствовала нечто наподобие вины. Она гложила её все эти годы, возвращаясь кошмарами и неопределёнными мыслями, вытягивающие все её силы. Их и так было слишком мало, подпитываемые бездумными скитаниями и страхами, что лишь истощали детский неокрепший разум внутри куклы. Само собой, по кусочкам расщепляя невинную душу. Шарлотта просто не могла наблюдать за тем, как её отец страдал, оплакивая её смерть. Она не могла, чувствуя, что должна любым способом показать ему, что она жива, что она рядом, но все попытки были тщетными, становясь по уровню сравнимыми с бесполезным бегом белки в колесе. Так много вложенного в это простое действие, и ничего, что могло бы исправить ситуацию. Она даже не могла толком объясниться во снах, чувствуя лишь беспомощность и неопределённость – с каждым годом это давалось ей всё трудней, а сам отец отдалялся от неё, становясь лишь неким душевным образом, но не человеком, которого она хотела бы увидеть. Она даже не могла дотронуться до него, каждый раз, будто натыкаясь на невидимую преграду - её собственный сведенный с ума за долгие годы заточения разум шалил, преподнося девочке новые сюрпризы. Становясь ощутимой преградой, всё больше отдаляющей её от человеческого привычного образа. И это был не только отец, видевший в ней искажённое подобие своих собственных желаний. Желаний смерти и покинуть этот мир, чтобы воссоединиться с погибшей. Это была она сама. Она сама была преградой, которая не давала ей увидеть отца должным образом. По крайней мере, потому что нельзя увидеть то, чего уже не помнишь. И, на этот раз, полностью. Чарли никогда не задумывалась об этом, стараясь лишь выжить в одно мгновенье превратившемся в черно-белый цвет мире, скрывающий от посторонних глаз душу. Другой мир, изнанка живого. По крайней мере, не задумывалась до определённого момента, пока сама не ощутила это на себе. Потому что, что скрывать, даже так это невозможно было почувствовать сразу, пока сам не попытаешься вспомнить какие-либо детали. Мёртвым свойственно не помнить многие моменты прошлого, особенно связанные с ними самими. Но это переходило за все рамки дозволенного, которые только Шарлотта могла себе поставить – она отлично помнит тот день, когда она поняла, что не может вспомнить своё собственное имя. Это продолжалось мгновенье, подобно прорванной зияющей дыре на пути, но Чарли стало в тот миг слишком страшно. Так страшно, что заточённая девочка долго не могла придти в себя, безвольно лежа на дне шкатулки чёрной куклой. Разум прояснялся так медленно, что её душа колыхалась ледяными волнами, обжигая разум. Больно. Из глаз, кажется, вновь лились черные маслянистые слёзы, затапливая естество непониманием и ужасом. Хотелось кричать, да нечем. Голосовая коробка внутри Марионетки не была запрограммирована на столь отчаянный громкий звук. Детская душа слишком слаба. А потом были подобные «дыры» в её собственном облике, именах её друзей, отца, даже давно ушедшей мамы. Она не могла даже вспомнить в какие-то моменты где находится, оглядываясь в безмолвном непонимании, боясь пошевелиться от накативших догадок. Чарли боялась, что подобное творится и с другими детьми, а не только с ней. Ведь, как оказалось потом, так и было - другие мёртвые постепенно забывали самих себя. Этим же объяснялось и то, что когда-то давно в далёкой пиццерии одержимые аниматроники не были равнодушны к охранникам на посту. Детьми двигал роботический, иной разум, но не их собственный. Тот, который полностью перекрывал прошлое. Шарлотта не знала, как это остановить, боясь в лишний раз думать о чём-то более углублённо, чем она могла себе представить. Чудилось, что и здесь будет какой-то момент, который окажется забытым. И, на этот раз, навсегда. Ведь Чарли действительно уже не могла вспомнить своё собственное лицо, сколько не пыталась. В подсознании каждый раз всплывало лишь искажённое прошлое, какие-то неясные обрывки, но не составляющие единой картины. И, конечно же, пустые тёмные стеклянные глаза, которые каждый раз перекрывали всякие намёки на моменты, незадолго до её смерти - глаза того самого человека, что и лишили её жизни. Шарлотта шмыгнула носом, утыкаясь в рубашку зеленоватого светлого оттенка, чувствуя, как тёплые большие ладони крепко обхватывают её, поглаживая по спутанным волосам. Кажется, в локонах запутался подвернувшийся в зарослях цветочек - Генри тихонько вынимает его, по-доброму усмехаясь. Чарли не может сказать этого точно, невольно пряча искажающееся горем лицо в тёплой ткани. Вспоминать это было слишком больно, чтобы так просто думать об этом, пускай и прошло слишком много лет. Сознание затапливалось горькой ненавистью и непонятным чувством неопределённости по отношению к этому человеку, которого она когда-то очень давно считала своим другом. Даже спустя столь порядочное количество времени Шарлотта не могла понять, зачем он так поступил с ней. Она не могла, понимая какой-то не угасающей частичкой сознания, что он ни за что бы так не поступил. Она знает дядю Уильяма другим. Она знает его любящим, заботливым отцом и человеком, что точно бы никогда никого не убил. Но неугасаемые знания достоверны, как никогда - она сама видела, что именно он сделал. Она запомнила всё на этот счёт. Запомнила, в отличие от многих других аспектов. Да уж, наверно, было бы действительно хорошо, если бы она забыла именно эти моменты, а не дрожала каждый раз от одного только осознания того, что этот человек отправил в чёрно-белый мир не одну-единственную душу. Но это лишь мысли. И не более. Ведь даже так многое до сих пор было непонятно. Даже после стольких лет. Шарлотта боялась даже предположить, сколько прошло - тридцать? Кажется, так. Тот парень на посту в аттракционе упоминал, смотря на Спрингтрапа, именно такую цифру. Спрингтрап…. Даже наблюдая за Афтоном, страдающим от боли внутри аниматронного костюма и в гневе просящим её опустить его, она не могла определиться. Она не могла, чувствуя, что не способна. Даже не смотря на то, что Чарли могла видеть его настоящим, не искажённым уродливым телом пробитого кролика, кричащий и затравленный болью человек вызывал лишь пустоту. Его душа клубилась от отчаяния, страха и гнева, тело внутри костюма вяло билось сердцем, а сам кролик смотрел на девочку с нескрываемой усталостью и раздражительностью. Бездумная месть, подобно заевшей шарманке, продолжалась, захватывая девочку всё дальше и дальше, и она уже не могла это контролировать. Совсем как и прорастающее болезненное забытье, вновь отнимающее воспоминания. Так больно, но остановиться кажется невозможным. Порвать этот цикл могло лишь чудо. Только вот, кажется, уже давно ускользнувшее из сознания всех участников этой истории. И никто не хотел его возрождать, отдавшись боли и страху. Она видела, что происходило с Афтоном, когда тот освободился. Видела и его эмоции, и непонимание, но не могла дать себе так просто согласиться со своими думами о том, что этого будет достаточно для убийцы. Она вернула его обратно сюда. Отпустить человека, который забрал жизни её друзей она точно не могла. Но и не могла и не попытаться сделать хоть что-то тоже, чувствуя, что не способна совладеть поломанным собственным телом, испорченным пожаром. Ведь именно она попросила Афтона о помощи, отчаявшись где-то на подсознании и отдавшись роботическому разуму без возможности совладеть собой…. Только вот, зачем? Зачем она сделала это, если прекрасно осознаёт, что достучаться до прошлого доброго человека за этой железной оболочкой уже практически невозможно? Или же, если он даже и способен существовать, вряд