Необратимость

1.

Время — это то, что всегда присутствует, в чем мы существуем, но что нельзя остановить или повернуть вспять. Его течение растяжимо, извилисто, однако неумолимо. То, что произошло — не возвратить, а то, чему предстоит только случиться — никакими силами не отвратить. Необратимость. Вот какое имя у времени. Как бы хотелось вернуться снова в тот день, пережить каждой клеточкой тела все те эмоции, чувства и ощущения, вкусить, словно впервые, запретный сахарный плод, а потом, после заката, стереть его из памяти навсегда, подчистую. Словно и не было ничего. И себя стереть заодно. Но увы, то, что случилось — необратимо. Необратимо…

Billie Eilish & Khalid — lovely (Hippie Sabotage Remix)

Горячие губы неожиданно мягко накрывают, затем, не выдерживая, сминают в страстном порыве, заставляя слиться во взрывном поцелуе, который стирает разум, оставляя лишь чувства. Крепкие и сильные руки обхватывают неожиданно хрупкое тело-тростинку, прижимают плотно к хозяину, и оба валятся на кровать, утопая в перине. Когда она успела стать хрупкой? Или всегда ею была, просто в упор этого не видела, возомнила, что ее плоть и кровь состоят из смеси свинца и титана — тяжелой, негнущейся, непробиваемой, нестираемой? Как она могла не замечать этих ран и трещин в себе, которые кровоточили всю жизнь и продолжают плакать кровавыми слезами сейчас? Наверное, так было проще. Так было легче. Наверное, поэтому за них так стыдно сейчас. Гию, словно не видя явных дефектов, целует каждый уголок, сантиметрик израненной кожи, проникая поцелуем глубже, туда, где дрожит в неволе пугливое сердце, боясь выглянуть из-за костяных прутьев наружу, взглянуть в лицо тому, кто заставляет так трепетать — оно хорошо помнит, как его ранили не единожды, отчего до сих пор не оправилось, поэтому кажется, будто Томиока сейчас исказится в ехидной гримасе, искривит рот и захохочет, потешаясь до слез над тем, что оно на секунду поверило в искренность его действий, поверило, что конец заточения близок и страдания скоро закончатся. Но почему, почему он продолжает так нежно касаться губами этих глубоких порезов, почему с таким наслаждением вдыхает запах этих ярко-красных волос, почему так ласково берет лицо в руки и целует, целует, целует?.. Неужели ему не противно? Неужели он не видит, насколько она уродлива в этой смеси из крови, своей и чужой, внутри и снаружи? Неужели его не смущает, что ей так страшно открыться… но в то же время так страстно этого хочется? Парень скользит языком вниз по шее, к ложбинке в ее основании, прикусывает слегка нежную кожу, но тут же зализывает, зализывает, зализывает… Как же безудержно хочется зацеловать всю, сверху донизу, эту прекрасную, дивную нимфу, которая поселилась накрепко в памяти, разместилась там словно хозяйка еще с их первой встречи. Тогда усталое, в дорожках запекшейся крови лицо с большими, пронзительно-серыми глазами, выражавшими всю печаль этого мира, показалось самым удивительным из тех, что довелось ему в жизни увидеть. Такие лица не забываются. Даже если стереть всю память подчистую, оно останется бликом где-то на подкорке сознания. Итами не сразу разобрала слова Гию, которые тот повторял, словно мантру, плотно прижавшись губами к чувствительной коже, а когда поняла, что тот шептал, то вздрогнула от нервного импульса, пронзившего все ее тело. — … щу…пущу…отпущу… Не отпущу. Никогда. Не отпущу. Он вскинул голову и посмотрел на девушку синими, как безбрежный и бездонный океан глазами, в которых светилась такая нежность… Не передать. Тонкие губы тронула ласковая улыбка, когда Томиока заметил на лице Онигавары растерянность, ибо та, наконец, столкнувшись с тем, чего больше всего на свете желала, не знала, что делать, как реагировать. — Я больше никогда тебя не отпущу, Итами. — Гию взял дрожащую руку и поцеловал тонкие, с кровавым маникюром, пальцы. — Никогда, запомни. Как же ей хотелось ему поверить! Так сильно, что заскрипели кости, не выдерживая стук взбесившегося от этих слов сердца. Но до ужаса страшно — а вдруг предаст? Не сдержит своего обещания? Ведь до него никто не сдержал, хотя и многие обещали. Но ведь никто и не целовал ее израненное тело — они лишь наносили