Последний рывок

Мэри никогда не жаловалась на жизнь. По крайней мере, никогда не старалась показывать, насколько ей больно и как сильно эмоции разрывают её изнутри. Оставаясь улыбчивой и спокойной, не смотря ни на что, она поражала своей выдержкой и не иссекаемым лучистым оптимизмом. Такая натура сохранилась в ней до самого конца. И такой её запомнил Уильям. Именно такую девушку он встретил в первый раз в далёком институте. И именно в неё он влюбился без памяти, совсем как в глупой детской сказке. Можно ли это было назвать любовью с первого взгляда? Афтон не мог сказать. Даже сейчас, спустя столько лет, лишь воспоминаниями прокручивая те дни, Уильям не был в состоянии точно охарактеризовать чувства, что охватывали его от одного только упоминания студентки. Будучи веселой, рыжей девочкой, Мэри покоряла сердца людей всем - своим звонким смехом, своей россыпью веснушек на круглых щеках, а заодно и копной медных волос, заплетённых в косы, что делало её похожей на самое настоящее лучистое солнце. Она поражала окружение тем, насколько была простодушной, милой и доброй. Была и щедрой, но никогда не переступала черту, будучи выверенной и рассудительной. Она знала меру каждому, не позволяя пользоваться своей добротой, пускай это было слишком сложно для молодой девушки. Но она старалась. Не была похожа и на расфуфыренных красавиц, не обращала внимания и на модные тренды, которыми в те года хвастались её подружки. Казалось, Мэри сошла со страниц какой-то детской сказки своей простотой и милой улыбкой. Всё в её облике было необычным, и не заметить этого было довольно трудно. Уильям - молодой, наивный студент с растрёпанными тёмными волосами и вечно накинутым на плечо рюкзаком - был не склонен к быстрым действиям, лишь отдаленно наблюдая за проходящей мимо девушкой. Он точно знал, что посвятит своё время учёбе, будучи уверенным в своих силах и будущей специальности. Но всё пошло далеко не так. И сам мужчина, даже спустя столько лет, прекрасно помнил, кто стал главным зачинщиком всех встреч и мимолётных быстрых взглядов Уильяма и Мэри. Очкастый друг, Генри, довольно свободно взял дело в свои руки, зачастую, старясь сблизить двух молодых студентов в тех же проектах, всяких семинарах, и даже обычных прогулках по студенческому городку. К этому относились и всякие мероприятия, как тот же «Осенний бал», походы. Даже сейчас, спустя только лет, мужчина не мог понять, с какой целью были проделаны все эти «свидания». Было ли это обычной детской шалостью, или дружеские шутки друг над другом? А, может, самая настоящая поддержка? Афтон не мог сказать, лишь смирившись и приняв безумные выходки друга через какое-то время. Ведь, в конце концов, именно эта девочка с копной медных волос и рассказами о соседнем штате, где она родилась, о мечтах, а там и о балете, стала в будущем спутником жизни для щуплого темноволосого студента. А сколько писем они писали на каникулах, сколько рассказывали друг другу историй и вместе ходили в театр - не перечесть. Уильяму казалось, что он никогда ещё ни с кем так свободно не общался, как с этой девочкой. Она не обвиняла его в интересах, и в том, что он часто засиживается в лабораториях, что-то рассказывает о программах. Не ругала и за его резкие выпады каких-нибудь идей на будущее. И даже став женой Афтона, она не потеряла главные составляющие своего характера. Даже спустя столько лет, столько бессонных ночей и выходок маленьких детей, она оставалась сильной. Заботливой матерью и доброй супругой. Казалось, её внутреннего солнышка хватит на всех. Она была единственной и неповторимой. И это было то, что и держало Афтона рядом с ней. Он не мог представить без неё жизни. Или, точнее, не мог позволить случиться тому, что могло бы отнять у него его рыжее счастье. Того, кто подарил жизнь маленькой Бетти, Кэссиди и Майку. И тот, кто, как и он сам, не мог жить так же, как и раньше, после гибели младших детей. Но, будучи тем человеком, что никогда бы не показала того, насколько ей больно, Мэри держала все эмоции при себе. Титаническими усилиями сдерживала где-то внутри крики, громкие вопросы в пустоту, лишь безмолвно плача после всего пережитого, смотря куда-то в одну точку. Будто неживая хрупкая статуя. Афтон прекрасно помнит, как много раз обнимал Мэри и шептал какие-нибудь банальные слова, по типу «всё будет хорошо», пускай сам в это очень плохо верил. Особенно из-за того, что смотря на супругу, он чувствовал лишь горечь; казалось, веснушчатое лицо навеки исказила лишь безмолвная мука, отражающаяся в глубоких зелёных глазах. Это не помогало. Не смотря на все успокоения супруга, это состояние не отпускало её слишком долгое время. Непростительно долгое. И даже тогда, когда она вновь смогла улыбаться, через силу смеясь и будто доказывая мужу, что с ней всё в порядке, уже было слишком поздно. Ведь именно это состояние стало причиной той болезни, что не отпускала женщину на протяжении года. Она просто не выдержала. Эмоции изнутри попросту разорвали её. Уильям не знал, как именно это произошло, лишь по рассказам захлёбывающегося слезами Майкла понимая, что же случилось с Мэри. Это случилось слишком резко и спонтанно. Никто не ожидал, что всё пойдёт именно так. И уж точно, что не мог предугадать и мальчишка, старший из оставшихся чад. И только тогда, когда Уильям вернулся домой по звонку сына, застал жену в обмороке. Кажется, рядом сидел, взяв её за руку, Майкл, зовя маму вновь и вновь в ужасе. Но никакого толку. Чудилось, будто время попросту остановилось, а нечто внутри оборвалось с оглушительным треском. Афтон лишь отдалённо помнил, как брал жену на руки, кричал Майклу, дабы тот быстро отворил дверь, тихо шепча и успокаивая сына и самого себя. А потом, он гнал так быстро, как только мог, через силу посматривая в заднее стекло на плачущего паренька - Майк не мог опомниться, опустив голову. Всё было как в тумане. Тумане, который в последствии душил мужчину по ночам во снах, будто бы говоря, что это именно супруг виноват в болезни своей жены. И именно он не смог помочь должным образом своему лучику света. И не только своему. Афтон прекрасно помнит, как сидел вместе с Майклом на банкетке, недалеко от операционных, обнимая сына за плечи и тихо шепча какие-то успокоения. Но такие жалкие на фоне происходящего, что Уильяму казалось, что они абсолютно ничего не дают, и стоит предпринять нечто более действенное. Только вот, что? Мужчина не знал, слепо смотря куда-то вдаль и прижимая сына к себе. Минуты казались часами. Какое-то мгновенье просто хотелось вскочить и броситься к санитарам и врачам с отчаянным вопросом: «Почему так долго?!». Будто бы именно они были причиной того, что произошло с Мэри. Но не уходящий шок и навалившаяся усталость творили своё, не позволяя даже вздохнуть. Хотелось глухо взвыть, но Уильям не отталкивал сына от себя, каким-то образом продолжая поглаживать своего мальчика по острым худым плечам. Будто выработанное до автоматизма действие. И Майкл не сопротивлялся. Как потом диагностировали в местной больнице, произошёл сердечный приступ. Ужасное происшествие, что лишь чудом не убило супругу, но поставило крест на спокойной жизни. И дело было не в самом факте происшествия, а в последствиях инфаркта миокарда; Мэри больше не могла встать. Она была теперь слишком слаба, чтобы подняться на ноги без посторонней помощи. По крайней мере, именно такая информация отложилась в тот миг в голове у ничего не соображающего мужчины. Какое-то время он просто стоял в ступоре, даже не пытаясь переспросить и понять получше, что именно ему сказали. Рядом стоял и Майкл, настороженно перебегая взглядом по рыжеволосой женщине под простынёй. Лежа под капельницей, жена лишь отдалённо соображала, что происходит, смотря на мужа и шокированного сына невидящим усталым взглядом. Глубокими зелёными глазами, лишёнными живого привычного огонька. Осталась лишь грусть и боль. Это был мощный удар. Слишком сильный, чтобы отец и сын могли опомниться сразу. Требовалась срочная госпитализация. Афтон уже не мог сказать точно, но, возможно, могла бы быть и операция на сердце - врачи всё ещё не могли определить точно, что стоило сделать, прописывая лечение и устанавливая диагноз. Но этого было достаточно уже сломленным и уставшим умам отца и сына. А когда Уильям услышал, что Мэри придётся всё это время, возможно, даже несколько месяцев провести в больнице под наблюдением врачей, нечто внутри него надломилось. Глухо, но отчётливо, замутив взор отчаянной злобой - он не хотел, чтобы что-то случилось ещё. Чтобы его семья распалась вновь, когда дела только пошли на лад. По крайней мере, когда самому человеку уже казалось, что привычное спокойствие хотя бы немного, да вернулось в их осиротевший домик. Отдалённо только Афтон прекрасно понимал, что, не смотря на это, стоит идти по всем указаниям врача, которые только могут быть, лишь бы жена осталась живой. Но наружу в тот миг вырвалась лишь