ли решится помочь так просто своей мучительнице, что всё ещё, словно марионеткой вершит его собственную судьбу, совсем как когда-то давно он вертел её. Всё это кажется чем-то невообразимым. Тогда, зачем? Почему она решила ему довериться? Вопросы остаются без ответа, пока Шарлотта тихо проваливается в объятия отца. Это всё сейчас кажется таким неважным. Хочется лишь отдохнуть, забыться, дать неокрепшему разуму поверить, что всё действительно закончилось и можно не волноваться о том, что нужно куда-то бежать, что-то решать, гнаться за загадками. Кажется, это первый раз, когда Чарли оказывается в столь тихом и безмятежном сне, где она смогла дотянуться до папы и победить эту невидимую преграду Невозможно. Но доказательство прямо перед ней. Или, точнее, было. Шарлотта не успевает сообразить, что именно происходит, лишь поднимая головку, дабы разглядеть лицо отца получше. А точнее, вспомнить. Слияние сработало и на этой области, удалив из мёртвой и это воспоминание, перемешивая его с остальными и расщепляя на подсознании. Генри, кажется, улыбается, когда дочурка на его руках тихонько прильнула пушистыми волосиками к груди мужчины, а там и скользит карими глазками куда-то вверх, рассматривая подбородок со знакомой обильной светлой щетиной (пожалуй, не брей ещё несколько раз и была бы небольшая бородка). А потом зрачки фокусируются, расширяясь от непонимания. Мгновенье. Приходит осознание. Чарли кричит, не успевая даже понять, что именно видит перед собой. Она бездумно всплескивает руками, отталкиваясь кулачками от знакомой груди, падая куда-то обратно в траву. Малышка не чувствует ни боли, ни удара от падения. Лишь страх и непонимание перед открывшейся картинкой, заполняющей пространство перед ней статичным звуком помех, будто на старых камерах видеонаблюдения. Так больно прокатывается в мозг, что девочка зажимает уши руками, сквозь силу наблюдая за тем, как образ перед ней конвульсивно дрожит и распадается, будто тряпичная безжизненная кукла. Кажется, он утончается, распадаясь и исчезая. Чудится, будто где-то в ушах в унисон статичному звуку прокатывается холодный хохот. Страшно. – Папочка! У Генри не было лица. Ничего, что могло напомнить Шарлотте знакомые черты. Она даже не могла понять, что именно видела перед собой какую-то секунду назад, видя лишь искажение, похожее на чёрную вырванную частичку, вырезанную ножницами, а там и вырванную силой прямо из бумаги. Чудилось, будто головы и вовсе не было, заменённое черным холодным и непонятным мороком, тут же обволакивающий пространство, а заодно и нечто, что было какую-то секунду самим Эмили старшим. Кажется, будто от места, где должна быть голова, и вовсе разлетается кровавый сноп искр. Кровь. Девочка сама не замечает, как кричит вновь, закрывая глаза. Чёрный цвет проступает в уголках зрения, когда Чарли сжимается, не в состоянии сообразить, что же происходит и что ей делать. Она повинуется в этот момент лишь страху, боясь даже пошевелиться, парализованная неизвестностью и возникшим приступом. Слёзы размывают пространство, и она не может это остановить, напуганная и не соображающая в состоянии наступившего шока. Почему-то становится страшно в тот миг даже не за саму себя, а именно за отца – с ним что-то происходит там, в реальности. Или же, должно произойти. Она даже не успевает подумать, чётко осознавая данный аспект. Мысли о том, что вокруг лишь сон проскальзывают в сознание так стремительно и быстро, что Чарли еле успевает опомниться. В ушах всё ещё угрожающе гудит пространство. Дурной знак. Страшный, ужасный знак. Она даже не может это проверить, заточённая на подсознании робота! Девочка чувствует, как поднявшийся холодный ветер треплет на голове волосы, хлестая по щёчкам выбившимися локонами. Шарлотта не видит, полностью сжавшись в комочек, сжав головку ладошками от накатывающих ледяных волн, но чувствует, как сильно бьётся сердце в груди. Непривычно. Но так же не по-настоящему. Всё вокруг лишь её воображение. Это всё сон. Только вот, тот, из которого уже не проснуться и не оказаться сознанием в теле Марионетки, сколько Чарли не будет стараться совладеть роботом. Она понимала, что даже такой бы расклад был куда спокойнее, чем всё вместе взятое прямо у неё перед глазами. По крайней мере, когда её чувства и сознание восстановится в теле куклы, она поймёт, что это нереальность и всё на деле по-другому. Но сейчас это кажется невозможным. Как кома. Альтернативная реальность, сглаживающая воспоминания и навевающая липкий сон в голову расщепляющейся душе. Безмятежные сны лишь обман мозга. Совсем как подстраивание сознания под те моменты, которые оно успело пропустить, и не более. А потом приходит тьма. Внешне ощущения не меняются, лишь становятся куда более лёгкими, превращаясь в душное пространство. Чарли каким-то образом понимает, что картинка перед глазами уходит куда-то в пустоту, заменяясь бесцветным, неживым полотном. Цветы исчезают, деревья над головой больше не скрипят от ветра, а сама душа безвольно качается на волнах этого жуткого места, убаюкивающий с каждый секундой бьющийся разум. Так ласково, так нежно, будто это вновь радужные милые сны с участием папы, которых она так и не смогла дождаться. Опять же, обман, неживое существо, лишь усыпляющее реальность вокруг и заточённую. Но девочка лишь отдалённо понимает, что проваливается в эту чёрную неживую массу – силы иссякают, будто пропадая в одно мгновенье. У неё нет сил сопротивляться. На периферии слуха играет знакомая мелодия. Почему-то сейчас она кажется угнетающей, словно ударяя полутонами по захваченной малышке в чертогах Слияния - музыкальная шкатулка. Словно заевшая неживая пластинка, которую просто забыли поменять. Но Чарли лишь уголком оставшегося не заснувшего сознания понимает, что не имеет смысла на этот счёт что-то думать и бояться. Приходит спокойствие. Напускное, жуткое и неправильное. Только лишь какая-то часть Шарлотты твердит о том, что нужно очнуться, нельзя спать, иначе эта чёрная масса полностью поглотит душу, но это всё не работает. У Чарли больше нет сил, чтобы держаться. Нет сил бороться дальше. Всего мгновенье, и её разум перейдёт во власть забывчивости, навсегда дав исчезнуть душе. Она понимает это горячим туманом, но не способна нарушить эту пелену, лишь слабо ударяя кулачками по невидимой преграде из последних сил… Ещё мгновенье. Всего секунда, и… – Чарли. Душа в непонимании оглядывается, не в состоянии сообразить в первую секунду, что происходит. Пространство вокруг всё ещё обволакивает девочку, душными верёвками опутывая её головку, волосы, тельце, но будто прорезается этим внезапно откуда взявшимся звуком, сложившийся в слово. Только на короткий миг малышка пугается, осознавая, что не понимает, что означает столь простое сочетание букв, а затем в неком ужасе сжимается. Каким-то образом возникшее в головке осознание перекрывает забытье непонятно как дошедшей догадкой - это он. Страх накатывает ледяной волной, пока Шарлотта неопределённо оглядывается в поисках источника звука. Тщетно. Вокруг лишь тьма. – Чарли. Такой знакомый, каким-то чудом не искажённый помехами старого динамика, а там и железными деталями. Будто из далёкого прошлого. Девочка не понимает. Она не верит. Не хочет верить. Особенно потому что этот голос пробирает до мурашек - он последнее, что она вообще хотела бы услышать. – Очнись, Чарли. Она вздрагивает всем телом. Слова будто обжигают всё её существо. Ей кажется, что она точно полностью сошла с ума. Но ответ вырывается так стремительно, что малышка не в состоянии