эти самые раны, гнули кости, терзали душу, а он… Он еще ни разу не сделал ей больно. А потому повода не верить у нее не было. Итами зажмурила глаза, не в силах вынести этого нежного взгляда. Она всегда, всю свою жизнь пыталась бороться, не только с миром, но и с собой. Возможно, именно сегодня пришло время, пусть на миг, успокоиться, сложить оружие, разрешить себе поплыть по течению и позволить парню хотя бы частично залечить свои раны. Ведь именно за этим ты и пришла сюда, правда? Онигавара вздохнула полной грудью, разрешая ребрам разойтись в стороны и выпустить-таки сердце, которое сидело в плену восемь лет. Сегодня она позволит старой себе умереть, чтобы снова воскреснуть, но не в красном облике — в синем. В цвете его глаз. Итами сама, подавшись вперед, прижалась губами к тому, к кому тянулась всей душой, не так болезненно, как к Кибуцуджи — по-другому, по-настоящему. Гию стиснул ее в жарких объятьях, стягивая последний элемент одежды, оставляя Онигавару совершенно нагой, но последнюю это уже не пугало — ведь Томиока сумеет согреть своим жарким телом, не сделает больно, не даст погибнуть, а вечную мерзлоту внутри заставит оттаять. Его теплые руки скользили по всему телу, ласкали, сжимали в объятьях и снова бродили по нему вслед за губами, исследуя, запоминая каждый выступ, каждую впадинку, каждую родинку, каждую ранку. — Откуда этот шрам? — спрашивает, проходясь кончиками пальцев по рваной линии вдоль ровной спины. — Неудачно упала. Один из банды глубоко полоснул ножом лет в четырнадцать. — А этот? — целует плотный рубец возле правого запястья, всегда до этого скрытый неизменно длинными рукавами одежды. — Навернулась с байка на скорости. Кибуцуджи сломал руку в порыве ярости. Открытый перелом, лет семнадцать. — А здесь откуда? — запечатлевает влажный поцелуй на бордовой вмятине близ колена. — Оттуда же. Подарок от Кёджуро Ренгоку на долгую память. — Здесь тоже шрам? — осторожно щупает в районе затылка, чуть выше пластыря, частично скрывающего татуировку. — Ага. Не помню, откуда. След от удара, навсегда лишившего меня памяти. — Такой глубокий порез? — трется слегка колючей щекой о внутреннюю сторону предплечья левой руки. — Зацепилась за гвоздь, когда падала с гаража. Порезала вены в надежде, наконец, уже сдохнуть пять лет назад. Не получилось. — А это то самое пулевое ранение, — грустно ухмыляется, оглаживая пальцем розовый шаровидный рубец. — Да… — Мне так жаль, что тебе пришлось все это вынести, — Гию положил голову на мягкий живот, проводя ладонями по худым бедрам, — если бы я мог, то взял себе всю твою боль, но лишь только могу пообещать теперь быть всегда рядом, чтобы не давать страдать в одиночку и вообще страдать. — Не говори так, — сорвался с губ Итами шепот, — ты не в силах предугадать то, что будет и то, сможешь ли ты остаться со мной. — Да, я действительно не знаю, что будет дальше, — парень потерся носом о чувствительный бок девушки, — но я точно знаю, что готов тебя защищать. Только не закрывайся, прошу, не носи всё в себе. Глупый, ну что он несет? Что он такое болтает? Разве это возможно — хотеть меня защитить? Да и как он собирается это делать, ничего обо мне не ведая? Томиока, пока та пребывала в своих мыслях, сполз чуть пониже и проник языком в ее лоно. Онигавара вздрогнула от неожиданности и, сдавленно вскрикнув, в смущении попыталась свести бедра, но Гию не дал — лишь оторвался на секунду, чтобы прильнуть к клитору и мягко ввел во влагалище один палец. Он не царапал ее, не мучил, не разрывал, как Музан, не толкался грубо и нетерпеливо, как недомерки в притоне — аккуратно и нежно ласкал внутри и снаружи, и это были такие неизведанные ощущения, что хотелось оттолкнуть парня, сказать, чтоб перестал — так невыносимо приятно ей было. Итами привыкла к боли, настолько, что та стала даже доставлять извращенное наслаждение, но сейчас поняла, что это была лишь привычка. Настоящее наслаждение — то, что сейчас дарил ей Томиока, но, казалось, тело не в силах вынести данную пытку. Слишком много удовольствия на квадратный метр, Онигавара была перегружена. А Гию, словно почувствовав, что девушка на грани нервного срыва, отстранился от ее лепестков, вытянув