раздражённая усталая просьба: перевести на домашнее лечение. Отчаянное и даже неправильное решение, вырывающее жену из-под круглосуточной опеки врачей. Будто бы Уильям хотел убедиться, что ей не навредят, что она будет в безопасности. Что она не умрёт под капельницей, как сын, или дочка когда-то давно. Стоило ли говорить, что в тот миг Уильям просто не доверял никому из врачебного окружения? Будто виной тому была именно халатность медработников, но не случившиеся когда-то давно факторы. Домашнее лечение одобрили не сразу. Уильям помнит тот скандал во всех подробностях - перепуганные медсёстры, главврач, и какие-то слова о расценках, а там и просьбы покинуть больницу, но Афтон был непреклонным. Та самая прямолинейность. Он настоял на своём, полностью обрубив какие-либо другие решения проблемы. Да, это было дорогим «удовольствием». Довольно-таки, чтобы так просто соглашаться на подобное, но Афтон не хотел поступать по-другому, согласившись лишь после долгих уговоров на недельный врачебный осмотр в самой больнице. Домашнее лечение после этого должно было вступить в силу. Деньги были, чудом сохранённые с зарплаты и некоторых дел в пиццерии. И лишь после этого Уильям смог хоть немного успокоиться. В тот миг он был уверен, что с Мэри всё будет хорошо. Он будет рядом, она выздоровеет, и их семья не распадётся вновь. Он хотел это бесконечно говорить себе, отчаянно хватаясь за лечение жены, будто за спасительную соломинку. Ведь по-другому он больше никак не хотел поступать. И отрывать её от себя, всячески думая о том, что же происходит на самом деле там, где его нет - подавно. Даже если это лечение было баснословно дорогим и многие детали попросту были здесь неразрушимыми. Ведь лечение могло лишь отсрочить неминуемое. Возраст и разодранное эмоциями сердце творили своё. Мэри никогда бы больше не смогла восстановиться. Но Афтон понял это слишком поздно, чтобы предпринять нечто больно действенное. И тут уже не было смысла искать правого и виноватого. Лишь задавать вопросы в пустоту, ответов на которые нет. Наблюдать за женой из глубины комнаты, но уже неживой. Железной и холодной. Неправильной. Ошибка. Уильям помнит и то, как, возвратившись домой в тот вечер, между ним и Майклом состоялся серьёзный разговор. Небольшой, но довольно эмоциональный, отпечатавшийся в голове на очень долгое время. Он тоже был спонтанным, резким, но важным и отцу, и сыну. И в большей степени юноше, что всё никак не мог опомниться от произошедшего. Афтон-младший, казалось, не видел мужчину какой-то момент, пока неожиданно не задал тот самый вопрос. Резкий вопрос, тут же поставивший взрослого человека в ступор. Голос Майкла был глухим и незнакомым. Будто его подменили. – Это из-за меня? – Что именно? – не понял Уильям. – Это из-за меня мама попала в больницу? Афтона помнит, как его передёрнуло, будто изнутри ударило раскалённым железом. Зрачки взглянули на сына резко, прожигая насквозь. – Не смей так говорить! – Но ведь это из-за меня он погиб! – Майкл подорвался с места, резко взглянув на отца без скрываемого испуга и раздражения. Кажется, он готов был закричать. – Он умер, а она!... Она не смогла этого вынести, и теперь тоже…. Последнее слово едва ли не соскочило с языка, заглушаемое громким голосом отца. Приказом. – Прекрати, Майк, сейчас же! Афтон почти не соображал, что делает, схватив сына за плечо, тут же посадив перед собой на диван вновь, стараясь установить зрительный контакт. Почему-то именно сейчас говорить то, что могло вновь решить в этом доме судьбу ещё одного члена семьи, казалось невозможным. Мужчина крепко сжал в ладонях худые плечи сына, не обращая внимания на мимолётные трепыхания под руками. Уильям говорил чётко и громко, будто боялся, что его так и не услышат. Майкл готов был убежать, но каким-то чудом прислушался к словам отца. – Ты не виноват. Ни в чём, ясно? То, что произошло с мамой - временно. Мы вытащим её. – Но Кэссиди…. – Это в прошлом. – Уильям лишь на мгновенье почувствовал болезненную иголочку горечи при упоминании погибшего сына. Давать волю этим эмоциям не было никакого смысла. Только вот, смешно, что это самое прошлое уже успело завладеть мужчиной и переписать историю на новый лад. И уже исказились некоторые невинные жизни. Но останавливаться в своих речах Афтон тогда не собирался: – Прошлое, понимаешь? А сейчас настоящее. И никто не виноват в том, что произошло. Ты в том числе, Майк. – А если мама?... – Такого не случится. – уверенность в словах Афтона была излишней, но Уильям не решился молчать дальше, внимательно вглядываясь в лицо сына. Голос в любую секунду мог предательски сорваться, но мужчина через силу продолжил свою речь: – Всё будет хорошо. Мэри выздоровеет. Запомни это. Слова были тогда сказаны уверенно, но где-то внутри дрожало настолько сильно, что заглушали какую-либо веру в то, что всё действительно так и будет. Но не успокоить сына, который обвиняет себя за давно совершённый грех, Уильям не мог, наблюдая за безмолвными метаниями старшего ребёнка. Лишь бы подействовало. Лишь бы стало лучше сломленному разуму, видящему в этом мире лишь плоды своих прошлых ошибок. Знает на собственном опыте подобное состояние. Ужасное и неправильное, где-то в реальности ставшее уже окрепшим. Так не должно быть. Но разговор из далёкого прошлого вспоминается без проблем, перекрывая понятие времени и какие-либо движения прямо перед Афтоном. Картинка в ещё оставшемся человеческом разуме очень яркая. Та неделя казалась Уильяму мучительно долгой. Он волновался, постоянно думая о Мэри и рвясь приехать к ней в больницу, дабы проведать жену и убедиться, что с ней ничего не случилось плохого. Убедиться в том, что она жива и до сих пор с ним. Какой-то момент ожидание даже перерастало в паранойю, но мужчина всеми силами отбрасывал подобные мысли, стойко выдерживая частые звонки врачей, а там и подготавливая отдельную комнату и кровать для жены. Майкл, почти даже не осознавая этого, помогал, хватаясь за поставленную отцом надежду так же, как и сам Уильям. Хотелось лишь верить. Надеяться и ждать, пускай это было слишком сложно что младшему, что старшему. Иногда Афтону даже казалось, будто они живут на бочке с порохом - того и гляди, рванёт. Но пока всё было тихо. Достаточно тихо. И это казалось затишьем перед бурей. Лечение на дому было довольно понятным: осмотр врача два раза в неделю, а на совесть супруга было возложено принятие лекарств Мэри в определённые часы, а там и наблюдение за показателями здоровья. Дни перед глазами пролетали только так, казалось, полностью потеряв какие-либо рамки в своём бесконечном потоке. Вновь бессонные ночи, уход, но Уильям не собирался жаловаться, лишь внимательно выполняя все поручения и проводя с женой почти всё время. Почти все эти месяцы, которые в мозгу мужчины с того момента, казалось, попросту больше не отпечатывались. Он забыл обо всём. Забыл об отдыхе, сне, пище, хватаясь за поставленную цель из последних сил. Он практически отдавал всего себя, не пытаясь даже отойти от поставленного курса. Лишь небольшой отрывной календарь на стене становился всё тоньше и тоньше, давая хоть какие-то понятия времени. Именно так прошло полгода. Может, даже больше. Год? Неизвестно. Уильям уже не мог сказать, болезненно усмехаясь и выстраивая картинку предполагаемых эмоций. Потому что, что скрывать, сейчас этот период казался настолько жалким и бесполезным, что не хотелось даже придавать ему должного значения. Но не получалось. Ведь это была она. Эти месяцы были таковыми из-за неё. Он отдал себя и своё время, здоровье именно ей. Он не хотел её терять. А потом, Мэри стало лучше. Она смогла встать. Конечно, не без поддержки измотанного мужа, врача, Майкла, но смогла, устало улыбаясь, и через силу смеясь от облегчения, когда смогла, положив исхудавшую руку на плечо Уильяма, посмотреть на столпившийся народ. Это действительно был тот миг, которого так жаждали все. Миг, полный счастья, которое, казалось, в любой момент могло выскользнуть из рук присутствующих. Афтонам казалось, что будто нечто в доме мгновенно просветлело, а окружающий мир озарился солнцем. По комнатам лучился смех, голоса стали бодрее, а Мэри улыбалась, тихонько общаясь с мужем и сыном, будто ничего и не было. И лишь пока что ещё не ушедший врач, капельница у кровати, да уставшие впалые глаза свидетельствовали о том, что именно случилось за те месяцы и происходило с рыжеволосой женщиной. И, опять же, ни упрёка из уст. Лишь терпение, усталость и страх читались в зелёных глубоких глазах, пока Уильям консультировался с доктором, ходил за лекарствами, да просил Майкла последить за матерью. Тот не сопротивлялся, казалось, даже радуясь такому простому поручению в те дни. Ведь всё действительно, казалось, пошло на лад. Стало намного лучше, чем можно было себе представить. Уверенность крепчала внутри Афтона. Вера в том числе. Ему казалось, что он никогда более не чувствовал себя так хорошо, как