промолчать. – Я… Воздуха не хватает, даже если в этом чёрном пространстве его и нет. Всего лишь душа, но не живой маленький человечек. Она тянется в сторону, подгоняемая возникшим непониманием и страхом. Ведь это не могло так просто произойти. – Я… я не могу. Больно. – Очнись. Давай же. Кажется, будто голос не услышал её слов. Или же, если и слушал, не решился как-то отвечать на её страхи. По крайней мере, потому, что так просто успокоить он не способен. Да и не собирается, лишь наблюдая откуда-то со стороны, выдавая таким образом своё присутствие. Со стороны настоящего, материального мира. Что-то приближается снаружи её разума. Она ощущает движение, хоть и не может сообразить должным образом, что именно происходит. И лишь сработанным подсознанием ощущает, что пространство вокруг теряет свою жуткую составляющую. Оно больше не дрожит, захватывая мощными волнами детскую душу, нехотя высвобождая девичий разум из пут забытья. Шарлотта рывком вырывается из пучины тьмы, почти с ощутимым криком проваливаясь куда-то вниз. Она даже не осознаёт, что только что произошло, лишь переживая новые ощущения, возникшие на замену душному пространству, ласково убаюкивающее её душу - сноп ветра в лицо, холодная струя воздуха, а там и нечто, что туманом обхватывает всё её маленькое тельце. Ещё одно усилие, сравнимое с подъёмом нечто очень тяжелого, и Чарли бьётся вновь о преграду, разделяющую её с реальностью. Но она уже не твёрдая. Она поддаётся, лениво перекатываясь колебаниями под девичьими ладошками. – Проснись! Шарлотта не сразу соображает, что кричит она же сама, будто приказывая себе вернуться. Она даже не знает, кого именно просит – себя саму, свою душу, чтобы она не вернулась в душное пространство в последний миг, или Марионетку, которой она вновь должна завладеть прямо сейчас, чтобы очнуться. Наконец, по-настоящему. Вновь проходят жалкие секунды, прежде чем малышка Эмили с силой проходит сквозь вязкую пелену, а затем…. Мир вокруг вспышкой прокатывается у неё перед глазами, мелькая черно-белыми картинками. Это происходит всего мгновенье, словно быстро проносящаяся плёнка, но заставляет замереть, не понимая, что происходит. А потом, возникшее осознание успокаивает душу девочки - всё хорошо. Так и должно быть. На замену спонтанной цветовой карусели приходят вполне отчётливые картинки. Хочется сжаться, обхватить руками коленки, но Чарли понимает, что не способна. Всё ещё слишком слаба, чтобы совладеть Марионеткой полностью. Но одно Шарлотта осознавала в тот миг чётче всего - она действительно проснулась. Проснулась, через какие-то секунды приходя в себя более осознанно, видя у себя перед глазами яркую лампу, прикреплённую к потолку. Какой-то миг в глазах рябит, пока душа полностью не восстанавливается внутри куклы. Всего лишь обычные, даже немного забытые проведёнными во тьме часами, помехи зрения, сработавшие от резкого яркого света, ударившие в сенсоры. Но сейчас это кажется чем-то даже более родным, чем эта душная, ужасающая пелена забытья. Как бы это странно не звучало, девочка была рада тому, что вернулась. Может, радость была и тихой, и какая-то частичка здравомыслия твердила, что это знак незавершённости, что ещё ничего не закончено, но это всё равно успокаивало. Она не исчезла. Она жива. Она не дала себе раствориться в пучине. Белые точки неподвижно смотрят какие-то минуты на подрагивающий источник света, пока Марионетка медленно гадает, что именно произошло за время её отключки. В комнате, которой она находится, тихо жужжит неисправная лампа, смешиваясь с другими неясными посторонними звуками. Девочка ещё не в состоянии подняться, совладеть конечностями так легко, как было до пожара, но отчётливо понимает, что способна это сделать. Её руки и ноги не сломаны. Кукла исправна для успешной работы, если так действительно можно сказать. Потому что, что скрывать, Чарли не знает, стоит ли довериться своим собственным ощущениям. Притом, она понятия не имела до сих пор, где находится и что произошло. Вопросы поступали в голову заточённой бесконечным потоком, а ответа не было ни на один. По крайней мере, потому, что открывшееся ей пространство не было похоже на разрушенное здание аттракциона. Идей просто не было, сколько Чарли не всматривалась, подрагивающими точками глаз огладывая серые обшарпанные стены, потолок, во многих местах обваленный плитами, мигающую лампу где-то сбоку, да свисающие откуда-то сверху оголённые провода. Чем-то напоминает проводку в «Fazbear’s Fright». Только вот, опять же, это не он. Не он, даже если на серой ободранной стене виднеется тёмный силуэт, напоминающий покорёженное существо, некогда тяжело проходящее в стенах того здания…. Стоп. Шарлотта непроизвольно вздрагивает, в ужасе боясь пошевелиться. Кажется, возникший страх парализует её, пока Марионетка тихо вглядывается в застывшую тень где-то сбоку. Сначала девочка подумала, что ей показалось, а, может, это и вовсе лишь нечто похожее на то, что она вспомнила в первую очередь, но эти мысли растворились практически сразу. По крайней мере, тогда, когда услышала не так далеко от себя движение и тяжёлую поступь. Силуэт на стене вяло двинулся, открыв Чарли существо уже с другой стороны. Покорёженное жуткое существо виднелось теперь в профиль, безмолвно застывшее и, кажется, смотрящее теперь именно на куклу перед собой. Впрочем, так оно и было. Шарлотта отдаленно понимала, что чувствует этот пристальный безэмоциональный взгляд белых точек откуда-то из-под маски. Она не может взглянуть на аниматроника прямо, лишь знает, что он рядом. Хотелось зажмуриться, да робот не может этого сделать. Сжаться, но слабость всё ещё охватывает каждый участок тела. Впрочем, даже если малышка Эмили и попытается это сделать, ничего не изменится. Он всё ещё рядом. Он не собирается уходить. Он наблюдает за ней, не говоря ни слова. Только вот, зачем? Что ему от неё надо? И где они вообще, если не в аттракционе? Короткая мысль о том, что, возможно, Афтон действительно послушался её последней просьбы, кажется слишком уж безумной. Но ведь её роботическое тело не сломано. По крайней мере, она не чувствует этого. А это значит, что оно починено? Похоже на то. Но даже если и так, какова мотивация заточённого мужчины на данный момент? Что-то отдалённо подсказывает, что, возможно, данная услуга имеет чисто подтекст выгоды - ему что-то нужно от Чарли. На самом деле, она даже почти осознаёт, что именно. И это обжигает душу. По крайней мере потому, что не может это сделать. Не было ещё ощутимого звоночка, который позволил бы отпустить этого человека. И она боится, что и не будет. Ни слов о прощении, ни раскаяния. Да даже если и есть, абсолютно не те. Лишь гнев и ненависть за то, что она заставляет его переживать то же, что и все они вместе взятые. Даже в более жестокой форме. Она видела, как он корчился в агонии боли, через силу пытаясь двигаться. Поддерживать жизнь именно человеческого гнилого тела, испещрённого штырями, было труднее всего. Но по-другому вершить месть не хотелось. Просто не получалось. Но если всё действительно по-другому? Что если нечто изменилось, и Уильям что-то осознал после того, как она вернула его обратно сюда? Но что же тогда? Опять вопросы без ответа. И, как ни странно, Чарли не собирается их задавать. По крайней мере, не сейчас. Нужно подумать. Понаблюдать, прежде чем строить поспешные выводы, даже если изнутри резонансом проскальзывает лишь страх. Она действительно не знает, что ожидать от Спрингтрапа в этот раз. Если бы всё было так просто, как хотелось бы верить ещё очень давно.