тягучую прозрачную нить возбуждения и прильнул к раскрытым в немом крике губам, одаряя Итами собственным кисленьким вкусом. Как пошло. Хотя… не ей судить о пошлости. — Чего ты желаешь, Итами? — разорвав поцелуй, спросил парень, обдавая ухо жарким дыханием. — Скажи, и я сделаю все, что захочешь. Все, что угодно. А знала ли она, чего хочет? Ах, если бы. Онигавару раздирали противоречивые чувства — с одной стороны хотелось оттолкнуть Томиока, схватить свои шмотки и убежать, куда глаза глядят, скрываясь от ощущения неловкости и жгучего, словно перец чили, стыда — как всегда делала, столкнувшись с неведомым, чувственным. Но, с другой стороны, хотелось прижаться еще крепче к желанному, теплому телу, к человеку, который с первой секунды, едва появившись в эпицентре всего самого грязного, будто луч света откуда-то с далеких небес, поразил ее в самое сердце, зацепил с первого взгляда. Да, так страшнее, да, так беззащитнее, но ведь если что-то пойдет не так, всегда есть путь к отступлению — смерть? — Прошу… — едва слышно, умирая от страха перед неизвестностью, прошептала Итами, — не останавливайся.

Tachibana Asami — Aile

Гию просунул руку под шею, прижав голову к своей широкой груди, поглаживая шрам через волосы, а другой рукой ласково провел вдоль ее тела, согнув ногу в колене. Словно бандитка была самой хрупкой вещью на свете, тот осторожно, не торопясь, вошел в нее, и плавно задвигался после того, как дал привыкнуть к своему размеру. Не позволяя Онигаваре ни на миллиметр отстраниться от себя, Томиока мерно наращивал темп, толкаясь аккуратно, без боли, надрыва, то сливаясь с ней в глубоком поцелуе, то лаская шею, плечи, ключицы, грудь языком и губами, то прижимаясь своим лбом к ее, смотря глаза в глаза. Удивительно — он старался не причинить дискомфорт Итами, думал о ней, дарил столько нежности и ласки, сколько девушка не осмеливалась представить даже в своих самых смелых мечтах. Она и не подозревала, что столько вообще существует. Весь жесткий секс на грани жизни и смерти, боли и отчаяния, к которому девушку приучил Кибуцуджи, куда-то испарился, уступив место сексу нежному, что было в новинку. Значит вот, что такое нежность… Даже не думала, что когда-нибудь доживу до чего-то подобного. Девушка обхватила руками широкую спину Гию, и откинула голову, отдавшись полностью захватившему ее чувству, невозможному удовольствию от волшебного единения с парнем, которое она постепенно, секунда за секундой училась выносить. Сейчас Итами не подстилка, не тряпка, не сливной бачок, не одна — их двое. И они слиты телом и душой воедино. — Ты даже не представляешь, как я скучал, — зашептал ей в губы парень, слегка ускоряясь, — обзванивал все больницы и морги в попытке найти тебя, но что я мог, зная лишь имя? Мотался в отчаянии по всем местам, где мы ходили, теша надежду, что ты тоже там вдруг окажешься. Но когда я уже потерял всякую веру, заставляя себя изо всех сил смириться с твоей смертью, ты вдруг появилась у меня на пороге… О, Итами, как же я рад, бесконечно, безумно рад, что ты пришла. Я в глубине души знал, что жива, я отказывался поверить в неблагоприятный исход и молился, хотя никогда не считал себя верующим... Ты подарила мне крылья, Итами. Ты знаешь об этом? Онигавара вздрогнула, услышав эти слова и покрылась мурашками — как? Как в этом ужасающем мире возможно подобное? Чем она заслужила такие слова, пусть и ждала их всю свою жизнь, хотя и знала, что им не суждено сбыться? Но вот они, выпущены во Вселенную и впитаны ею, встроены в сознание и ДНК — теперь ничем их не вытравить. И не оборвать обретенные крылья. Их единое тело запульсировало, задрожало в разделенном на двоих неземном наслаждении оргазма, который перекрыл дыхание напрочь — ну и что? — они дышат друг другом, им не страшно отсутствие воздуха. Волна разлитого раскаленного блаженства накрыла с головой, погребив под собой без возможности выйти живыми. Гию уронил голову со слипшимися от пота на лбу волосами на часто вздымающуюся и опадающую грудь девушки и закрыл глаза. Прежде чем вслед за ним сомкнуть веки, Итами зарылась пальцами в длинную шевелюру парня, подумав: Наверное, это и есть тот загадочный Рай, о котором все грезят.