тогда. Но счастье было недолгим. Уильям даже не мог сказать, сколько прошло времени за этой небольшой передышкой, но, чудилось, будто она была ложной. Как будто насмехаясь над оставшейся в живых семьёй, облегчение оборвалось так же быстро, как и возникло. Резко и жестоко, будто-таки вырвав из рук спасительную соломинку. Афтона охватил ступор, когда он увидел Мэри перед собой вновь бледной и тоненькой, лежащей в кровати, будто в глупом кошмаре. Заунывный голос врача вещал про лечение, дозы, а внутри мужчины нечто медленно ломалось. Будто глаза застилало пеленой, отделяя его от внешнего мира. Мысли были направлены в тот миг лишь в одно русло - этого не может быть. Они сделали так много, такого не могло так просто произойти! Нельзя дать ухудшиться самочувствию вновь. Это всё неправда! А когда каким-то чудом Уильям услышал упоминание возможного страшного исхода, не смотря на то, что женщина в состоянии ходить, хоть и с посторонней помощью, мужчина окинул врача поистине страшным взглядом, сдерживая себя от попытки рвануть доктора к себе за халат и закричать, что это всё - ложь. Что Мэри не может умереть. Что она не умрёт. Что он сделает всё, чтобы она не умерла. Ведь она действительно не умрёт, если он этого захочет. Где-то в изобретательском мозге, но перевидавшем то, что обычный человек не должен знать в подробностях, появилась нестандартная идея. Безумная. Та, которая посетила Уильяма спонтанно и слишком быстро, чтобы опомниться. Практически сразу, когда безмолвная фраза о смерти прозвучала в сердцах на подсознании, так и не вырвавшись наружу. Ведь если в мужчине сохранились ещё какие-то крупинки здравого смысла, и это не было простой галлюцинацией, то он был готов поклясться - одержимость действительно была. Он видел это, аниматроники двигались после убийства по собственной воле. Они делали это сами. Не по программе. Душа не умирает? Она может захватить неживое? Ещё как может. Тогда он даже не представлял, насколько прав и насколько ужасающая реальность может совсем скоро открыться его глазам во всей красе. Лучше бы, конечно, если бы ничего из этого не было бы возможным. Если бы он не задумался об этом. Если бы он не стал в это углубляться. Если бы…. Ох, как много бы могло исправить это пресловутое «если бы». Но настоящее это никак не изменит. И создавшееся положение тем более. Всё уже совершено и так. И упрекать самого себя из прошлого не имеет никакого смысла, когда ты сам стал слабой забывающейся душой в оковах металлического тела. Но сейчас Уильям, прокручивая у себя в голове чудом не растворённые воспоминания, начинал тихо злиться на самого себя и создавшееся положение, даже не осознавая этого до конца. Внешне наружу не проскальзывает ни звука, лишь тихие шорохи статики откуда-то из динамика, когда рука неумело закручивает ещё один винтик. Человек внутренне упрекает себя, но сам Спрингтрап даже не шелохнулся на эту безмолвную философию. Борьба с воспоминаниями проходит довольно тихо. Отвёртка выпала из железных пальцев неожиданно, со стуком упав куда-то на стол - не привыкшие должным образом к мелкой моторике лапы создавали дискомфорт. Афтон внутренне чертыхнулся. Проклятый костюм. Дальнейшие события были слишком уж предсказуемыми. По крайней мере, так казалось самому Уильяму сейчас, пока он вспоминал уход врача, а там и тихие вопросы Майкла о матери. Мужчина вновь пытался поддержать сына, через силу обещая ему, что это лишь кратковременная волна и всё будет в порядке, но сам в это уже не верил. Не верил, но отчего-то продолжал говорить эти слова старшему сыну, не в состоянии смотреть на напуганного паренька перед собой. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что рыжий человечек, его мать, в соседней комнате доживает последние месяцы. Надежда была такой маленькой, что Афтон больше не мог верить ни врачам, не своим словам. Всё то, что было сделано для выздоровления - больница, домашнее лечение - всё это казалось таким неважным, что мозг попросту не контролировал поток идей для дальнейшей судьбы жены. Уильям напрочь отсекал все возможные летальные исходы; он не даст ей умереть. Он решил тогда это точно и бесповоротно, но до сих пор храня это в своей голове как обычные истеричные крики, что не могут помочь абсолютно ничем, сколько не бейся. Но в темноволосой голове с проседью уже рождался план. Неправильный, даже жестокий план. Потому что он понял слишком уж хорошо одну простую мысль только сейчас - стоило принять её смерть. Стоило стать для Майкла тем отцом, что заменит ему всё. Что облегчит утрату, заменит и Мэри. Что сказал бы правду и больше не лгал на каждом шагу, ведь «так будет лучше». А её он бы просто почитал добрым словом, помнил светлой памятью. Возможно, он бы смог помолиться за неё, ведь он был верующим. Именно, что был. Он перестал верить после того, что произошло, в Бога. По крайней мере, больше не прибегал к молитвам божественной силе, полностью погрязнув в себе и пойдя против заповедей. Ведь именно Афтон убил. Он стал тем, кто расправляется за место Бога жизнями. Страшный грех. Если бы он был более хорошим отцом, этого не случилось. Человеком, в конце концов! А что сейчас? Ничто. Где-то внутри живого составляющего робота вспыхивает горечь. Душа тихо дрожит, заставляя кролика напрячься, а там и на какой-то момент прекратить работу над созданием руки. Механический остов с лязгом ударяется о стол; пока что не может функционировать. Не чувствует его, будто и нет заготовки на эндо-скелетной кости. Чувствуется дискомфорт. Нечто похожее на тянущую боль до сих пор. Но, возможно, болит не на месте руки и сплавленного каркаса. Болит внутри. Белые точки уставились в одну точку на очень долгое время. Рыжая женщина предстаёт перед глазами вновь, тихо смеясь над человеком, будто удивляясь его устрашающему уродливому виду. Как живая. Чёртов фантом прошлого. Ведь рядом никого нет. Абсолютно. Афтон это знает сам. Система захвата аниматроника была протестирована, в первую очередь на Фредди - бело-розовом медвежонке с куклой-марионеткой Бон-Бон вместо правой лапы. Этот массивный робот был его подопытным. Первым подопытным в этом плане, чтобы быть уверенным, что подобная конструкция сработает. Сработает лишь тогда, когда в комнате есть один человек, очень близко стоящий к корпусу - система счёта людей в помещении никуда не девается, совсем как и у Малышки, как у того же Фокси, Баллоры, Фредди. Не меняется, но превращается в функцию не для благой цели пересчёта детей в качестве безопасности, а для анализа комнаты на наличие предполагаемого свидетеля. Ведь куда проще расправиться, когда никто не следит. Один человек - один удар. Смертельный удар, что и решит судьбу. Лишит жизни. Но в этот раз для благой цели. Ведь он обещал себе, что Мэри не умрёт. И она действительно не умрёт. У неё будет новое тело, а душа сохранится со всеми воспоминаниями и личностью в нестареющей оболочке балерины. И если тогда Афтону это казалось нечто грандиозным и действенной идеей, сейчас вспыхивала лишь злоба на самого себя - идиот, какой же идиот! Ничто из этого не так уж и просто! Это только продлило её мучения. Её страдания в виде души лишь усилились. Он попросту загубил её. Самостоятельно. Ведь, если бы она умерла естественной смертью, не вселяясь в тело аниматроника, возможно, всё было бы куда лучше. А он бы просто попытался её не забыть такой, какой помнил. Ей было бы хорошо Там, если, конечно, это самое «Там» действительно есть. Она бы спаслась. В отличие от всех из их семьи обрела покой. Мэри не должна была исчезнуть так. Афтон настроил Баллору довольно быстро, сделав всё для резкого безболезненного захвата. Он не хотел, чтобы жена мучилась, как маленькая Бетти, попавшая в похожую ситуацию когда-то давно. Лишь кратковременная боль. Её больше никогда не будет. Мэри будет всегда молодой, как и раньше и никогда больше не будет мучиться от боли в груди и бояться смерти. А здесь лишь секунда. Та секунда, которую супруг ей не раскроет под предлогом простого проведывания Локации. Ведь жена только мельком видела Баллору, основанную на её детских мечтах - хрупкой балерине в театре. Та мечта, которая не сбылась в её жизни, но часто проскальзывала в разговорах с друзьями. Уильям сам часто звал супругу балериной. Только вот почему-то именно сейчас от одного воспоминания это казалось мужчине чем-то извращённым и неправильным. Будто издательство над бедной женщиной и её обликом, что в мгновенье изменился прямо перед глазами Афтона. Что лишь мгновенье смотрела на аниматроника перед собой с усталостью и еле пробивающейся искрой радости в глазах - ей нравилось. Ей нравилась эта хрупкая имитация живой балерины в фиолетовой пачке и синем купальнике, пускай женщина и не могла сказать этого сразу. На щеках играл лихорадочный румянец. И именно в тот миг Мэри осталась одна. Одна, слишком близко стоя к корпусу. Треск. Тихий крик. Удар. И всё. «Мэри! Мэри, нет!..» Надрывный крик