* * *

Лист железа с грохотом упал куда-то на пол, заставив мужчину внутренне скривиться - не удержал. Всё ещё слишком трудно проделывать столь простые манипуляции массивными железными пальцами. Кажутся слабыми, будто поднимают не просто металл, а несколько тысяч килограмм на замену. Неприятно. Но работу выполнять всё равно надо. Впрочем, Афтон практически сразу забывает о неудобствах, тут же роясь в запасах дальше. Если память не подводит, где-то рядом должны быть запчасти эндо-скелетов. Этого будет достаточно, чтобы заняться починкой уже своего костюма. Спрингтрап отодвигает дверцу шкафа, затем заглядывает и на верхние полки стоящей рядом этажерки, после чего, только на короткий миг устремляет взгляд на лежащую рядом Марионетку. Ещё не очнулась. Возможно, стоило подождать какое-то время, прежде чем девочка полностью вернётся, пускай Афтон понятия не имел, сколько. Сейчас всё происходит чисто наугад, без возможности знать досконально. Так, отдельными частичками, не более. Впрочем, перспектива ждать не казалась большой преградой. Он сам ждал слишком много, чтобы подобное стало обыденностью. Изматывающей обыденностью с бьющимся желанием покончить. Но всё так же знакомо, чтобы размышлять. Наверно из всего этого обрушивающегося безумия была только одна проблема, которая до сих пор донимала кролика - что именно осталось внутри этой оболочки? Да и жива ли Шарлотта вообще после всех этих похождений? Ответа на эти вопросы получить невозможно так же, как быть уверенным в том, что с починкой завершено. Потрачено столько времени и нет полной достоверности ни в чём. Раздражает и угнетает; аниматроник отрывисто усмехается откуда-то изнутри, на что бы то ни было похоже. Да уж, эти дни действительно могли получить заслуженный титул «В поисках деталей». Правдиво, но не смешно. Вновь быстрый взгляд на неподвижную куклу на столе. Ничего. Пока что абсолютно ничего. Хоть записывай показания, да нечем. Заслонка поддалась не сразу, только после некоторого боя открыв Уильяму и эту часть шкафчиков. На верхних полках оказались банки с краской - затвердевшей и полностью высохшей. Если бы Афтон мог распознавать запахи, возможно, он бы точно сморщился - слишком старые. Взметнулась пыль. Где-то недалеко вновь что-то упало с громким звоном. Возможно, какой-то инструмент, но Афтон даже не взглянул в эту сторону, вновь продолжая обзор по маленькой комнатке. Если он сам не ошибается, это одна из мастерских. Так же была закрыта довольно плотно, но это не самая большая преграда на пути. По крайней мере, сейчас об этом можно было не волноваться. Не стоило, наверно, и сильно бредить сейчас об отсутствии эндо-скелетных запчастей, в первую очередь, рук - нет в этой части локации, поищет в другой. Не в первый раз, а здание большое, чтобы заваляться таким вещичкам. Главное просто пока дождаться, а там и для себя подходящее подыщет. Одноруким он точно дальше не пойдёт. Много чести. Неизвестно, что вообще в дальнейшем будет происходить. Смешно, что сам Уильям даже сейчас не может сказать точно, чего именно он ждёт. С возвращением Чарли возвращалось и его отношение к ней, а заодно и характер. Отношение к ней было довольно предвзятым - Афтон боялся её, можно сказать, ненавидел за то, что она до сих пор вершит свою месть. За то, что она заставила его забыть своего внутреннего человека, как когда-то он позволил ей. Стать таким. Он просто не мог к ней относиться спокойно, видя лишь преграду в должном успокоении. Столько лет и одна и та же шарманка каждый раз, даже не смотря на то, что в аттракционе он и вовсе умолял её. Только вот, его мольбы не были наполнены ожидаемым раскаянием. Отчаяние, затапливаемое гневом – это не то, чего ожидала Чарли от убийцы. Сам Уильям это, в какой-то мере, соображал, но очень и очень слабо. По крайней мере, хотя бы, потому, что уже не знал, что делать. На замену этому существованию в дурацком аниматронике, которое было лишь желанием собственной смерти, пришла сейчас лишь неопределённость. Та, которая и вела человека дальше. Афтон не знал, как быть. Просто не знал, творя сейчас любую вещь наугад, будь то починка Марионетки, следование за заточённой дочерью и душами в Расплавленном Фредди, или просто мысли, которые так и не отпускали мертвеца. Ещё одна полка этажерки оказалась сломанной. Где-то в уголке вперемешку с пылью лежало лишь, поблёскивая витыми боками, нечто похожее на винтики, или гвозди. Спрингтрап, почти не задумываясь, взял их, сжав в кулаке - пригодятся. Вновь короткий взгляд на Чарли. Это уже становится некой привычкой, будто за пациентом. Похожий на вздох звук из динамика изнутри костюма. Зачем Афтон действительно вообще решил послушаться просьбы этой девочки, что, не смотря на все его просьбы, даже не пыталась его понять и отпустить, как подобает? После пожара он точно не хотел возвращаться. Хотел уйти, и неважно как именно будет выглядеть всё после того, как он освободится. Смешно, ведь где-то отдалённо Уильям всё равно ещё переживал человеческий, не ушедший страх смерти. Всё ещё было страшно умирать. Но и продолжать жить именно так тоже казалось невозможным, даже если прошло слишком много времени такого существования. Да даже если и так, он всё равно не умер. Огонь даже не сильно потрепал это тело. По крайней мере, не дотла. И здесь складывалось всего два варианта - возможно, просто ещё не завершено что-то именно здесь, на Земле. И более понятный – всё ещё продолжающаяся месть, которая не кончится. Сломленному и безумному разуму мужчины не были видны пути, которых так жаждала получить девочка вместе с остальными детьми. По крайней мере, он просто не понимал, как до них донести это… раскаяние? Даже не так. Осознание ошибок. Попросить прощения? Он делал это не один раз! Только вот, совсем не так. Не так, но что ещё сделать Уильям не знает. Всё кажется в этом плане бесполезным. Бесполезным хотя бы потому, что тот самый грех не смыть. Кровь на руках тоже. Навсегда ещё в далёком прошлом упустил свой шанс и забыл навеки. Да и осознал ли он их вообще? Афтон даже этого сказать не в состоянии, чувствуя лишь страх. Боль. Мечется, бьётся ещё оставшийся человек, словно дикий зверь и не видит сути. Это уже похоже на отчаяние. Впрочем, пришедшее уже очень давно, чтобы размышлять об этом ещё раз. Неправильно. Вновь лист железа, но, на этот раз, меньший по размерам. Кролик прищурено разглядывает металл, будто примеряясь и разглядывая зияющие дыры в костюме - подойдёт, если разрезать и отпилить лишние края. Был бы ещё станок для резки по металлу. Должен быть недалеко. Производство, как-никак. Найденные винты смогут сослужить хорошую службу. Главное, чтобы выдержал сам обгоревший металл костюма этот натиск. Афтон всматривается куда-то в потолок, упорядочивая мысли - почему-то заточённому человеку страшновато так просто чинить самого себя, как бы иронично это не звучало. Того и гляди не выдержит эта сгоревшая оболочка технического вмешательства. Как именно это вообще будет чувствоваться, сможет ли стать это железо достойными заплатами, чтобы не развалиться костюму? Без понятия. Но раз человеческое тело сгорело и больше не функционирует, то, получается, его дух не должен чувствовать боли, правильно? Уильям невольно прикрывает глаза, понимая, что заходит думами слишком далеко. Не суть важно, в конце концов. Белые точки вновь метнулись на Марионетку. Почему-то мужчине кажется, что он чувствует постороннее присутствие. Галлюцинации? Нет, не похоже. Было бы слишком просто. Чарли? Возможно. Впрочем, Афтон через какие-то секунды осознаёт, что не ошибается - присутствие маленького существа чётко отражается в стенах комнатушки, тут же проявляясь и в самом неподвижном образе куклы на столе. Воздух сгустился. Где-то глубоко в тёмных глазницах загораются две яркие точки. Тихо и незаметно, отчего Уильям долгие секунды неподвижно следит за любым изменением со стороны аниматроника. Конечно