***

Солнечный луч мазнул по закрытому веку да так и остался на нем, подогревая облюбованное место и не желая уходить, тем самым пробуждая Онигавару от глубокого сна. Приоткрыв глаза, она тут же зажмурила их, будучи ослепленной ярким светом, пробивающимся сквозь взволнованные теплым летним ветерком с ароматом мокрого асфальта шторы. Какой удивительный сон мне приснился. Гию и я… На такой сюжет даже моя извращенная фантазия не способна. Жаль пробуждаться, но все хорошее когда-то заканчивается. Надо вставать. Все же девушка распахнула глаза, кое-как привыкнув к солнечным лучам, и уставилась на потолок со странной, геометрически закрученной люстрой, внезапно поняв, что та не из ее спальни в пентхаусе. Резко приняв вертикальное положение, бандитка заморгала в попытках убрать затемнение в глазах и только собралась оглянуться, как… — О, проснулась, Итами? Вовремя — я как раз тащу тебе вкусняшку. Стремительно обернувшись, Онигавара увидела в проеме по пояс обнаженного Гию в домашних трениках, с подносом в руках и, коротко вскрикнув, прижала к себе одеяло. — Ты чего? — тепло улыбнулся парень, поставив свою ношу на тумбочку возле кровати. — Вот, принес нам кофе в постель. Правда, я не был уверен, что ты его пьешь, поэтому захватил еще сок. Девушка ошарашенно глядела на Томиока, который сидел так близко, что та чувствовала жар его тела. — Так… это не был сон? — едва шевеля губами, спросила Итами, осторожно прикоснувшись к бицепсу Гию. — Боже. Ты настоящий. — Ну что ты такое говоришь? — засмеялся парень и растянулся на кровати возле бандитки. — Конечно все, что было между нами, не сон. Мне самому поначалу не верилось, но ты настолько сладко посапывала мне в макушку, что в такое невозможно не верить. Я не стал тебя будить и пошел на кухню готовить нам что-нибудь съестное. Действительно, ей не снилось. Все было по-настоящему, но настолько сюрреально, что хотелось выброситься из окна, дабы проверить правдивость реальности. Неужели все это происходит с ней? Неужели… — Так ты пьешь кофе, — Томиока сел, вопросительно глядя на Онигавару, — или все-таки сок? Нет, до сих пор слабо верилось. Слишком хорошо для реальности. — Поцелуй меня, — потребовала бандитка. Только ощущения смогут внести ясность в сознание. Парень несколько мгновений смотрел ей в глаза и вдруг, стремительно приблизившись, ласково прильнул к губам, которые тут же рефлекторно разомкнулись, пропуская чужой язык внутрь. Тело затрепетало от прикосновений рук Гию к обнаженной коже, качнулось навстречу, освобождаясь от плена доселе сжимаемого на груди одеяла и растворилось в объятьях желанного мужчины. Это не сон. Это действительно мое настоящее. Оторвавшись от Томиока, Итами осмысленно заглянула в его лучистые глаза, которые словно подсвечивались внутренним огнем. На нее никто прежде так не смотрел, и осознание того, что взгляд парня изменился благодаря ей, грел душу и сердце. — Я буду все, что ты мне предложишь. Наслаждаясь горячим омлетом и крепким кофе, заправленным молоком, девушка с умиротворением наблюдала за Гию, который хлопотал на кухне. Ее взгляд скользнул по крепкому мускулистому телу, отмечая, как перекатываются под кожей мышцы, двигаются глаза, вздымается и опадает грудь, напрягаются предплечья и сжимаются пальцы, когда тот что-то берет. Она рассматривала его с жадностью, будто никогда доселе не видела. Цепкий глаз зацепился за красноватые отметины на плечах, оставленные явно ее коготками в порыве страсти походу, и шрамы… Хотя их было и меньше, чем у Итами, но они довольно заметны. На боку, на груди, возле шеи совсем небольшой… — Откуда они? — подойдя к парню сзади, Онигавара провела пальцами по тем, какие увидела. — А… Я