человека прокатывается в глубине уцелевших воспоминаний эхом. Именно в тот миг только Уильям опомнился, увидев бездыханную рыжую женщину. Нечто внутри будто раскрыло все карты. Кажется, взор затуманило, ударив в голове горячей бомбой. Его собственная уверенность улетучилась, а мужчина был готов рвать волосы на голове - он кричал, только тогда до конца поняв, что именно произошло. Что он, можно сказать, убил её. Косвенно, но убил. Именно в тот миг он не был уверен в своей правоте насчёт одержимости. Всё потеряло какой-либо смысл, окрасив всё вокруг алым цветом. Зрение искажалось от недостатка кислорода. Слёзы катились ожесточенно, болезненно. Похоже, он даже бросился прямо к балерине, готовый разорвать её в порыве, добраться до начинки с платами и проводами, но опомнился, оседая на пол. А потом Афтон услышал тихий металлический голос, исходящий из аниматроника. Это был её голос. Она звала его. Звала на помощь. И он лишь спустя долгие секунды поднялся перед дрожащим роботом во весь рост, наблюдая за напуганной Мэри, не в состоянии проронить ни слова. Он был в глубоком шоке. План удался. Она была здесь. В Баллоре. Но совсем не так, как того хотел убийца. И последствия были ужасающими. Непоправимыми. И сейчас Уильям смог в этом убедиться сам, тихонько прислушиваясь к окружению. Мысли на какое-то мгновенье улетучиваются, пока Афтон задумывается не о прошлом, а именно о настоящем. В какие-то моменты, откуда-то с нижних этажей, проскальзывал истеричный громкий смех Расплавленного Фредди, заставляя создателя вновь внутренне напрячься. Почему-то именно сейчас, когда Уильям прокрутил всё насчёт жены, стало не по себе. Ведь Бетти упоминала, из чего состоит эта куча проводов – Фредди, Фокси и Баллора, а когда-то и сама Бейби. Но Баллора…. И голос знакомый. Женский, неиспорченный временем голос. Будто общается сама душа. Только вот, та душа, что практически не проскальзывает на поверхность, напуганная и забитая где-то в уголке сознания. Совсем как в последние годы, когда тесты практически не отгадывались. Почему-то хочется горько громко усмехнуться - они были бесполезными. Тесты почти ничего не дали. Память ухудшилась слишком быстро. Значит, он действительно не ошибается. Это была она. Она находится внутри этого медведя. И она не знает, кто с ней общался. Она не помнит Уильяма. И точно не знает, кто внутри пробитого аниматроника. Слишком просто. Но при этом и жутко. Она действительно ничего не помнит. Конечно же, Майк заметил пропажу матери. Было невозможно не заметить подобное, особенно когда в один из вечеров сын понял, что мамы больше нет в комнате, кровать пуста, а отец с бледным лицом сидит за столом, будто отдалённый от этого мира. Сразу же посыпались вопросы. Много вопросов. Так много, что Уильям попросту не мог разобрать их все, лишь отдалённо, будто сквозь вату, разбирая слова сына. И на все эти прошения, на все просьбы рассказать правду, был готов один ответ – уехала к бабушке на лечение. Созданный буквально за какие-то минуты, покрывший все подозрения, но не способный закрыть ложь до конца. Ведь это действительно была неправда. И старший Афтон прекрасно понимал, что на фоне всего произошедшего его слова не имеют практически никакого смысла. А точнее, не кажутся правдивыми - Майкл не верил. Уильям видел это, но всеми силами заглушал на этот счёт любые слова сына, пытающегося огромными усилиями дойти до правды. Но раскрыть её мужчина не собирался не под каким предлогом. Это попросту казалось невозможным. И в особенности видеть то, как сын будет мучиться из-за новости о том, что стало с матерью на самом деле. Он никак не хотел подобного. Не хотел стать для Майкла тем монстром, что покажет свою настоящую натуру. Он всё ещё пытался держаться за крупинки семьи, но абсолютно не так, как того требует ситуация. Он поступал неправильно. С самого начала, но углубился во всё это настолько, что даже не замечал, как сильно постепенно опускался. Ведь всё действительно могло быть иначе. Это могло бы, возможно, изменить настоящее. Изменить всё. Или же, возможно, облегчить страдания. Если не свои, так чужие. Если бы он, хотя бы, попытался. Опять пресловутое «если бы». Афтон болезненно усмехается внутренне, прикрывая глаза. Почему-то чудится, что в голове гудит, пока он осторожно вытягивается, пытаясь взять ещё один небольшой инструмент для руки. Внутри отчаянно дрожит. Больно. Не должно быть так. Неживой. Душа. Но тогда почему так неприятно?.. Тесты. Уильям думает уже сейчас, что, возможно, они были и не нужны ей. Разве что, чтобы записывать показания памяти, ведь она действительно стала ухудшаться. Не сразу, постепенно, пока он каждый день спускался к жене под землю и рассказывал всё, что происходит с ним и Майклом. Рассказывал и обещал ей, что теперь она не умрёт, что она больше не будет бояться смерти, как когда-то человеком и будет с супругом и сыном жить дальше. Уильям просил и прощения, хоть и понимал где-то отдалённо, что это бессмысленно - просить прощения за заточение просто потому, что ты не мог расстаться…. Это ужасно. Ужасно видеть и то, как постепенно, что так ценил Афтон в женщине, угасает. Угасает её личность. Её отношение к нему. Как она становится другой. Как тот же робот, но живой. Это была уже не Мэри. Это уже было одно воспоминание. Сгусток души, но не она. Она забыла свою семью. Забыла то, кем именно была. Простые вопросы, которые он ей составил, чтобы убедиться в этом, оставались без ответа. Она перестала даже реагировать на многие вещи, будь то простой жест, звук, или голос. Она постепенно забыла и Уильяма. Забыла того, кто был с ней всё это время. Кто и сделал то, что теперь для неё главное составляющее жизни. Даже не жизни, а заточения. Тюрьмы. И это был серьёзный удар для человека. Того человека, что понял тогда, что вновь поступил неправильно. Что попросту облажался за своими пустыми мечтаниями и привязанностью к людям, которых полюбил. Нечеловеческой привязанностью. Это было то, что просто нельзя было назвать нормальностью. Впрочем, Афтон уже давно вышел за эти пределы. Но это никак не может стать оправданием. Он должен был её отпустить. А вместо этого погубил. Возможно, что навсегда. Можно ли это исправить, а не просто напомнить её жизнь? Есть ли шанс? Есть ли шанс, что она сможет спастись вместе с детьми? Вместе с Бетти, вместе с теми детишками, что находятся вместе с Мэри бок о бок? Уильям не знает, опуская голову и внимательно рассматривая выпирающие части скособоченной конструкции части эндо-скелета. Лишь сейчас мужчина смог вернуться по-настоящему в реальность. Белые точки внимательно рассматривают то, что только отдалённо напоминает нечто похожее на внутренний эндоскелет потерянной конечности. Стоит закрутить ещё, после чего, попробовать немного подправить плоскогубцами металл. Может, несильные удары молотком помогут, если не будет поддаваться? Трудно сказать. Даже не факт, что Афтон прямо сейчас сможет найти всё необходимое. Инструменты были, но не столь много, чтобы быть уверенным в наличии всего, что понадобится сейчас. А доделать утерянную часть костюма стоило - без руки было куда сложнее управляться, даже если, в какой-то мере, получилось за эти дни приспособиться. Но, всё равно, слишком неприятно. Стоило взяться за это уже давным-давно. А ещё проведать Фредди. Уговор - есть уговор. Немного подлатать тело этого медведя будет не самым плохим решением. Уильям уже это решил, а также подтвердил перед малышами. Хоть и, что скрывать, Спрингтрап чувствовал, что выйти на контакт с этим аниматроником будет довольно сложно: не доверяет Фредди пробитому кролику до сих пор, ох, как не доверяет. Но попробовать точно стоило. Афтон не мог сказать, сколько прошло времени, полностью погрузившись в работу. Было тихо, и лишь отдалённо звучали знакомые голоса где-то в глубине комплекса - смеялся Фредди, что-то говорила Элизабет, кажется, отвечала Чарли. Возможно, там были и остальные детишки, но мужчина не мог этого сказать, не сильно обращая внимания на окружение, пускай где-то отдалённо всё больше задумывался о том, чтобы отвлечься и хоть немного отдохнуть. Будто по какой-то старой не ушедшей привычке. Но усталости не было. Лишь опасения, некоторые думы и не более того. Диковинные и до сих пор вызывающие некий дискомфорт ощущения. А потом он отложил инструменты, внимательно рассматривая плоды своих трудов - эндо-скелетную руку с погнутыми частями металла в некоторых местах у основания, а там и закрытый металлическими пластинами корпус. Деталь одного из остовов аниматроников старой пиццерии. Если бы Уильям был куда более работоспособным, результат был бы получше. По крайней мере, многие части были бы выполнены более аккуратно, чем то, что сейчас видит Афтон - в глаза бросались неровности, хаотично расположенные по корпусу винты на железных листах, закрывающих огромные обгоревшие дыры. Не слишком хорошо. Но, тем не менее, работа над костюмом была