же, так, чтобы не выдать своё присутствие сразу. По крайней мере, насколько это возможно - не почувствовать постороннего в таком состоянии крайне сложно. Особенно смотря на общую ситуацию; Афтон невольно скептически прищуривается, смотря на обшарпанные стены, когда понимает, что тень действительно чётко видна на облупленной поверхности. Немного заходит и на сам потолок, плавно исчезая у горящей лампы. Не заметить всё это Шарлотте будет трудно. Не страшно. Пусть осваивается. Спрингтрап отводит взгляд. Непонятно зачем именно слепо наблюдает какие-то секунды и за собственным тёмным силуэтом. Покорёженное одноухое существо до сих пор казалось странным, чуждым, отчего Уильям вновь чувствует неопределённость. Тридцать лет, а привыкнуть по-настоящему всё ещё не в состоянии. К самому себе в том числе. Глупо. Слишком глупо. Вновь хриплый звук, похожий на вздох. Возможно, все эти скитания с Марионеткой действительно имеют смысл. Услуга за услугу. Но, какую? Афтон не в состоянии сказать точно, смотря куда-то в темень комнатушки долгим пустым взглядом. Он действительно смог её починить. Собрать обратно. И что теперь? Умолять отпустить? Смешно. Он не надеется на освобождение уже так сильно, как раньше. После пожара стало ясно, что Чарли здесь не самая большая преграда и решение проблемы. Его не отпускает не столько девочка, сколько нечто другое. Более весомое во всей истории? Хоть бы просто какая-то подсказка. Он устал размышлять самостоятельно. Устал, ибо больше не видит в этом должного смысла. На фоне того, кто ещё успел присоединиться к компании заточённых, освобождение нужно точно не ему. И он понимает это, где-то на подсознании храня столь простую вещь. Только вот, точно, что Марионетка не поможет спасти ни дочку, ни тех детей во Фредди, ни даже того, кто напоминает мужчине давно утерянного человека. Думать о последнем было до сих пор сложно. По крайней мере, потому, что Уильяму не хочется давать себе самому ложную надежду - надеяться и верить без возможности понять полностью очень и очень чревато. Он понял это ещё давно. – Пап. Казалось, знакомый голос, эхом отразившийся в подсознании, вырывает Афтона из размышлений. Белые точки резко метнулись к выходу. – А? – кролик поворачивается к застывшему в проёме аниматронику полностью. - Что такое, Бетти? Казалось, роботическая девочка вздрогнула, стараясь избегать прямого зрительного контакта с собеседником. Уильям непонимающе следил за тем, как дочка повернулась куда-то за пределы комнатушки. Будто убеждается, что никого рядом нет. По-детски наивный жест. – Мне… – слова вырываются из динамика чуждо и с запинками. – Мне нужно тебе кое-что показать. – Прямо сейчас? – если бы это было возможно, брови мужчины дёрнулись бы в нервном скачке. Прерывать поиски не сильно хотелось. Впрочем, это уже не походило на них, больше превращаясь в нескончаемый поток дум. Так что, не суть важно. Робот в проёме двери взглянул на Спрингтрапа испуганно. – Это важно. – Бетти всплеснула руками. Точнее, рукой, в унисон, щёлкнув клешнёй. – Я не могу больше это скрывать. – Что именно? О чём ты? Бейби не ответила, кажется, не пытаясь даже и подумать, что сказать на этот раз. Крутанувшись на роликах, она исчезла за дверью, ещё через какую-то секунду вновь позвав Афтона следовать за ним. Тот отреагировал не сразу, на короткий миг, бросив взгляд на Марионетку вновь. Всё ещё неподвижна. Но малышка Эмили здесь. Он это чувствует. Надеется на разумность Чарли. Или хоть что-то, что ещё могло напомнить девочку. По крайней мере, потому, что увидеть пустой стол по возвращению Уильям точно не хочет - беглянка могла бы уйти куда угодно. Впрочем, недалеко, учитывая то, что они глубоко под землёй. Но это совсем не то, что хотелось бы в тот миг мужчине. Как-то неправильно. Хотя, ему ли рассуждать о правильности? Точно, что нет. «Идиот.» - бросил аниматроник откуда-то изнутри, ковыляющее двинувшись к двери. Боли нет, но двигаться пока до сих пор трудно. Элизабет ждала отца недалеко от двери, за поворотом. Завидев кролика, тут же двинулась куда-то в глубину комплекса, так же, не пытаясь ответить на вопросы, которые, что скрывать, тут же последовали в адрес девочки. Афтон мысленно пожал плечами, в непонимании наблюдая за Бейби перед собой, что уверенно двигалась куда-то в соседние коридоры, уводя Спрингтрапа всё дальше и дальше. Стоило отдать должное, подстраиваясь под нестройный и тяжёлый шаг аниматроника. Только вот, это всё равно не воодушевляло. Почему-то возникало довольно плохое предчувствие. Неприятное и слишком уж жгучее, заставляющее мужчину скептически следить за проводником. Это предчувствие усилилось тогда, когда они оказались в нижней части комплекса Сестринской локации, недалеко от дверей элеватора. Афтон не сразу смог заметить в нестройном свете, прерываемом жужжанием от напряжения где-то сверху, странные тёмные подтёки под ногами. Кролик невольно остановился, опустив взгляд, внимательно рассматривая следы тёмной субстанции – кто бы здесь ни был, опечатки не самые старые. Успевшие высохнуть, но всё ещё свежие. Кровь? Уильям не может сказать. Спрингтрап не может даже дать объяснение их происхождению, лишь бездумно, практически слепо и непонимающе подмечая то, что тёмные струи сопутствуют направлению Бетти перед Уильямом. Та даже не шелохнулась при виде этой жуткой картинки, кажется, даже обрадовавшись, что её путь верен. Это не было показано явно, но чувствовалось в воздухе. Душевно, так сказать. Афтон внутренне прищурился. Это ему не понравилось. Очень не понравилось. А потом, он увидел то, что и было причиной этого странного неожиданного похода. Мужчина ещё по пути сюда стал медленно сопоставлять старые воспоминания с тем, что видит, и это начало раскрывать все карты. И, что уж тут говорить, это его никак не воодушевило. Особенно потому что подтёков стало только больше, становясь из незначительных малых капель обширными участками, неопределённо размазанных по периметру, или размашисто проведённых до самой двери предполагаемой комнаты. Будто что-то или кого-то вытаскивали оттуда. Или, точнее, безвольно заставляя идти, не давая так просто умереть…. Уильяму хватило каких-то секунд, чтобы вспомнить эту часть подземной локации. И это только больше заставило мужчину внутренне дёрнуться в непонимающем жесте. Этого не видно, но ощущается резко скользнувшим на Бетти взглядом белых точек. – Что это значит, Элизабет? Та взглянула на него прищурено, кажется, сама даже не понимая должным образом, что именно делает. Робот с определённой программой на захват вновь овладевает маленькой душой, делая реальность обыденной и даже интересной, но не жуткой. Тем, чем можно вновь похвастаться папе, ведь он это оценит, но тут же разрушается осмысленным взглядом. Бетти перехватывает Слияние, с силой отводя забывчивость. Подавляя и почти в остервенении хватаясь клешнёй за ручку двери, отворяя. Пока не поздно, через силу заставляет себя овладеть этим телом, но не программе. Будь движение посильнее, изогнутый металл точно бы полетел на пол с громким звоном. В глазах Поломанной Малышки мелькает лишь ужас - дочка понимает, что об этом нужно рассказать, но боится. По крайней мере, потому, что сама это сделала, обезумевшая и заточённая. Подвергнутая Слиянию и мыслям, которых не должно существовать в душе маленькой девочки. Афтон только через незначительные секунды понимает, что только что произошло, отворяя дверь нараспашку полностью. И тут же замирает, не в силах выдавить из себя и слова, удивлённый и напуганный. Кролик действительно не скрывает от себя, что неясный ужас отразился где-то на подсознании, болезненно перетекая куда-то в саму душу. Он точно не ожидал увидеть это. Белые точки глаз, обёрнутых в роботические потрескавшиеся ободки, скользят по окружению лихорадочно и беспокойно. Слепо, даже не понимая в первую секунду, что именно видят. А потом приходит осознание, но