Необратимость

Поиски подслушивающих устройств продолжались несколько дней практически без перерыва, снижая свою интенсивность лишь в дневное время, чтобы не привлекать внимание — хоть бывший штаб и располагался в давно заброшенной промзоне, однако рисковать лишний раз было бы глупо. Итами, облазив здание почти по всему периметру предполагаемых поисков, четко указала своей группе, куда не стоило лезть, и все обошлось без происшествий, только один раз потолок сверху обвалился, но, к счастью, никто не пострадал, лишь работы прибавилось. Придя в новый штаб — голодные, невыспавшиеся, уставшие и злые — они всей гурьбой хотели было направиться к Музану докладывать о результатах, но Онигавара отпустила их, кроме Энму, сказав, что сама справится. Смысла толкаться в переговорной, которая и так ощутимо меньше прошлой, особо не было. «Мне бы самой не помешало помыться, поесть и поспать», — устало подумала бандитка, потирая воспаленные глаза. Больше всего ее злило то, что, потратив столько времени и усилий, они так ничего и не нашли. «А я ведь говорила», — Итами зло пихнула дверь, врываясь в помещение, где уже беседовали Киба с Руи. Увидев вошедших, они резко замолчали и уставились на них. Девушка сухо рассказала Кибуцуджи о неудавшихся поисках и надеялась, что тот уже оставит эти бесплотные попытки что-то найти, но мужчина, нахмурившись, заявил: — Раз не удалось найти прослушку с помощью этой группы, собери другую и прочеши штаб еще раз. И на этот раз не возвращайся ко мне без результатов. — Да что ты зациклился на этой гребаной прослушке?! — взорвалась Онигавара, не обращая внимания на оторопевших присутствующих. — Мы перерыли все, что возможно, но ее там нет, понимаешь? Нет ее! Музан полыхнул красными глазами, в глубине которых заплескалась ярость. — Она там есть. Предчувствие это ли, интуиция — называй как хочешь, но гребаная прослушка находится в чертовом штабе, и то, что она до сих пор не найдена — конкретно твоя проблема, — в Итами уперся длинный указательный палец. — Ты обыскала верхние три этажа, значит обыщи все, но найди то, что я хочу. И поверь, лучше тебе это сделать. Бандитка собралась возразить, но тут хлопнула дверь — на пороге материализовался запыхавшийся Гютаро с догоняющей его Даки. — Кибу…цуджи-са…ма, — едва выдавил тот, выпучивая на Музана налитые кровью глаза. Все обернулись к внезапно нарисовавшимся нежданным гостям, а главарь группировки, напрягшись, поинтересовался: — Гютаро, какого черта? Почему ты не в борделе? Тот что-то хотел рассказать, но только ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, поэтому вместо него затараторила Даки: — Кибуцуджи-сама, мы обнаружили, что у нас кто-то толкает мощную синтетическую дурь бриллиантово-синего цвета. — «ПЗ», — прокряхтел, наконец, ее брат, — «Полярную Звезду». Босс, это же тот самый наркотик… который мы все искали. — Хашировский? — подал голос Руи, переведя взгляд на посеревшего Музана. — Тот самый, трафик которого мы так и не смогли перехватить? Брат с сестрой синхронно затрясли головами. Все молча воззрились на Кибу, ожидая его ответа. — Значит так, — подумав с минуту, разрезал тишину мужчина, — Даки, Гютаро — возвращайтесь в бордель и захватите с собой Энму. Ваша задача — осторожно выйти на человека, который толкает дурь, и проследить за ним по возможности, но активных действий пока не предпринимайте, чтобы не спугнуть. Непонятно, знают ли Хаширо, что это место частично принадлежит Дзюникидзуки, и тогда таким образом дразнят нас, или же просто случайное совпадение. Каждый шаг докладывать мне. Энму, — тот вытянулся по струнке под взглядом Босса, — переоденься и загримируйся. Твоя внешность слишком узнаваема, а нам это не на руку. Элис, Руи — свои задания вы знаете. А теперь пошли все вон. — Музан устало потер переносицу, зажмурив глаза. — Больше не хочу никого видеть и слышать. Все развернулись как по команде и молча потопали на выход. Пока они разбредались по своим углам, Руи хотел что-то сказать Онигаваре, но та захлопнула перед ним дверь, не желая, как Киба, ни с кем разговаривать и никого слушать. Как хорошо, что хозяева особняка постарались уважить Дзюникидзуки — в комнаты Итами, Руи и Кибуцуджи провели воду, оборудовали санузлы с душевой, пусть маленькой, но все же своей, которую не нужно ни с кем делить. Скинув пропитавшуюся пылью и грязью одежду, бандитка залезла в кабинку и, включив воду погорячее, сползла на пол, закрыв лицо руками. Сидя на холодном полу, поняла, насколько сильно измотана — хотелось лишь упасть на подушку, да провалиться в сон, не думая ни о чем, даже о Гию. Усталость с безнадежностью придавила бетонной плитой сверху — как, ну как она найдет что-то в этом огромном полуразрушенном здании? Это же просто невозможно. Никогда еще поставленная задача не казалась девушке настолько невыполнимой. Меньше всего хотелось быть погребенной заживо под рухнувшим каркасом штаба, потому что только сейчас ее жизнь озарил лучик слабой надежды на то, что не все потеряно. Что она еще сможет взлететь. Давным-давно похороненная внутри воля к жизни начала просыпаться вместе с прирожденной эмоциональностью, распускаться, словно дубовый росток на благодатной почве, норовя превратиться в могучее дерево. И уже на первых порах жизни его подстерегает серьезная опасность. Приложив неимоверные усилия, девушка заставила себя помыться, с сожалением глядя на исчезающие в водостоке пучки волос, которые начали выпадать из-за стресса, кое-как обтеревшись давно не стираным полотенцем, прошла в маленькую комнатушку, меньше, чем ее закуток в бывшем штабе, и провалилась в сон, едва коснувшись подушки. Даже не выключив свет.