заметна. Это было хорошей поддержкой. Обгоревшее тело больше не развалилось бы при каком-либо неосторожном движении. Не пришлось что-либо менять. Хоть и, что скрывать, от прошлого костюма Спринг Бонии осталось не так уж и много. Но это не столь важно сейчас. Главное, чтобы работало. Остальное не сильно страшно. Оставалось лишь выдвинуться в ближайшие дни к пиццерии. То, что хотел сделать Уильям за эти дни, было выполнено. Оставалась самая малость. Левая рука поддалась не сразу. Какое-то мгновенье, кролик сверлил её напряжённым взглядом, будто ожидая чего-то непредсказуемого, после чего, через силу прислушался к самому себе. Трудновато, но важно прямо сейчас. Нужно почувствовать. Хоть немного разработать уже давно отсутствующую часть тела. Какой толк, если она так и не будет двигаться, как обычная рука? Никакого. Кажется, прошли ещё какие-то минуты, прежде чем нечто внутри в облегчении начинает колебаться – пальцы с трудом дрогнули, после чего, сжались в кулак. Спрингтрап удивлённо приподнял веки, уставившись на восстановленную часть себя. Не сразу, с трудом приподнял над столом руку. Разжал. Вновь сжал, пытаясь проделать это ещё несколько раз, прежде чем появится хоть какая-то подвижность. Она понемногу возвращалась, пускай и медленно, но не это сейчас заботило. Работает. Действительно работает! Если бы Уильям мог, точно бы засмеялся. Громко и искренне, зажимая рот рукой, стараясь быть потише. Он сделал это. Думал, размышлял и сделал. Хоть где-то он действительно прав. Кажется, впервые за долгое время из динамика вырывается нечто только отдалённо похожее на хриплый скрежещущий смех. Кролик вздрагивает. Теперь точно всё. Оставшаяся компания одержимых оказалась внизу. Афтону даже не пришлось гадать, в каком именно месте, нестройно и тяжело переступая по каменной плитке, придерживаясь за стену рукой по уже выработанной привычке из аттракциона. Возможно, стоило оставить и подстроиться под более облегчённое безболезненное положение, но пока не получалось. Притом, не было особого желания. Хотелось лишь иметь какую-то возможность передвижения, более-менее развитую мелкую моторику, да целый разум. Осознанность действий. Последнее было трудным в исполнении желанием, но всё ещё возможным. Написанные за эти дни записи действительно помогали в этом плане, хоть, зачастую, и казались самому мужчине очень уж глупыми. Ведь своё собственное имя он пока ещё помнит, имена детей, как своих, так и убитых, жену, друзей, какие-то даты, подавно. Но перестраховаться было не лишним. Ведь в голове действительно иногда вставал туман, перекрывающий думы. Нечасто, незаметно, но в такие минуты Уильям действительно не мог вспомнить даже самые простые вещи. Это напрягало. Просто какое-то безумие. Сплошная морока. Спрингтрап внутренне чертыхнулся, выходя на свет в небольшом павильоне, не обращая сильно внимания на то, как глаза присутствующих уставились со всех сторон - Бейби, Марионетка и Фредди синхронно повернули головы. Они все были здесь, кажется, не ожидая появления кролика прямо сейчас. Оживлённый разговор тут же прекратился, сменившись тишиной. Но Уильям и этого не заметил, внимательно разглядывая присутствующих, практически сам того не осознавая. Проделанная работа проскальзывала и в этой части комплекса - тонкое тельце Марионетки также было дочинено, прорезано некоторыми неровными стежками (Афтон понял, что хрипло усмехнулся - это ещё сложнее, чем прикручивать детали), а где-то в соседней комнате лежали готовые детали для Фредди. Сама Чарли за это время смогла более-менее наладить контакт с остальными одержимыми. Был ли Уильям этому рад? Возможно. По крайней мере, скрывать это прошлое уже не имело никакого смысла, а Бетти была только рада встрече с давней подругой, как и сама Эмили. Кажется, они действительно за это время разговорились. Это как-то даже… успокаивало? Афтон не мог сказать точно, подходя ближе к компании. Почему-то сейчас зрение будто начинало искажаться. Слишком долго провёл в сумерках, чтоб их. А он даже и не заметил за работой, что за стенами сестринской локации уже давно день. Что из некоторых щелей светит солнце, слабо освещая разбитую плитку под ногами. Как всегда, потерял всякий счёт времени. Что же за наказание. – Папочка! Уильям не сразу реагирует на голос Бетти, лишь отдалённо понимая, что робот приподнялся, готовый даже броситься навстречу аниматронику, но мужчина вовремя реагирует на нежданный порыв, приподнимая руку в успокоительном жесте - не сейчас. Всё ещё не может собраться должным образом. Белые точки дрожат в глазницах, пока Афтон перескакивает взглядом по каждому из присутствующих, размышляя о том, что же делать дальше, пока, наконец, не решается сформулировать уже подготовленную фразу. Единственное, что сейчас будет продвижением в их плане. – Фредди. Расплавленный медведь отреагировал молниеносно, тут же бросив взгляд на Спрингтрапа. Недобрый и напряжённый. Кролик лишь прищурился, тяжело шагнув в сторону робота. Почему-то сейчас не хотелось обращать внимания на какую-то неприязнь. Не было желания и сил припираться. Всё-таки, действительно утомился за этим созданием руки и заплат. Но это ничего не меняет в уговоре и дальнейшем плане. – Услуга за услугу. Пора тебя подлатать. – Нику-у-уда я с т-тобой не пойду! Если бы Уильям мог, точно бы выгнул бровь в удивлённом жесте. Руки сложились на груди практически автоматически, пока белые точки впились в собеседника. – Это почему ещё? – Т-т-ты плохой. – неожиданно вынес вердикт Фредди, по-пластунски отползая подальше от Спрингтрапа. Зубастая пасть приоткрылась, желтый диод, казалось, разгорелся ярче. Если бы не куча деталей, трубок и сотворённые из тонких проводов руки, создалось бы ощущение, что медведь вот-вот ощетинится, словно злая собака. Афтон понял, что внутренне хмыкнул. Хороший ответ, ничего не скажешь. Стараясь держать дистанцию, аниматроник тяжело шагнул в сторону, не сводя глаз с переплавленного робота. Дело действительно приобрело неправильный и даже злой оборот. Никто не мог опомниться сразу. Уильям прищурился, склонив голову на бок. Белые точки всё ещё были устремлены на медведя. Короткое мгновенье было очень тихо. – Откуда такие мысли? – Ты взрослый среди нас. Объявил-л-лся со своими секретами. Ты ознакомлен с робот-т-тотехникой. – заедающий голос Фредди прокатывался по обширному павильону подобно раскатам грома. Диву только оставалось даваться, как Уильям в тот миг смог всё разобрать. – Убийц-ц-ца был механиком. Статьи-и-и. Чудилось, что в жёлтом диоде, заменяющем глаз, метались молнии. Яд в словах был нескрываем. Короткая пауза разрушилась мгновенно вместе с громким рычащим голосом - мальчишки внутри кучи проводов больше не могли молчать, выливая всю накопившуюся злобу на человека только так. А точнее, страх. Боль. Уильям понял, что вновь отступил куда-то назад, стараясь держать дистанцию. Ситуация медленно выходила из-под контроля, заставляя напрячься только больше. Но наружу вырвался лишь хриплый вопрос, заставляя Уильяма поморщиться внутренне: – Статьи? – Он поплатилс-с-ся за свои грехи. Это сказано в легендах. Он…. Ты. – Фредди!... Бейби подорвалась с места вновь, готовая возразить заточённым душам, но не успела, так и застыв на месте с раскрытой клешнёй и распахнутыми зелёными глазами. Спрингтрап лишь на миг скользнул взглядом на Бетти, готовый охладить пыл дочки, но не успел. Окончательный вывод прокатился в воздухе слишком неожиданно, чтобы среагировать. – Ты – убийца. Фредди задрожал сильнее, раскрывая пасть и возвысившись над аниматрониками бесформенной глыбой. Желтый глаз, казалось, прищурился, хоть так чудилось лишь из-за слоя проводов. Но этого было достаточно собравшимся душам. Кажется, Бетти и Чарли застыли где-то сзади. – Убийца. Ты – плохой. – Вот как. Голос кролика не меняется, но Уильям чувствует, как где-то внутри становится холодно. Нечто будто даже подрагивает, пока белые точки внимательно следят за каждым движением одержимого робота. Что и говорить, а Афтон точно не думал, что Фредди решится заговорить об этом прямо сейчас. Это была даже не неприязнь, а самая настоящая ненависть. А точнее, страх, порождающий эту самую ненависть. Страх к тому убийце, что остался в памяти жителей Харрикейна. Это действительно серьёзная проблема на пути. Втереться в доверие кажется сейчас куда более сложным делом, чем в начале. Так просто опомниться, и сказать хоть что-то оспаривающее также было слишком сложно. Было видно, что медведь не собирается подчиняться. Не собирается даже слушать того, кто отпечатался когда-то давно в мозгах подростков, наслышанных об убийце. Задача не из лёгких. Спрингтрап задумчиво взглянул на медведя вновь. Ответить что-либо ещё, или же задать вопрос, мужчина не успел. Девичий громкий голос прокатился в воздухе неожиданно, заставив замереть. – Перестань, Фредди! Элизабет не собиралась молчать, особенно после стольких обвинений в сторону отца. Возможно, потому