так же неощутимо. Эта комната была большой, смахивающая своим видом на округлый павильон, но не помещение тех же мастерских. И Уильям отлично знал, для чего она предназначена, только сейчас получше разобрав в полумраке установленный посередине инструмент. Точнее, устройство, напоминающее своим видом мощный большой ковш. В своём техническом просторечии Афтон когда-то давно окрестил его скупером, предназначенный для более простого разбора аниматроников данной локации. По крайней мере, именно такая мысль была тогда на уме человека, соорудившего это место. Он это отлично помнит. И уж точно, что он помнит и то, что не входило в планы мужчины использовать данное устройство по тому значению, какому он был применён не так давно по заговору заточённых душ. Тому заговору, который имел дикую, совершенно бесчеловечную природу. И это подчёркивал масштаб страшной, ни на что не похожей картинки, открывшейся кролику в ту же секунду. Спрингтрап сам не заметил, как слабо ухватился железной единственной рукой за проём двери, боясь потерять контроль над телом. Это была кровь. Струи тянулись в эту комнату, превращаясь всеми остатками чёрных пятен и подвысохших подтёков в бесформенную, окропляемую комнату новыми следами, массу. Афтон не был в состоянии разобрать, что она из себя представляет, осознавая только уголком сознания, что разорванные составляющие этой части комнаты такие же свежие. Об этом свидетельствует еле уловимое отражение света на смешанных оттенках цвета крови. Бесформенная масса была не только на полу. Что-то свисало и с самого скупера, заляпанного тёмной субстанцией. Впрочем, сознание мужчины каким-то чудом сработало на опознание, дав рассмотреть и назвать вещи своими именами. И от этого картинка стала только страшней, заставляя человека застыть. Обдало холодом. Не должен ощущать. Робот не должен это чувствовать, но что-то прокатывается в саму душу, заставляя замереть только от одной мысли о том, что это не просто кровь и какие-то элементы разрушенного комплекса. Это органы. Настоящие. И, похоже, что не из какого-то там животного. Но если так, то…. Нет, только не это. Нет! – Откуда? Что здесь произошло?! – Уильям чувствует, как что-то внутри вновь ломается. – Папа, пожалуйста… – голос Элизабет звучит тихо и настороженно, но кролик даже не успевает этого понять, среагировав лишь на голос, но не слова. – Просто ответь! Спрингтрап подрывается с место так резко, что сам не может данного сообразить. Поступь грохотом прокатывается по коридору. Крик из-под железной оболочки слишком неожиданный даже для самого Афтона, но он не пытается это контролировать. Он даже не замечает напуганной Бетти, наблюдая лишь за выбитыми составляющими некогда проходящего здесь человека. Афтон действительно почти верит, что это человеческие органы. – Без увертюр. Прямо здесь! – вновь хриплый болезненный крик Спрингтрапа, треском прокатывающийся в воздухе. – Что это такое?! – Я не хотела! – ответный крик уже со стороны Элизабет неожиданный, отчего Уильям замолкает, в немом, не ушедшем порыве скользя взглядом на девочку. И, кажется, только сейчас осознаёт, что именно вырвалось наружу. Что сорвался. Что напугал малышку своим вырвавшимся наружу непониманием и испугом, который в одно мгновенье окрасил разговор в жуткий неправильный подтекст. Но уже поздно. Малышка Афтон не в состоянии сдержать эмоции. Напуганная и предавшаяся воспоминаниям она не может ответить спокойно, внутренне сдерживаясь от болезненного импульса горя. – Я не знаю, что это было, я не знаю! – Бейби отходит от Спрингтрапа куда-то назад, будто боясь, что он способен проделать какое-то лишнее движение, адресованное именно ей. – Я попыталась это исправить, но я не понимаю. Я не понимаю! – Что не понимаешь? – Почему я - не я. – Бетти смотрит на кролика испугано. Голос становится тише. – Я ничего не могу с этим поделать. И это случилось…. Душа внутри аниматроника чудом проговаривает эти слова куда более спокойно, слыша голос отца. На этот раз, тоже прозвучавший более слаженно. Каким-то образом, титаническим усилием сдерживаясь внутри оболочки от новой эмоциональной волны. Афтон почти готов поклясться, что нечто внутри трещит по швам. Будто не он сам в тот миг управляет этим телом. Будто забывается сам. Час от часу не легче. – Что случилось? – Я… мы… Страшная правда не желает так просто вырываться наружу. Если бы это было возможно, дочка точно бы сжалась, не сдерживая потока слёз. Но душа внутри действительно плачет, не сдерживая скатывающиеся маслянистые слёзы, с усилием отгоняя новую волну забывчивости. Страшно. Так страшно, что все слова попросту не желают прозвучать. Короткий звук изнутри аниматроника, треском помех напоминающий всхлип. Элизабет не в состоянии это контролировать. – Мы убили Майкла. Тишина. Мгновенная мёртвая тишина. Никто из роботов не в состоянии проронить и слова. Афтону показалось, что он ослышался. Где-то внутри нечто вновь обрушилось с громким треском. – Что? – Спрингтрап не может опомниться. – Но он жив! Я попыталась исправить это, папа! Слова Бетти кажутся мужчине несущественными. Хриплый говор аниматроника вновь прокатывается эмоционально и громко, но выверено. – Что значит вы «убили Майкла»? – Это значит… Элизабет молчит какие-то секунды. Она не скрывает от себя, что вновь начинает бояться отца. Так неправильно, так жутко даже для самой девочки, но она не способна это проконтролировать. В конце концов, она сама решилась всё показать и рассказать. Значит, нужно держаться до конца. Сейчас это страшное действие кажется уж очень далёким, но до сих пор болезненным, ударяющим в самое нутро нерастворённой души. Слитой с роботом это казалось тогда чем-то грандиозным. Настолько, что это захватывало запрограммированный разум робота только большей жаждой крови. Девочка билась внутри, но не была способна пересилить это звериное влечение. Бетти не хочет вспоминать. – Мы хотели выбраться отсюда. Мы использовали его тело как оболочку, под которой мы сможем пройти сквозь сканеры и выйти наружу. Но я постаралась сделать так, чтобы он жил…. Бейби понимает, что вновь неосознанно отходит куда-то назад, ощущая на себе пристальный неживой взгляд Спрингтрапа. Он до сих пор не верил. И ничего не говорил, храня жуткое молчание, пронизывающее воздух трещинами. И это было сейчас страшней всего. – Я… я не хотела этого, папочка. Пожалуйста, пойми!... Короткая пауза гнетущей тишины. – Пожалуйста, поверь мне! «Поверь». Она сама уже не верит своим собственным словам. Ведь тогда она действительно делала всё осознанно. Её вела жажда свободы. Свободы из оков аниматроника, что-то сделать, чтобы навсегда уйти из этого Ада. Была и нечеловеческая жажда крови. Только вот, это была не она. Элизабет знает это. Но что делать - без понятия. И это самое ужасное во всей этой истории. Перебарывать Слияние с каждым разом становилось всё трудней. Ведь она действительно может в один день просто не вернуться. И сам Уильям знает это, в своём жутком молчании осмысливая всю полученную информацию. Как бы странно не звучало, он не в состоянии так просто всё это понять прямо сейчас. Просто не укладывается в голове, перекрывая любое чёткое восприятие лишь спонтанными неконтролируемыми эмоциями. Совсем как когда-то давно. Когда-то давно, когда он ещё был человеком. Они не вырываются наружу, неспособные контролировать железную оболочку, но заставляют душу Афтона где-то в глубине дрожать, бессильно сдерживая человека от долгого и громкого крика. Точнее, не крика, а искажённого рёва изнутри аниматронного тела. Это нельзя назвать человеческим звуком боли. А сам мужчина не в состоянии ответить, пытаясь сопоставить, что же именно произошло. Ведь он же видел Майка совсем недавно на смене! Он был живым. Он оборонялся от кролика, разговаривал с ним. Афтон-старший это помнит отлично, чтобы вспоминать ещё раз. Что же сын забыл именно здесь? Зачем полез сюда? Ответ исчерпывающий и простой - жажда правды. После того, как мужчина увидел своего отца именно в этом искаженном жутком обличье, пытливый ум сына не желал оставаться в неведении касательно ситуации. Он не собирался забывать увиденное в аттракционе, не собирался и покидать этот город, как его просил Спрингтрап несколько раз. Уильям хрипло усмехается откуда-то изнутри. Просил? Не просил, а гневным выкриком обрушивая на Майка собственные страхи. Набрасываясь на него и будто отчётливо показывая, что всё бесполезно и изменить настоящее невозможно. Но тому это не дало абсолютно ничего - Афтону-младшему нужны были ответы. Нужно было подтверждение когда-то очень давно возникшим словам и думам касательно их семьи и давно пропавших детей. В конце концов, Элизабет и матери, что так же не были мертвы. Заточёнными. Да, он действительно узнал жуткую и страшную правду. Узнал всё до мелочей. Особенно, если он нашёл записи, а не только раскрыл все тайны своим умом. Всё то, что Уильям скрывал от него, считая, что так будет лучше для и так уже неустойчивого разума мальчика после известного инцидента. Притом, свидетели не были нужны. Он не собирался раскрывать сыну то, что было потом. Подросток же даже не пытался тогда всё узнать, полностью погрязший в собственных думах и смотря на мир уже другим, более реальным взглядом. В отличие от Уильяма он соображал бедственное положение семьи, но ничего не мог поделать в силу своего возраста и самого папы, что не видел проблем. Не видел и не хотел понимать их наличие, оставаясь в каком-то своём мирке. Не спасали врачи, ничего. И это было тем, что дало Майку лишь отдалиться от отца, становясь уже больше человеком фактическим, отдельным от Афтона, но не родным настолько, насколько должно быть. Каждый из них считал, что так будет лучше. Они опасались друг друга, проводя годы в одном доме, работая, и не более. И это было самой большой ошибкой. Было причиной и того, что когда-то давно Уильям соврал сыну, что их мать, рыжеволосая женщина Мэри, ушла. Уехала к бабушке, не выдержав всего этого психического давления и гнёта вины за произошедшее, постепенно чахнув на глазах. Она не могла больше жить. Она умирала. Тогда мужчине казалось, что это подавит загадки и отведёт подозрения случившемуся. Только вот, всё тайное всегда становится явным. И Майк получил то, что хотел. Он узнал, что случилось. Но какой ценой? Ценой собственной жизни. Афтон вновь чувствует тупую горечь, выдавливая короткий звук, похожий на усмешку; сын действительно не изменился в своей прямолинейности. В своей натуре реалиста, который непотухающим огнём горел в нём ещё с далёких восьмидесятых. И, кажется, который больше никогда не вернётся. Они убили его. Спрингтрап только сейчас скользит взглядом на неподвижную, притихшую в напряжённом ожидании, Бетти. Мутный взгляд кролика останавливается вновь на кровавых разводах на полу, под ногами. Всё ещё гнетущая тишина, прерываемая скрипом деталей при небольших движениях одноухого аниматроника. Мужчина внутренне морщится, тут же проваливаясь в возникающие единым валом мысли. Болезненно. Всё не так. Не так. Всё не должно было так закончиться! Он вновь смотрит именно на Поломанную Малышку. Уильям понимает, что нет смысла набрасываться на дочку с обвинениями. Нет смысла что-то доказывать, говорить, что всё неправильно и такого не должно было произойти. По крайней мере, потому, что это ничего не изменит. Ни прошлое, ни настоящее. И потому что она сама всё прекрасно понимает, напуганная и удерживающая волны забытья из последних сил. Она неподражаемо сильная, но такая же слабая, как и все мёртвые. И это не её вина. Не её, ведь она ни за что бы ни сотворила подобное. Никогда. Но окружение в замену беспорядочным мыслям Афтона говорит обратное - Весёлые аниматроники его производства с заточёнными душами сделали своё дело. Обезумевшие, сломленные и непонимающие. У мужчины даже не возникают вопросы о том, что означает утверждение Элизабет о попытках исправить ситуацию. Она воскресила его? Спасла? Уильяму так и хочется бросить в сторону короткое едкое слово - это всё кажется каким-то бредом. Бредом, даже если на фоне происходящего многое из того, что человеком считалось глупой шуткой, теперь имеет самое большое значение. Всё ещё не может Афтон должным образом сообразить всё на этот счёт. Нечто накатывает ледяной волной прямо изнутри. В самой душе. Даже если и так и Элизабет не приукрашивает, проваливаясь в забытье, то, что с Майком? Как он вообще мог ожить после такого? Впрочем, последний вопрос кажется Уильяму неуместным. Он сам выжил после того, что должно было лишить его жизни раз и навсегда. Но Афтон жив. Или, точнее, выживает. На что бы то ни было похоже. Спрингтрап соскальзывает взглядом на собственный пробитый костюм. И только после нескольких бестолковых молчаливых секунд с усилием поворачивается назад, не смотря на Элизабет. Громкий звук ударов железа о плитку прокатывается по коридору раскатом. Что-то говорить ещё мужчина не в состоянии, понимая, что единственное, что будет вырываться из этого тела в ближайшее время, разве что, неясные помехи. Нечто то, что могло бы ещё как-то сойти за обычный человеческий звук, схожий с неровным плачем, или нечто наподобие этого. Уильям об этом даже не пытается думать. Бесполезно. Человек не в состоянии проявить просящиеся наружу эмоции, ограничиваясь лишь тем, что чувствует на душевном уровне. Где-то глубоко под оболочкой. Даже без агонии человеческого тела это невозможно чувствовать настолько просто. Больно. – Папа!... Девичий крик со спины, визг шарниров механической девочки, но он даже не оборачивается. – Папочка! – Прости, Элизабет. Короткая пауза. Что-то всё ещё заставляет не уходить. Должно быть, просто потому что понимает, что что-то недосказано. Предполагаемые слова вертятся в голове, но предательски не встают на законные места. Или же, просто потому, что аниматроник не знает, нужно ли этой душе подтверждение её опасениям. Всё-таки, его слова на этот раз будут иметь двусмысленное значение. Но, всё же. – Это не твоя вина. И это всё. Никакого больше слова со стороны кролика. Данные небольшие реплики вырываются будто на каком-то сработанном автомате, почти что без осознания самого человека внутри. И понимает он всё произошедшее и сказанное только через какие-то жалкие минуты, когда слепо проходит нестройным ковыляющим шагом по коридорам. Проходит и по лестнице, с усилием отталкиваясь единственной рукой, хватаясь за перила. Можно было бы воспользоваться хорошо известным элеватором, но Афтон даже не взглянул в его сторону. Ничего хорошего из этой затеи всё равно не выйдет. Не факт, что он вообще работает после стольких лет бездействия. Хоть и, что скрывать, Уильям не попытался подойти к нему отнюдь не из-за опасений о поломке данной частички комплекса. Просто кровь от проходящего когда-то здесь человека вела именно за округлые створки кабинки. Майкла. Его Майкла. Афтон не хотел видеть это вновь. Не её вина. Не её, да? А чья же? Слияния? Смешно. Это процесс, который невозможно обратить вспять. Его невозможно предотвратить, разве что, приостанавливать в развитии, да задерживать до неизбежного часа, хватаясь за воспоминания. И никак больше. По крайней мере, потому, что картинки прошлого будут ускользать подобного песку сквозь пальцы, сколько не пытайся их удержать. Рассыпаются. Уходят. Растворяются у каждого заточённого здесь. По крайней мере, малого ребёнка. И того человека. Женщины? Афтон с усилием подавляет вновь прорезающиеся догадки об этом, оказываясь в знакомой ему комнатушке одной из мастерских. Всё не так. Не то. Это не так! Уильям только мельком замечает на столе лежащую Марионетку - никуда не делась. Всё ещё здесь. Чарли рядом. Только вот, сейчас мужчину не волнует ни она, ни железо с деталями, которые он искал какое-то время назад. Ничто из окружения, заменяясь для аниматроника лишь новыми