кэндо много лет занимался, всякое бывало. Вот и остались на память. Томиока резко развернулся и чмокнул бандитку в макушку. — У тебя удивительный цвет волос, Итами. Как у какой-нибудь огненной сказочной птицы. — Как у облезлой кошары, — буркнула девушка одновременно с ним и резко умолкла. — Что? — Что? — тут Гию, не выдержав, прыснул. — Что ты сказала? Кошары? Это что значит вообще? — Ну, в смысле кошки, — пробубнила, отчего-то смущаясь. — Как у облезлой дворовой кошки. Не прокрасились некоторые пряди как следует. — Ха-ха, смешная, — он заключил Итами в объятья, зарывшись носом в шевелюру. — В день, когда я впервые тебя увидел там, в Куробоку, мне показалось, что те ребята уже выстрелили и передо мной выросла стена огня, а потом оказалось, что это были твои волосы, мелькнувшие перед моим лицом за секунду до того, как ты оттолкнула меня в сторону и тем самым спасла от смерти. Так что твои волосы в моих глазах выглядят, как языки пламени, а этот цвет — цвет моей новой, подаренной тобой жизни. От признания Томиока у Онигавары вспыхнули щеки, и она поспешила скрыть их на груди у парня. И чего он вечно вгоняет меня в краску? Дурак. — Дурак. — Последнее слово все-таки повторила, не удержавшись. Тот весело рассмеялся, приподнимая за подбородок ее пунцовое лицо. — Не просто дурак, а самый счастливый дурак, ведь ты рядом со мной. И такая милая, когда смущаешься. Парень привлек бандитку к себе и слился с ней в тягучем поцелуе, оторвавшись только тогда, когда что-то агрессивно зашкворчало. — О черт! Мой бекон! — Гию бросился к плите, торопливо переворачивая уже коричневые ломтики мяса, а девушка, улыбнувшись, вернулась за стол, допивая с чертями в глазах свой кофе. — Я не уверен, что ты будешь это есть… — замявшись, парень остановился со сковородкой в руках, — они, похоже, как следует поджарились и стали тверже, чем надо. — Я буду все, что ты мне предложишь, помнишь? — улыбнулась Онигавара и протянула чистую тарелку. — Давай, наваливай. Получив свою законную порцию бекона, Итами вгрызлась в пережаренное мясо и зажмурилась от удовольствия, ибо вкуснее ничего не ела — ведь это Он для нее приготовил. — Сколько я спала? — поинтересовалась, активно работая челюстями. — Вообще не помню, когда отрубилась. — Хммм… — парень задумался, подняв глаза к потолку. — Ты точно появилась у меня на пороге еще до заката перед ливнем, а когда мы заснули… Тоже не помню, хоть убейся. Я отключился вместе с тобой почему-то. Воспоминания все словно в тумане. — У меня тоже. — Румянец опять прилил к щекам. То, что произошло между ними вчера было чем-то сокровенным, интимным, явно большим, чем просто секс. Оно связало их воедино навеки, крепче, чем татуировка Дзюникидзуки всех членов банды, которую девушка всегда скрывала, выходя в город вне заданий. — Итами, ты… — прервал затянувшееся молчание Томиока, глядя в тарелку, — ты останешься сегодня со мной? Он с робкой надеждой взглянул на бандитку, опасаясь, что та снова испарится, как всегда делала до этого дня. Неуловимая, непредсказуемая, загадочная и безумно желанная, которую хочется удержать любой ценой — вот какая она, его Итами. Онигавара замолчала, раздумывая, что ей делать. — Останься, — едва слышно попросил Гию. — Пожалуйста. Что будет, если останется? Новый телефон лежит в пентхаусе, соответственно Музан, даже если захочет, вряд ли сможет ее найти. Но когда обнаружит, что Итами так долго отсутствовала, то поймет, что та почти что оправилась от ранения, а, соответственно, заставит вернуться в строй. В любом случае, уже никак не отмазаться, поэтому и терять особо нечего. — Ладно, — выдохнула девушка и потянулась к нетронутому стакану с соком. — Но только до вечера!