***

Глаза застилали слезы, а руки, держащие тест, так тряслись, что Итами казалось, зрение ее подводит. Но нет — две полоски, краснеющие слишком ехидно, кричаще, зло, как бы она не протирала глаза, не смотрела на них с разного ракурса, не подносила поближе к старой лампочке, тускло освещающей ванную. Беременна. И это уже никак не исправить. Не обратить вспять. Онигавара спотыкалась на каждом шагу, пока плелась до своей комнаты из туалета и, рухнув как раненная в крыло птица на постель, разревелась в подушку. И что теперь делать? Как быть? Ей всего лишь шестнадцать. Сказать Кибуцуджи о ребенке? И что тогда? Рожать ей, понятное дело, никто не позволит, по крайней мере, в составе Дзюникидзуки. А если Музан заставит пойти на аборт? Как тогда она сможет смотреть в его глаза? Тяжелые, гнетущие мысли раздирали всю голову, не давая ни заснуть, ни успокоиться. Что? Что ей теперь делать? Чего она действительно хочет? Хотя, скорее, чего боится… Оооо, боится она очень многого. Самих родов, как и где выживать с младенцем на руках, куда податься? Ладно, сама-то как-нибудь справилась бы, но ведь теперь добавится ответственность за ребенка, а это значит бесконечно трястись в возросшем на целый порядок страхе за себя и за него. Однако, с другой стороны — это их с Кибой ребенок. Пусть плод не любви, но насилия, но ведь их же, родной, общий! Вдруг он будет полностью внешне похож на мужчину — красавчик, а характером пойдет в Итами. Или наоборот — внешность девушки в сочетаний с властным нравом отца. Что так, что так — загляденье. Наверное… Кажется, в ту ночь Онигавара не сомкнула заплаканных глаз, тупо пялясь в давно не крашеный потолок и пережевывая мыслительную жвачку часами. «Внутри меня растет жизнь, плоть моей плоти, кровь моей крови. Напитывается моими соками, вбирает в себя мою жизнь, мой опыт, все мои мысли, пускай пока и не может осознать их. Он — это я, а я — это он. Но мир так ужасен, так кошмарен; я бьюсь уже целых три года за место под солнцем, но никак не могу вырваться на поверхность. Внутри я вся черная, хоть с виду и милая, мои руки по локоть в крови других людей. Как я могу быть хорошей матерью? Что я могу дать ребенку? За что ему говорить мне спасибо? Да и как я буду жить вне группировки — я ведь жизни за ее пределами и не представляю! Я ничего не знаю. Меня учат только исполнять приказы и убивать.» Следующим днем девушка стояла перед Кокушибо, отчетливо видя в его глазах свое отражение — кажущейся совсем маленькой девчонки с запавшими глазами глубокой старухи. Почему именно он? Она не знала ответ. Просто чувствовала, что этот молчаливый, никогда не улыбающийся мужчина — единственный, кто может сейчас помочь и унести эту тайну с собой в могилу. — Сложно будет найти специалиста и сохранить все втайне от Музана, — нахмурился тот, выслушав заикающуюся Итами, — но я постараюсь сделать все, что смогу. Потом еще долго благодарила его, не зная, что может предложить в качестве благодарности, кроме своего тела, но Кокушибо встряхнул за плечи тогда, приказал не сметь думать о таких глупостях и вообще больше никогда в его присутствии подобного не говорить. Он был единственным из Дзюникидзуки, кто не воспользовался бы ею никогда.