думами. Спрингтрап сам не замечает, как не без труда оседает на пол у самой стены, обхватывая колени. Надо просто подумать. Отдельно ото всех и всего. В тишине. Сделать хоть что-то, только бы не было так больно, как сейчас. Сейчас больно не физически, но всё равно так неприятно, что хочется неопределённо взвыть. Особенно от одного осознания, что ничего не исправить. Не понять теперь, что делать. Не узнать даже, что с Майклом. Ведь всё не так. Майк не должен был умереть! Не должен! Никак не должен! Уильям устремляет взгляд в одну точку, словно в трансе легонько склоняя голову на бок. Это не её вина, да. И не Слияния. Просто потому что догадки и всё на этот счёт и так безоговорочно понятны, чтобы размышлять ещё раз. Ведь думать об этом поверженному злодею болезненней всего. Всё просто как дважды два и это только больше затапливает сознание Афтона обессиленной горечью и тихим гневом. Это же его вина. Только его, и ничья больше. Он – убийца. Ни Майкл. Ни Элизабет. Никто из них. Всё началось именно с него. Столь простые мысли ударяют Афтона изнутри, вызывая неопределённую злобу. Он даже не может сказать, на кого именно злится, или на что, с усилием подавляя хриплый вздох. Правда болезненно обжигает человека огнём изнутри. Так больно, что Уильям не может опомниться. Ему даже кажется, что он вновь ощущает чьё-то присутствие. Впрочем, не ему удивляться этому. Разве что проваливаться в догадки о том, что, возможно, Чарли вновь преподносит ему какие-то сюрпризы в заточении. Иначе, почему ему сейчас так страшно и горько? Механическое тело вновь дрожит. Тихие помехи вырываются спонтанно, но Афтон уже не думает об этом, полностью уходя куда-то в подсознание. Покорёженный одноухий робот слепым и невидящим взглядом смотрит в пустоту, утыкаясь носом в прижатые к груди колени. Всё происходящее вновь приобретает неправильный и совершенно ужасный подтекст. Мужчине кажется, что вновь потерян хоть какой-то смысл во всех этих скитаниях. Никакого толку. Всё оборачивается против него, ведь он «не заслужил» ничего в свою пользу. И они правы. Правы, но человек мечется, не в состоянии спокойно принять все истины. Правда всегда обжигающая. Особенна та, которая раскрывает карты на главного виновника происходящего кошмара. Это всё действительно так, чтобы гадать. Последний живой родственник исчез. Или же, по крайней мере, почти. И если и рядом, то где он? Как это всё исправить? Афтон даже не знает. Не знает, но отчаянно мечется в догадках из последних сил. Из последних оставшихся человеческих сил, пока Слияние не растворит его разум, как и всех остальных заточённых в аниматрониках. Если, конечно, он не найдёт выход. А это уже другая история. Уильям проваливается в черноту. И, наверно, именно из-за этого не замечает, как Марионетка слабо приподнимается на столе, белыми точками удивлённо наблюдая за Спрингтрапом. Чарли действительно не может поверить открывшейся картинке. Видеть Афтона таким она точно не была готова. Девочка в замешательстве. Это вызывает множество вопросов. И особенно то, какие эмоции витают в воздухе маленькой комнатушки - что-то чистое, сравнимое с болезненным эхом страха и горечи. От самого человека. Она не понимает. Нужно разобраться в этом как можно скорее. Детишки должны будут её понять, если она хочет доказать самой себе, что мужчина действительно что-то осознал. Это кажется невозможным, но она не останавливается в своих мыслях. Чарли кажется, что она окончательно сходит с ума, начиная верить тому, что когда-то казалось неподдающимся описанию безумием.

* * *

Машина тихо припарковалась у каменной стены дома, осветив фарами ближайший покошенный деревянный забор. Узкая улочка, приправленная мусорными баками и прочим хламом, листочками и обрывками, резвящимися на ветру, безмолвна. Водитель не сильно торопится заглушать мотор, какую-то лишнюю секунду рассматривая открывшуюся ему картинку. Кажется, присматривается. Или, точнее, сопоставляет, стараясь выловить знакомые черты округи. Об этом свидетельствует тут же вынутая из бардачка у водительского сиденья газета, в одно мгновенье разложенная на коленях у мужчины. Глаза плохо воспринимают в сумерках размытую фотографию, какой-то момент, бездумно прищуриваясь и жмурясь, в попытках разобрать хоть что-то. Потому что, что скрывать, без источника света, освещаемая лишь фарами из-за окна, газета мало что даёт. Разве что, новую порцию раздражённого вздоха сквозь зубы – опять всё идёт наперекосяк! Если проторчит ещё какой-то час, то точно везде опоздает. Не в первой, но выслушивать говор и нравоучения от старшинства то ещё «веселье», которое этот человек точно не собирается повторять ещё раз. Даже если дело, что ни на есть, действительно важное. По крайней мере, его важность для себя определил сам мужчина и не собирался останавливаться в начатом. Ведь это действительно даёт слишком многое, чтобы так просто останавливаться. Долгие минуты наблюдения кажутся вечностью, пока, наконец, водитель не решается выйти из машины, плотно сжав в руках огрызок новостных лент. Мужчина проходит к самой стене, тут же огибая расставленные на пути мусорные баки. Стоит похвалить, не задел. В нынешних реалиях это кажется чудом, ибо двигаться действительно довольно трудно. Дышать тоже, особенно когда на носу плотная маска, скрывающая нижнюю часть лица. Но выходить без неё мужчине уже кажется невозможным, в омерзении подавляя внутри себя всякие мысли на счёт неприятных ощущений и жутких картинок - разорванной оболочки и гнили. Человек сдерживает кашель, вновь прищурено вглядываясь в фотографию, а потом и на открывшийся ландшафт. Глаза прищуриваются сейчас не столько от тьмы, сколько от яркого света фар. Но это даже лучше, если разглядывать с объективной точки зрения. По крайней мере, всё видит, не в темноте. Притом, такой обзор приносит свои долгожданные плоды – мужчина улыбается. Неумело, это даже нельзя назвать действительно искренней улыбкой, но, тем не менее, выражает эмоцию удовлетворения. Он нашёл, что искал. Странный поздний гость, сдвинув капюшон ещё больше на лоб, дабы глаза не ослепли от яркого света, быстро прикладывает газету к стене, тут же что-то быстро записывая прямо у фотографии взятым из кармана карандашом. Теперь у него действительно есть наводка, которая могла дать довольно много. По крайней мере, человек надеялся. Надеялся, пускай и во многом не знал, стоит ли доверять своим собственным ощущениям и предчувствиям. Довольно трудный вопрос, на который он так и не получил за все годы ответа. Но один сейчас точно был решён и это самое главное. Или, наполовину? Не суть важно. Он уже готов поверить во что угодно, только бы эти загадки пошли на спад. Майк осторожно сел обратно в машину, на сработанном автомате пристегнув ремень, а там и неумело сложив старую газету на законное место, в бардачок. Глаза лишь на миг соскальзывают на горящий сенсор с часами, отчего мужчина подавляет горестный вымученный вздох - опаздывает. Впрочем, на что он надеялся с этими поисками? Наводка старая, проходил это давно, но очевидцы до сих пор попадаются. Выходит, отец не должен был уйти сильно далеко. Ведь фотография с винтажным кроликом до сих пор на руках. Следующее место, которое он должен был обыскать теперь - их старый дом. Если нет там, стоит смотреть в окрестных местах. Потому что, что скрывать, район малонаселённый, пригород Харрикейна. Здесь спрятаться действительно не так сложно, как кажется. Но это уже потом. Проверяя наличие белой, небольшой маски в форме медвежонка на заднем сидении, Майк Афтон даёт задний ход. На месте. Потешная мордашка удивлёнными бусинками смотрит куда-то в потолок салона, вызывая у мужчины неоднозначные чувства - по духоте хуже, чем тканевая. Но, раз устроился там, где много людей, то должен привыкать. Любишь кататься - люби и саночки возить, так говорят? Не суть важно. Если поторопится, успеет всё на свете. И это точно будет так.