Необратимость

…Зачем? Зачем она снова все это вспоминает, вплоть до мелочей и деталей? Наверное потому, что никак не удается думать о чем-то другом, как бы не старалась. Небо над головой затянуло тяжелыми серыми тучами, воздух парило, а все вокруг цепенело в предвкушении первой летней грозы, которая обещала перерасти в яростный ливень или, может быть, даже ураган. Люди старались успеть добежать до дома, а те, кто уже находился в гнездышке, спешно задвигали ставни окон; животные и птицы с замиранием сердца прятались в укромных местах, растения склонялись поближе к земле, чтоб не сшибло дождем. Только Итами никуда не спешила — прогуливалась по местам воспоминаний о недалеком прошлом, которое упорно не хотело выпускать из своих мучительных лап. Вот по этой дороге в полубессознательном состоянии я гнала на байке прочь от атакуемого штаба, теряя кровь. А вот тут мы с Гию бежали, пытаясь успеть на киносеанс, который я не запомнила. Ха, а здесь проходил концерт безумных русских, где я впервые на час позволила себе стать собой. Дойдя до памятника в центре мегаполиса, девушка остановилась как вкопанная. А вот тут произошла наша первая в жизни встреча-свидание… Фонтан вокруг статуи не работал — сломался, по всей видимости, и вся скульптура выглядела как-то криво, одиноко, нелепо, без видимого очарования. В тот день она смотрелась лучше. Потому что служила фоном для него, для Гию. Две тучи, словно разъяренные бараны, столкнулись курчавыми лбами, породив раскатистый гром. Она запрокинула голову, чтобы взглянуть на драчунов, мимолетно подумав, что выглядит со стороны так, как Томиока тогда... О парне с тех пор, как ее увезли в больницу, ничего не было слышно — оба телефона Итами пропали, а наизусть его номер она не помнила. Даже и не думала, что за те два пролетевших, как одно мгновение, месяца, бандитка так успела привязаться к их постоянным звонкам и перепискам, что без них теперь тошно, как ломка… Рубец, образовавшийся на месте пулевого ранения, по обыкновению противно ныл, но, по крайней мере, сейчас давал Онигаваре спокойно проходить пешком такие огромные расстояния. Чтобы отвоевать у своего тела право на прогулки, Итами пришлось тренироваться — сначала спускаться до выхода из подъезда и подниматься обратно, затем до лавочки доплестись, до магазина, прогуляться вплоть до перекрестка, пройтись по парку и, наконец, отправиться в путешествие по памятным местам, за которые так крепко зацепилось сознание. Конечно, если бы не мастерство доктора Мацумото, пришлось бы бандитке еще столько же месяцев валяться на койке в попытке оправиться от ран, но ей опять повезло — всего три месяца постельного режима с перевязками — и снова в строю. Врачу пришлось изрядно помучиться — большая кровопотеря требовала срочного переливания донорской крови — но чистая работа по извлечению пули, а также тот факт, что чудом не была задета ни одна кость, существенно облегчили работу дока и процесс заживления. В палате у Мацумото Онигавару и нашли Музан с Руи, сообщив не самые радостные известия — штаб полностью разрушен до основания, Кокушибо погиб, а все оставшиеся Дзюникидзуки переместились в подвал особняка одной пожилой, не вызывающей подозрений пары, которая, естественно, тоже работает на группировку. Смерть напарника потрясла Итами — Кокушибо был в ее глазах чем-то бессменным, твердо стоявшим на этой земле; он состоял в банде еще до появления девушки и, тем более, Руи — спокойный, невозмутимый, человек дела и слова. Это единственный член Дзюникидзуки, которого та по-настоящему уважала, и мозг ни в какую не желал мириться с потерей. Не только Онигавару печалила безвременная кончина Кокушибо — Руи был непривычно суров и молчалив, а Кибуцуджи постоянно хмурился и, не переставая, смолил сигареты. Однако, такова криминальная жизнь — нужно почтить память умерших и плыть дальше, по бурной и непредсказуемой реке жизни. Итами после трех недель карантина отлеживалась в пентхаусе — Киба ее не трогал, иногда заезжая проведать или посылал Подручного, чтобы тот поделился новостями. Музана не удивило известие о том, что инициаторами нападения стали Хаширо, но, по крайней мере, это задало нужный вектор расследованию. Лучшие уцелевшие сборщики информации группировки — Накиме, Кайгаку и Энму — рыли землю носом в поисках, и все, что удалось накопать за прошедшие месяцы — только то, что Хаширо также спровоцировали скандал с наркотрафиком, чтобы отвлечь главные силы Дзюникидзуки, измотать их и ударить на поражение в самый неподходящий момент. Однако, до сих пор не было ясно, как они узнали, где находится штаб, его устройство изнутри и почему не тронули гаражи? Выдвинулось предположение, что среди приспешников Музана завелась крыса — но кто? И почему тогда она не сообщила про скрытые машины нападавшим? Именно для нахождения ответов на мучившие всех вопросы поиски информации усиленно продолжались. Вся банда стояла на ушах, скрипела мозгами так, что, если прислушаться, можно было это услышать, в подвале разговоры шли только о вычислении чужака среди своих, но… всё пролетало мимо Онигавары. Эта суета словно осталась где-то на фоне, а в мыслях преобладали только воспоминания о мгновениях, проведенных с Томиока. Каждый эпизод девушка прокручивала в голове раз за разом, смакуя, разбирая по деталям, мысленно обсасывая осколочки по несколько раз. Вызывая в памяти их первый поцелуй, Итами неизменно заливалась густой краской, распутывая, перебирая каждую эмоцию, что тот инициировал. Что это — такое щемящее, спирающее дыхание, вырастающее мощным столбом откуда-то снизу, горячее, как дыхание Ада, оглушающее, сметающее, растворяющее, поглощающее, самое сильное чувство, которое легко подавляет все остальные? Или, может, наоборот — которое рождает другие, чуть менее яркие чувства, является их первопричиной, заставляет танцевать танец Демона вокруг себя, ибо оно точно не от Бога — от Дьявола. Оно заставляло Онигавару забывать обо всем на свете, даже о том, что та существует — потому что в эти моменты не воспринимала себя отдельно от Гию. Ей так не хватало знаний… Знаний обычных людей, которые разбираются в своих чувствах, могут легко дать название каждому и не истязаются неизвестностью, как бандитка сейчас. Так мучительно сильно хотелось узнать, что это за мегачувство, сотрясающее все существо, стоило только воспроизвести в памяти лицо Томиока, и в то же время так непреодолимо тянуло вкусить его в полной мере, дать ему развернуться в себе, преобразиться в истинную форму, которая точно, наверняка подарит настоящие крылья. И она на них сможет улететь туда, куда всегда тянуло, ввысь, навстречу к Солнцу — к Свободе… Сердце так колотилось, словно вышибало лишь одно слово: «Беги, беги, беги!», но куда? Зачем? Итами казалось — поддайся она сиюминутным желаниям странных гормональных всплесков внутри, выразив их, то предстанет перед всем миром голой, с содранной кожей, с внутренностями наружу, над которыми станут смеяться и потешаться все, кому не лень. Эта перспектива открытости пугала девушку, смущала, и заставляла хранить все в себе, из последних сил натягивать шкурку, скрывая бурю эмоций внутри, моля Небеса, чтобы те не прорвались наружу, оставив Онигавару на обочине кожаной кучкой, как оболочку. Нет, она не должна потакать чувствам, не имеет права дать им взять верх, ибо ее удел — лишь страдания… Или нет? Итами страдает всю свою сознательную жизнь, подавляет в себе себя в угоду другим, отвергает собственное Я и плывет по течению, как брусок, деревяшка, сдутая кукла. Но ведь это не так. Она тоже есть, она жива, она существует, она хочет закричать, чтобы ее услышал весь мир, но не может — голос еще не прорезался. Раз Онигавара появилась на свет, значит, и у нее есть право на место под солнцем, такое же, как у того, этого, пятого, десятого… И право на счастье у нее тоже есть. И Итами хочет, нет, — страстно желает воспользоваться им прямо сейчас! Пускай рвется наружу, до невообразимого странное, немыслимое порождение ее сердца, пускай летит птицей ввысь, к облакам, пускай обретет свободу — больше она не станет препятствовать полету этого безымянного чувства.

Kei Haneoka — 好きな人

Девушка сорвалась с места, словно спринтер, и понеслась, закрыв глаза, туда, куда однажды уже привел ее консонансный зов сердца с душой, которая начала, наконец, обретать право голоса. Вперед, вперед, держась крепко за широкую красную ленту*, с другого конца привязанную к ноге волшебной жар-птицы, вырвавшейся на волю; сквозь людей, машины, дороги, дома, вперед — за зовом Судьбы. Тело не бежит — летает, в голове ветер — разум с неохотой передал бразды правления сердцу, которое погоняет Онигавару своими вожжами чувств, заставляя нестись еще выше, еще быстрее, еще стремительнее. Едва затормозила перед нужным подъездом, набрала код словно чужими пальцами, метнулась к лифту, нажала кнопку, нетерпеливо переступая с ноги на ногу — но нет, ждать слишком долго, не вытерпит — понеслась по ступеням. Первый этаж, второй, третий, десятый, двадцатый, тридцатый — еще пять, не останавливайся! — усталость словно испарилась, как факт. А если он не откроет, или его нет дома? А если он не захочет видеть и закроет дверь перед сошедшей с ума девчонкой а-ля подростком? И пусть! Пускай будет так, как пожелает Судьба, Итами готова на все, на любую боль, на любые страдания, все стерпит, все преодолеет, все переживет — лишь бы еще хотя бы раз заглянуть в эти два небесно-синих озера и утонуть в них, раствориться без остатка, расщепиться на атомы… Наверное, стук в дверь был слишком громким — любого бы напугал, но девушка слышала все словно сквозь вату. Глупое сердце колотилось где-то у горла, легкие жгло и разрывало от быстрого, долгого бега, но она словно этого не замечала — ждала. Спустя бесконечно долгие мгновения неумолимого времени звякнули ключи, провернулись несколько раз в личинке замка, дверь распахнулась — и на пороге материализовался удивленный Томиока в цветастой хаори, явно не ожидавший гостей. Увидев запыхавшуюся Итами, он удивился еще больше и ошеломленно пролепетал: — Итами… Ты?.. Я... я думал, что… Неважно, что было тогда, неважно, что будет потом — я хочу, чтобы существовало только здесь и сейчас. Пускай даже ценой всей моей жизни. Глубоко вздохнув, задержав на секунду дыхание, Онигавара оттолкнулась от пола и бросилась к Гию, крепко прижав к себе, заткнув ему рот желанным, страстным и живым поцелуем.