Необратимость

Сегодняшней ночью, когда утро уже начинает теснить тьму своим широким и ярким плечом, Дзюникидзуки приведут исполнение план по выкуриванию Хаширо с их территорий, потому надо бы попробовать выспаться, но что-то не спится. Итами уже знала, что не уснет — так всегда было перед каким-нибудь важным событием, потому даже и не ложилась. С этой операции она может уже не вернуться. Риск был, конечно, и раньше, но сейчас ощущение близкой как никогда кончины скребло шейные позвонки особенно сильно. С одной стороны, хорошо бы умереть и положить конец этому бесконечному тлену, но с другой… Онигавара стояла в микроскопической грязной ванной комнате «штаба» и смотрела в замызганное зеркало с отколотым углом. На нее из зазеркалья смотрела нездорово худая девушка со впалыми глазами серебристого оттенка, которые могли бы блестеть не хуже драгоценного металла, но сейчас просто тускло отсвечивали из глубины темных кругов; на фоне общей болезненной бледности кожи с просвечивающими синими венами эти черные глазницы выглядели словно дыры на пол-лица. Потрескавшиеся серо—розовые губы, темные блеклые едва вьющиеся волосы ниже пояса — когда-то Итами дала себе клятву, что пострижется тогда, когда станет счастливой. Счастливой она так и не стала, а вот волосы значительно отросли и мешали, потому девушка их всегда держала собранными или заплетенными, словно сковала цепью саму же себя. Едва заметный шрам около сгиба на правой руке — в семнадцать наглоталась таблеток, однако вместо долгожданного освобождения в виде смерти загремела в больницу благодаря тогда еще недавно появившемуся в группировке Руи, который нашел ее в собственной комнате всю заблеванную без сознания. Чертов Руи, он словно гребаный ангел-хранитель, который все время вытаскивает ее из самой задницы, возвращая в наземный ад. Чего она добилась за двадцать лет медленного варения в этом огромном кипящем котле под названием Жизнь? Ни образования — кого волновало, что ей надо учиться? Ни семьи — разве банда это семья? Это стая, которая распадется и перегрызет друг другу глотки без вожака. Ни детей — и их никогда не будет после первого и последнего подпольного аборта в шестнадцать. Тогда, не чувствуя совсем ничего, лишь всепоглощающую внутри пустоту, Итами, не в силах этого вынести, впервые направилась в Яриман, чтобы хоть чем-то наполниться, пусть даже это будет алкоголь, наркотики и чужая сперма. Только после, когда ее потаскали, растерзали, истерли до истеричного блеска, легче не стало. Лишь еще больше погано. Кто Онигавара по происхождению — не знала, кто ее родители — тоже. По крайней мере, в городе, где та сейчас жила, у однофамильцев в помине нет и не было дочери или родственницы ее возраста, тем более пропавшей. Итами явно привезли откуда-то из другого города: пыталась искать из какого, но затем плюнула — все города не проверишь. Она умела только планировать, исполнять, пытать и убивать, и ни одно из занятий удовольствия не приносило. Это была вынужденная мера, которая потом вошла просто в привычку. Не было друзей, не было цели, каких-либо мечт, смысла жизни не было тоже. Ничего не было и не будет. Как же бесполезно и серо прожила свою жизнь, но разве у Итами был выбор? Его сделали за нее, отчего хотелось волосы на голове выдрать. Девушка смотрела себе в глаза, пытаясь разглядеть стекающую по пепельно-белой щеке слезинку, которой не было. Если она завтра погибнет, то с чувством сожаления, что так и не сделала ничего, чтобы хоть как-то изменить свою жизнь, побороться за свою разломанную на куски личность и сохранность всю в саже души. Хотя… Что-то, но все же можно попробовать.

Delacey — Dream It Possible

Онигавара, сорвавшись с места, побежала на выход из этой душной обители в ближайший супермаркет, схватила две упаковки первой попавшейся краски красного оттенка и, вернувшись в штаб, закрыв ванную на щеколду, начала судорожно вчитываться в инструкцию, трясущимися руками разводить химию, рвано наносить ее на волосы, никогда не знавших доселе покраски, пачкая серо-сизыми пятнами и разводами все вокруг. Когда Итами нанесла все, что купила, то замотала волосы в высокий пучок и села в набранную на пределе горячую ванну, чтобы хоть как-то согреть стужу внутри. Впервые в жизни она решилась на что-то, чего хотела сама, пускай в последний момент, но лучше поздно, чем никогда. Сердце стучало как бешеное, словно в первый раз убивала. Так странно… Сама не заметила, как сон сморил, а проснулась от того, что тело съехало вниз по влажной стенке и ушло все под воду. Онигавара даже не сразу поняла, где находится, но, ощутив жжение на голове, вспомнила… Красные дорожки стекали по рукам, пока она смывала с головы краску, словно счищая налипшую кровавую корку, оставшуюся после отнятых жизней, давая вдохнуть немножко свежего воздуха новшества, чего-то бунтарского. Хотелось уже скорее увидеть себя в новом образе, с огненными волосами, другой. Высушенные наспех распущенные волосы алой рекой заструились по плечам, переливаясь в электрическом свете лампы в комнате девушки. Итами долго, не отрываясь, глядела на отражение в зеркале, не узнавая себя — на нее смотрел уже не забитый ребенок с глазами глубокого взрослого, а живая, пусть и излишне худая девушка, светившаяся едва заметно надеждой. Надеждой на то, что что-то изменится, на капельку светлого лучика в будущем. Онигаваре поначалу казалось, что это так свет неравномерно скользит по шевелюре, но нет — из-за того, что она неумело покрасилась, да еще и заснула в ванной, оттенок распределился неравномерно, отчего местами казалось, будто красный светлее, переходил в малиново-розовый, словно игра цвета крыла диковинной птицы. Птицы Феникс.

***

— И что это за клоунада? — усмехнулся Кибуцуджи, засовывая в рот сигару, когда Итами пришла в главную планерную штаба, — тебе что, больше нечем было заняться перед операцией? — кивнул он на ее окрашенную голову. Девушка ничего не ответила, лишь бросила на него испепеляющий взгляд и стала копаться в бумагах и картах в поисках нужных фотографий. — Ладно, чем бы дитя не тешилось, — Музан тяжело встал с кресла, — главное, чтобы твой план сработал. — Мои планы всегда срабатывают, — буркнула в ответ, упрямо глядя в ворох макулатуры. — И на старуху бывает проруха, — мужчина подошел к девушке вплотную, так, что она почувствовала напряженность у него в паху, — главное, чтобы проруха оказалась не сегодня. — Не нагнетай а, — найдя фотографии, отмахнулась от него Итами, — и так хреново. Киба снова ухмыльнулся и неспеша вышел из зала, оставив Онигавару в одиночестве. Вернувшись откуда-то, швырнул в нее лысую шапку-бини противного серого цвета. — На, чучело, — бросил Музан, затушив сигару в переполненной пепельнице, — надень на свою пустую голову, иначе тебя в качестве красной мишени первой же и пристрелят. Как же я его ненавижу.