что дочка попросту не верила тому, что знали заточённые подростки. Ведь она действительно не понимает, запутавшаяся в самой себе. Смешно. –Что ты такое говоришь?! Он наш друг! – Бетти… – попытался было остановить Афтон дочку, но голос тут же увяз в громком рычании. – Много ты знаешь, Элизабет! – прохрипел без скрываемого раздражения расплавленный аниматроник, поглядывая на Спрингтрапа. Наличие кролика рядом никак не мешало ему говорить всё, что накопилось. – Веришь так просто всем-м-му, что видишь, не раздумывая. Ты даже не пытаешься подумать! – Это ты, уж если так посмотреть, не пытаешься понять! Уильям отпрянул, когда Бейби громко щёлкнула клешнёй, подойдя к Фредди поближе. – Он пытается помочь нам. Ты видишь это сам. Перестань во всём видеть подвох! – П-п-подвох уже однажды убил нас. – чудилось, будто в барахлящем голосе проскользнула иная нотка. Горькая. – Лучше анализировать до конца, чем потом му-у-учиться. Медведь вновь взглянул в сторону Афтона. Задрожал, раскрыв зубастую пасть, приподняв сотворённый из проволоки и проводов палец. – А он. Пусть. Не в-в-врёт. Мы ему не доверяем. – Но он не врёт! Прекратите сейчас же! Уильям удивлённо приподнял игрушечные веки, когда понял, что в разговор встрял ни кто иной, как Чарли. Та лишь на мгновенье кинула взгляд в сторону кролика, будто в ответ на удивление, вновь сконцентрировавшись на Фредди. Уж что-то, а её участия мужчина точно не ожидал, а заодно и поддержки. Всё обещания, данные в том сне. Всё разговоры и те же обдумывания. А ведь она действительно обещалась помочь. Только вот, почему её слова звучат так отчаянно?... Да, нечего скрывать, она была напугана общением с этими душами, но что-то определённо выбивалось из общей картинки. Что-то было не так. Афтон почувствовал холод, прислушавшись к звенящему голоску маленькой девочки. Что-то было не так в Шарлотте. Но, что именно? Мужчина не мог понять, внимательно следя за каждым движением куклы. Возникло желание задать короткий вопрос, но тут же улетучилось, как только спор вновь набрал обороты. Сплошная кутерьма. Марионетка приподняла голову, впившись взглядом белых точек в искажённую маску: – Прекратите спорить! Я могу это подтвердить, он не врёт! – А ты не лезь! – зашипел расплавленный аниматроник, без скрываемого раздражения взглянув на Марионетку. – Тебя никто не спрашивал, девчонка. – Твоего мнения подавно, Фредди. – Спрингтрап прищурился, шагнув к разбушевавшемуся собеседнику. Это уже было слишком. – Что-то я не припомню, чтобы был задан прямой вопрос. – Не оправдывайся, убийца. – Ну а ты не затыкай тех, кто прав. Мы же тебя выслушали до конца, если помнишь. – Прекратите сейчас же! В мгновенье стало очень тихо. Никто не мог что-либо ответить, тут же застыв в удивлении. Потому что никто не мог предугадать, что именно в этот миг в воздухе прозвучит новый голос. Скорее, даже не новый, а отдалённо знакомый. Расплавленный Фредди задрожал сильнее, жёлтый глаз разгорелся, пасть широко раскрылась. Чудится, будто он вот-вот забьётся сильнее в судорогах, но этого не происходило. Некто постепенно брал контроль, успокаивая перепуганных детей. Души внутри были в замешательстве. Дети не хотели давать женщине управление. Но она, на этот раз, не собиралась оставаться в стороне. Не сейчас, когда дело обретает такой мощный поворот и когда того, кто отдалённо только напоминает ей родного человека словами и действиями, пытаются затмить. Та душа, которая также не может вспомнить очевидное. Мэри была слаба памятью, но всё ещё сильной в душевном контроле. И она всё это время наблюдала рассыпанными по телу аниматронными глазами за происходящим. И видела в кролике нечто отдалённо знакомое. Но до сих пор не могла понять, что именно. Она не помнила Уильяма, сколько не пыталась вспомнить мужа и наличие семьи, детей. Но сейчас не собиралась молчать, слыша, как намёки на прошлую жизнь пытаются затмить. Слишком сильно хочет узнать, что же именно произошло и кто она на самом деле. Настолько, что готова прочувствовать на себе всю бедственность положения и остановить спор. Фредди взглянул на присутствующих более осмысленно и спокойно, тут же опустившись к полу. Аниматроник до сих пор подрагивал. – Перестаньте! Более чистый, не искажённый хрипом и помехами голос прокатился по павильону раскатом. Фредди повернулся к Чарли, заставив ту вздрогнуть. – Девочка правильно говорит. Руганью ничего не решишь. Казалось, голос вот-вот сорвётся. Уставший, мелодичный, женский голос, не искажённый неисправной голосовой коробкой и временем. Слишком знакомый, вызывающий дрожь и холод. Потому что больше не было никаких сомнений - это была она. Женщина с копной медных волос из далёкого прошлого. Того, кто всё это время вновь восстанавливал в памяти Уильям. Мэри. Женщина молчала лишь мгновенье, кажется, обдумывая всё сказанное. Никто не мог проронить ни слова. – Мы лишь зря тратим время. Если хотите действовать по плану, оставьте все препирательства на потом. А ему. Жёлтый диод взглянул на Спрингтрапа. – Ему я верю. Если он хочет помочь - пусть так и будет. Я не вижу, чтобы он хотел прямо сейчас нам навредить. Даже если и так, у нас есть средства защиты. – Мэри… – Уильям не мог опомниться, уставившись на дрожащего медведя. Имя прокатилось очень и очень тихо, заглушаемое помехами. Он не мог сказать его громче. Не сейчас, когда всё только выравнивается и всё становится куда более ясным. Мужчина не скрывает от себя, что смотрит теперь на этого аниматроника по-другому - догадки подтвердились. Всё было на лицо и оказалось таковым. Он был прав. Она действительно здесь. Мэри вновь окинула взглядом собравшихся. – А раз уговор, то его стоит выполнить. Мы выполнили свою часть. Пусть выполняет свою. Вам не стоит выступать, Джим и Сэм. Будто в ответ на слова заточённой, Фредди вздрогнул, раскрыл пасть и громко зашипел, обнажив острые зубы. Со стороны это выглядело ужасающе – сам говорит, сам и злится на самого себя. Сразу два разума в одном, бьющиеся за контроль. Но, как не странно, заедающего голоса не последовало, а там и каких-то возражений. Будто даже сами меньшие сожители были удивлены и не могли сказать хоть что-то в протест столь пламенной речи женщины. Особенно той, кто никогда не брал под контроль тело для простого осмотра, или чтобы почувствовать себя главенствующим. Лишь в крайнем случае, когда уже не могла вынести того, что происходит вокруг неё. Сам факт того, что она решилась, что она даже отнеслась с неким доверием к одноухому кролику, поражал души. Тишина, воцарившаяся вокруг, была неожиданной и действительно удивительной. Самой желанной. Уильям лишь отдалённо понимал, что прищурился, а там и приоткрыл аниматронный рот - самый максимум, что может сейчас из эмоций сделать запертый человек. Жаль, что в этом теле нельзя улыбнуться. Мэри потеряла память, но характером, в какой-то мере, не изменилась. Что-то всё ещё было здесь вместе с ней. Она всё такая же. Проходят лишние минуты, прежде чем всё вокруг полностью успокаивается, а переплавленный аниматроник смотрит на столпившихся вокруг одержимых куда спокойнее, чем раньше. Не сразу, какие-то мгновенья внимательно перескакивая с каждого жителя павильона, после чего, окинул взглядом последнего, кого медведь вообще хотел в тот миг слушаться. Но где-то отдалённо голосок здравомыслия всё равно твердил своё - ведь передвигаться в таком виде действительно очень сложно. А этот человек мог что-то сделать. Мог, ибо был тем, кто мыслил куда больше в роботах и механике. Даже если… Жёлтый глаз лихорадочно замерцал. Оставить так просто без комментариев речь женщины робот точно не собирался. – Только попробуй что-нибудь учудить. – искажённая маска с острыми шипами зубов резко оказалась перед Спрингтрапом. – Если что будет не по-нашему - заплатишь по за-а-аслугам. – Безусловно. – подтвердил Уильям, кивая куда-то в сторону. Не стоило даже и гадать, чтобы понять, куда именно клонит создатель. Фредди, скептически фыркнув откуда-то изнутри, с ленцой пополз за кроликом в одну из мастерских. Тот даже не взглянул, кажется, решив больше не провоцировать собеседника и предполагаемого пациента. Афтону никак не хотелось выслушивать ещё какие-нибудь слова по поводу его репутации, какие-то подозрения и прочее в этом духе. Только лишь больше времени отнимет. А это никак не нужно, если они хотят поскорее выдвинуться к пиццерии. Поскорее завершить труды этих обещанных детям дней. Им уже давно стоило с этим покончить. И в тот момент Уильям даже не представлял, что это произойдёт куда быстрее, чем они себе все предполагают. Полностью занятый новой работой, мужчина уже не наблюдал за тем, что происходит, лишь иногда окидывая пространство взглядом и прислушиваясь к окружению. Иногда Афтон бросал и мимолётное словечко, дабы хоть немного успокоить напряжённого аниматроника, пускай это было малой каплей, практически не играющей никакой роли. Ведь Фредди не собирался просто так расслабляться, сверля своего персонального техника взглядом всё время, проведённое в мастерской. Уильям старался не обращать внимания, лишь откручивая нужные детали и измеряя их, подстраивая под размеры расплавленного. Казалось, за этими мыслями и всяческими разборками, человек отдалился от других, полностью погрязнув лишь в дальнейших планах, но это было далеко не так; мысли о Чарли до сих пор не давали покоя. Девочка боялась. Кажется, будто она ощущала то, что никто в тот миг не мог так просто заметить. Но, что именно? Мужчина не мог понять. Афтон даже не догадывался, насколько в тот миг ему стоило быть более внимательным, а не зацикленным на исполнении плана. Потому что то, что заметил мужчина в маленькой Шарлотте, действительно было неправильно. И она не просто так заступилась за взрослого, пытаясь напомнить о себе. В первую очередь, ей нужен был тот, кто мог бы лучше в этом разобраться, но она так и не смогла обратиться - спор и страх решили всё, обесценивание проблемы где-то глубоко в девичьей головке. Она оставила попытки, хоть и понимала, что этого не стоило делать. Ведь страх был не на пустом месте. Это был крик о помощи. Чарли не могла понять, что именно она учуяла. Странное ощущение, сравнимое с неким надоедливым туманом в голове, не отпускало её довольно долгое время, но девочка предпочитала игнорировать. Игнорировать всеми возможными способами, только бы не отключиться разумом. Только бы ужасающий туман, навевающий обманчивое чувство сна сошёл на «нет». Шарлотта даже не была уверена, что это забывчивость. Это было как-то… не так, как она запомнила? Неправильно? Что-то было схоже, но абсолютно другим. Не таким, какими она помнит ужасающие секунды, когда душа не могла вспомнить свою прошлую жизнь. Это настораживало. Пугало девочку, заставляя Марионетку сжаться, обхватив тонкие плечи. Даже не смотря на то, что она всеми силами пыталась отвлечься, ничего не помогало. Она старалась влиться в общение с душами вновь, что-то спросить у давно знакомой Бетти, но разум тянуло отнюдь не в эту сторону. Тряпичной куклой, некоторыми словами Чарли была в окружении подобных ей, но думы улетучивались. Находились так далеко, что девочка не могла их уловить, сколько не пыталась. По крайней мере, потому, что её не отпускало навязчивое чувство присутствия чего-то странного. Она не могла охарактеризовать его точно, но понимала, что рядом кто-то есть. Точнее, что-то. Если бы это была ещё одна душа, это чувствовалось бы абсолютно иначе. Здесь же было нечто другое. Нечто то, что, казалось, смотрело на Чарли со стороны, впиваясь в саму душу. Будто это даже… звало её? Но как это вообще возможно, если она не слышит не единого звука, что был бы похож на слова, адресованные именно ей? Шарлотта ожесточённо сжала трехпалые руки в кулаки, ударив по плитке. Марионетка не чувствует боли, но душа внутри отчаянно дрожит от напряжения: так не должно быть. Это неправильно! Как она вообще могла об этом подумать?! Но странное ощущение так и не покидает, навязчиво опутывая девочку, будто крепкими тонкими нитями. Это напрягало. Похоже на зов, но это чувство не было приправлено намёками из слов, не произносилось и её имя, но что-то будто тянуло к себе, как ту же куклу на верёвочке. На этот раз, безвольную, не подчиняющуюся человеку внутри, сколько бы Чарли не пыталась овладеть тонким тряпичным телом. Будто и нет вовсе девочки. Живой девочки где-то в глубине роботического сознания. Но, почему именно она? Чувствуют ли это остальные? Что мог бы сказать на этот счёт тот же Уильям? Непонятно. Ведь Чарли так и не смогла узнать, наблюдая за тем, как Спрингтрап довольно быстро скрылся где-то за недалеко расположенной дверью, а расплавленный робот нехотя тащится за кроликом, шелестя проводами и в неприязни хрипя что-то вслед попутчику. Не слишком воодушевляющая картина, особенно на фоне так и возникающих догадок и мыслей. Ведь Чарли пыталась подать голос. Пыталась, но её оборвали в этом споре, тут же выкинув из общего гвалта всех слов. Всех голосов, что заполонили небольшой павильон. Поняли ли они вообще её? Трудно сказать. Наверно, стоило говорить напрямую, что её тревожит, а не вступаться за мужчину так прямо, даже если она понимала, что он действительно не врал. Удивительное дело, но так и есть. Но сейчас это ничего не меняет в её состоянии. По-прежнему страшно. Почему-то именно сейчас, когда Шарлотта осталась наедине с Поломанной Малышкой, мысли вновь сбились в кучу. Захотелось сжаться в маленький комочек. Появилось желание спрятаться. Не важно куда, главное, чтобы не чувствовать чьё-то присутствие. Не чувствовать на себе будто бы чужой взгляд из-за спины, продирающий всё тело. Заглядывающий в саму душу, будто Чарли совсем маленькая, одна одинёшенька на всём белом свете. Это неправильно. Всё не так. – Соберись сейчас же, трусиха! Голос прокатывается тихо и слабо, заставляя Шарлотту ещё больше напрячься. Её собственный голос показался ей чужим. Совершенно не внушительным. Вспыхнула тихая горькая злоба на саму себя. Почему именно сейчас она так боится? Почему она не может успокоиться?! – Ну же! Давай! – Чарли? Тихий знакомый голос лишь на мгновенье вырывает девочку из сумбурного состояния. Только сейчас Марионетка почувствовала другой взгляд на себе – более живой, какой-то даже родной и желанный на фоне гудящего в голове тумана. Возможно, именно поэтому Чарли не сразу скользит белыми точками в сторону, сжимая мягкие тканевые руки в кулаки сильнее. Не будь она простой куклой, из глаз точно бы уже давно брызнули слёзы. Ей действительно прямо сейчас очень страшно. – Всё хорошо? – Бетти вновь задаёт вопрос, удивлённо и настороженно следя за давней подругой зелёными диодными глазами. – Ты в порядке? – Д-да… Шарлотта отвечает не сразу, с усилием поворачиваясь и кивая. Одно слово, но девочка практически выдавливает его из себя, чувствуя, что не может говорить так просто. Чудится, будто её сковывает теперь в области горла, крепко сдавливая и здесь невидимыми нитями. Смешно, но правдиво. Малышка Эмили прижала тонкие ноги к длинному тельцу, обвивая руками. Задумалась. Нет сил говорить начистоту. Нет сил отвечать. Кажется, ей задавали ещё какие-то вопросы, Бетти пыталась что-то разведать, но от этого не было никакого толку. Шарлотта не могла так просто что-либо сказать, всё ещё пребывая мыслями где-то очень далеко. Где по её внутренним, каким-то более отточенным меркам, мог бы быть источник странной, похожей на персональный зов, силы. Но это неправильно! Даже Бетти, кажется, не чувствует его. Впрочем, задать вопрос по поводу надоедливого сигнала не получается. Только сейчас, когда Чарли обернулась, дабы обратиться к давней подруге, девочка осознаёт, что Бейби нет рядом. За этими мыслями даже не заметила, как та ушла куда-то в глубину павильона. Будто так и не дождавшись ответа. Шарлотта невольно кривится внутренне – да что же такое! Хочется капризно сложить руки на груди и обидчиво надуться. Даже никакой подсказки нет этому состоянию. Чарли вновь задумывается, подперев нижнюю часть маски кулачком. Может, ей действительно стоит обратиться к Афтону? Спросить его об этом и сказать, что что-то не так? Впрочем, ничего не меняется от этих мыслей. Марионетка остаётся неподвижной – всё привычка разобраться самостоятельно. Притом, в какой-то мере, девочке чудится, что, возможно, все её метания ничего не дадут. Возможно, она просто волнуется из-за выполняемого плана. Если говорить более просто - «накручивает» себя. Но, даже если так, почему так сложно успокоиться? Будто не было вещей страшнее. Чарли приходится подумать ещё некоторые секунды, чтобы понять одну простую вещь. Слишком понятную, но пришедшую на ум только сейчас. Девочке даже хочется вновь разозлиться на саму себя за забывчивость. Чарли должна была догадаться, что не она сама сейчас определяет его точное местоположение - это всё программа. Всё ещё её составляющее, но живущее своей жизнью. То, что подчиняет её тело. Шарлотта не помнит улицы за пределами Сестринской локации. Она не может представить, что за стенами павильона, но будто точно понимает, с какой стороны чувствует ощутимые волны. Это значит, что не она сама чувствует сигнал. Чувствует сам робот, в котором она заточена и передаёт ей местоположение этим туманом в сознании. Пытается таким образом подчинить, но всё ещё даёт возможность соображать. Только вот, кто это сделал? Зачем? Кто установил сигнал для её определённой частоты? Это всё смахивает на какую-то несмешную и очень нехорошую шутку. Чарли нервно усмехается, подмечая про себя, что подобный зов был бы реально опасен, если бы чем-то смахивал на надоедливую аудиосистему аттракциона. Она не могла сама в полной мере это прочувствовать, лишь наблюдая за тем, кто ей подчинялся против воли - ничего не понимать, но двигаться, будто под дудочку в любое место, где будет сигнал. И душа ничего не сможет сделать. Так же, как не мог сделать Уильям, когда его костюм шёл на детский голос. Попытки сопротивляться тщетны. Будто неживая кукла, дёргаемая за ниточки. Иронично. Особенно, если сигнал станет сильней. А точнее, ближе. Так же ближе, как и чёрный медведь со звездой на груди, подходящий с каждой секундой всё ближе к стенам здания. Движимый командой, он идёт неспешно, ориентируясь лишь на окружающие его сигналы. Их много. Современные приборы посылают разную частоту, но всё не те. Робот ищет одну. Он чувствует слабый отклик на свою программу, но где-то всё ещё далеко. Слышит ответ, проходя дальше и сканируя местность. На глаза попадается и огромное заколоченное не снесённое здание – именно здесь Левша застыл, ожидая. Объект не так далеко. Выполнена половина приказа хозяина – найти. Осталось поймать. Поймать. Система захвата внутри готова к приближению ответного сигнала. И готова послать ответ о завершении операции хозяину. Нужно лишь схватить встроенным внутри механизмом. Левша подходит ещё ближе, усиливая волны Зова. И этого становится достаточно. Чарли не успевает опомниться, как неожиданно её разум полностью заполняет колючий туман. Девочка лишь отдалённо, очень и очень слабо вскрикивает, пытается ухватиться за остатки того, что ещё смогло удержать контроль, но не успевает. Всё происходит слишком резко, чтобы Эмили успела среагировать. Она не успевает ни схватиться, ни удержать какие-нибудь слова в голове, которые могли бы прозвучать и таки вырваться наружу в последний момент в знак помощи, чувствуя, как конечности будто становятся чужими. Непослушными. Тело перестаёт подчиняться, сколько душа внутри не рвётся, дабы изменить направление и вновь завладеть аниматроником. Тонкие ноги и руки в белую полосочку осторожно заставляют Марионетку сорваться с места, легонько покачиваясь идти куда-то в сторону. Неустойчиво. Ноги без стоп не предназначены для этого, но опирающаяся о стену кукла продолжает идти. Чарли рвётся, даже кричит самой себе, что нужно остановиться, но не может. Никакого толку. Ничего не получается. Этого именно то, чего она боялась. «Помогите!... Кто-нибудь, пожалуйста!» Крик прокатывается лишь на подсознании, пока девочка мечется внутри, пытаясь вернуть контроль, но лишь понимает спустя какие-то секунды, что не способна - слабеет. Слабеет с каждым шагом куклы, вновь чувствуя, как нечто навевает сон, а зрение искажается, заставляя Эмили внутри с усилием не впасть в пучину забывчивости. Чудится как простая усталость, будто у обычного человека, но это абсолютно не так: она не может справиться с программой. Слишком слабая. Маленькая и беззащитная прямо сейчас. После стольких лет борьбы. После стольких лет контроля, наравне с забывчивостью, это кажется невыносимо трудным делом. Настолько, что хочется заплакать в голос. Она боролась всё это время, но всему есть предел. Есть предел и её метаниям. Это очевидно. Очевидно и так просто, но при этом болезненно для маленькой девочки - она не хочет. Ни в коем случае не хочет раствориться. Окончательно умереть прямо сейчас, когда многое ещё не закончено. Чарли не оставляет попыток, всё ещё пытается послать сигнал хотя бы на душевном уровне людям из её окружения, но чувствует, что силы на исходе. Но пока есть. Есть. И этого достаточно, чтобы кричать вновь. Её не могут оставить! Пусть её услышат. Кто угодно. Лишь бы пришли. Вывели её из-под контроля чёртового сигнала. Бетти, Уильям, Габриель, Джереми, Фритц с Сьюзи…. Кто угодно! Пожалуйста! «Помогите… Умоляю!» Слишком тихий голос вновь прокатывается по невидимому полю, призывая одержимых. Барахлящее зрение являет не так много, искажённое помехами и шумом, будто на старых камерах видеонаблюдения, но Чарли успевает разглядеть то, что заставляет её закричать. Крик прокатывается лишь внутри, не вырываясь наружу, но девочка не скрывает от себя, что её охватывает страх. Хочется сжаться, зажмуриться, убежать, но сил нет. Нет никаких сил подчинить тело, чтобы совершить столь простые действия. Будто в кошмарном сне, где ты напрягаешь до предела мышцы, но не можешь даже пошевелиться, смотря прямо в глаза монстру. Только вот, на этот раз, монстр был самым настоящим. И не вышедшим из ночных бредней - что-то новое, непонятное и странное было прямо сейчас перед Марионеткой, когда та неспешно вышла за пределы локации. Высокое, массивное, тёмное, смотрящее на девочку неподвижными жёлтыми глазами, существо. Чарли с усилием дёрнулась, попыталась вновь убежать, но тщетно. Ничего не получилось. А потом, произошло то, чего Эмили не ожидала испытать прямо сейчас. Всё произошло слишком быстро, но вместе с этим, как только тонкое тельце Марионетки оказалось взаперти, Шарлотта поняла, что конечности слушаются её. Руки тут же сжались, а белые точки в глазах забегали, пытаясь уловить хоть что-то в полумраке, но от всего этого не было никакого толку – мягкие руки и ноги упирались в боковые стенки, не способные даже приоткрыть дверцу. Пальцы не слушались, скользя по гладким стенкам. Или, нечто, напоминающее внешне у странного существа серое брюхо, как у тех же аниматронных зверей. Такая же конструкция, но при этом совершенно иная. Потому что только сейчас приходит короткое осознание, что существо действительно было похоже на одного из сценических аниматроников, даже очень. Но было одно небольшое отличие - сигнал. Именно он исходил мощными волнами изнутри этого чёрного существа, напоминающего медведя. Или же, нечто другое? Не суть важно, Чарли не могла всё равно этому противостоять. Не могла, сколько бы ни пыталась. А потом нечто будто схватило её, резко притянув к себе. Последнее, что смогла услышать Шарлотта – звук захлопывающейся дверцы позади неё. Крик оборвался резко, когда серое брюхо с щелчком скрыло Марионетку внутри Левши. – Отпусти! Отпусти сейчас же!!! Девочка забилась, задрожала, обернулась, но было поздно. Белые точки резко метнулись в сторону, а чёрные тканевые кулаки забарабанили по поверхности, пытаясь дотянуться хоть до чего-то, что помогло бы ей выбраться, но тщетно. Конечности слушались её, но были слишком слабыми. – Не надо, пожалуйста! Чарли закричала настолько громко, насколько могла, но не у неё не получилось даже сдвинуть с места деталь медведя, схватившись непослушными тканевыми пальцами за дверцу. Предательски скользили, заставляя Эмили забиться сильнее. Её охватил ужас. Даже сильнее, чем при контроле. Мысли тут же сбились в кучу, заставляя задрожать, сжаться – что происходит? Кто это сделал, зачем? Кто-то будто спланировал её похищение. Притом самым жутким способом. Путём подчинения сигналу. Она даже ничего не могла сделать! Чарли уже не соображала, и даже не понимала, что делает, лишь забившись сильнее, стала ударять вновь по дверце, пытаться выбить хотя бы одну деталь, только бы выскользнуть наружу. Никакого толку. Она взаперти. Словно маленький зверёк, попавшийся в ловушку. Слабый, маленький зверёк. Она даже ничего не может сделать! Она не справится без помощи. Её должны услышать. Должны придти к ней и высвободить отсюда. Она не чувствует движения извне – робот, в котором находится Марионетка, не двигается с места, не пытается броситься наутёк после содеянного. Чего же он ждёт? Не суть важно, у Чарли нет до этого никакого дела. Лишь бы успеть. Кто угодно. Душа внутри куклы закричала настолько громко, насколько могла: – Бетти! Фредди, Уильям!.. Помогите!!!.. Секунды кажутся мучительно долгими. Если бы Чарли была всё ещё человеком, уже давно сорвала бы голос. Но сейчас крик прокатывается чисто и громко по невидимому полю вновь. Кто угодно, лишь бы её не бросили. – Я здесь! Это я, помогите! – Чарли! Её услышали. Где-то в глубине сознания слышатся знакомые голоса друзей. Души уловили её крики. Кажется, прозвучал и знакомый хриплый говор мужчины. Спрингтрап. Уильям реагирует молниеносно, Бетти кричит что-то отцу, зовёт подругу, но девочка уже не может разобрать, сжимаясь в комочек и обхватывая голову руками. Марионетка ещё какое-то время вновь бьёт кулаками по створке перед собой, но никакого толку. Кукла обессилено и отчаянно прижимается верхней частью маски к внутренней стенке, содрогаясь всем тельцем. Чарли уже не сдерживает слёз. Душа внутри плачет, не пытаясь успокоиться. Остаётся лишь ждать. Только бы они успели. Она больше не будет такой глупышкой. Шарлотта уверена, что точно объяснится и спросит в следующий раз абсолютно всё, что ей нужно. Ей не стоило полагаться лишь на себя и считать, что она справится. Стоило остановить Бетти, пока та не ушла. Только вот, как бы ни убивалась по упущенным возможностям Чарли, спросить Уильяма, или Бетти о подобных случаях она больше бы не смогла. Не смогла бы больше побывать в сестринской локации дольше. Где-то на другом конце звучит приказ хозяина. Медведь подрагивает, заставляя Чарли вскричать от неожиданности. Короткое осознание приходит к Эмили вместе с приближающимися знакомыми голосами. Робот медленно повернулся. Левша был теперь точно готов покинуть этот пост.