Hiroyuki Sawano — 進撃pf-adlib-c20130218巨人

… Вот и все. Было очень больно, так больно, что даже обезбол не помог. Что за боль такая — душевная или все же телесная? А какая теперь разница, собственно… Ребенка внутри уже нет — он лежит сгустком крови и мяса вон там, в пластиковом ведерке из-под краски или еще чего, мертвый. Он больше не твой. Он больше ничей. Даже Бог, даже Дьявол отказались от него, оставив болтаться где-то между мирами и беззвучно рыдать в темноте. Никто больше не слышит и никогда не услышит этот тоненький жалобный плач. Кроме тебя. Теперь он внутри вместо ребенка, которого ты убила, будет терзать твою грешную душу целую вечность, и ее уже ничем не отмыть, не искупить никакими добрыми делами, не отмолить никакими молитвами. И никто тебе не поможет, никто не придет — ты одна, один на один со своим грехом и своей собственной болью. Итами в глубине души до последнего надеялась, что сейчас массивная дверь страшного серого подвала выбьется чей-то сильной ногой, раздастся крик: «Не делай этого!», и ее стащат с железного, потертого, ужасно неудобного кресла, унесут на руках вон отсюда, на солнечный свет, увезут далеко, за горизонт, подальше от этого Ада. Но ничего подобного не случилось. Ее выскребла дочиста сурового вида женщина, больше похожая на мужика, согласившаяся за приличную плату сделать подпольный аборт и никому не растрепать. Забавно — чистила вроде бы только лишь матку от ее ребенка, а такое чувство, что вытащила вслед за ним всё, все внутренние органы, прихватив сердце, а душу оставив — чтоб ныла, болела в пустоте, окруженная стенками жалкого тела… И этому кошмару не видно конца. Слушала гортанные обрывистые наставления врачихи, что надо делать после, словно сквозь вату, старалась не смотреть на кровавое месиво возле кресла; шатаясь, плелась на выход из давящего помещения, где оставила все, что было важно и дорого. Все, что имело значение. Всё. Онигавара лежала почти без движения у себя в комнате несколько дней, не реагируя на внешние раздражители. То проваливалась в беспокойное забытие, то просто пялилась в серую стену, не видя ее. Кибуцуджи заходил несколько раз, хмыкал презрительно и уходил, поняв, что сейчас от Итами ничего не добиться, не утруждая себя тем, чтобы разобраться, что происходит. Кто-то пытался докопаться, растормошить, но увидевший это Кокушибо всех отогнал и, карауля в дверях, просто молча смотрел на неподвижную хрупкую фигурку девушки, отвернувшейся лицом к стене, понимая, что это теперь уже другая Итами, просто оболочка без наполнителя. А она лежала, не в силах справиться с болью, которая заполнила все существо, уже не плача, ибо слез не осталось. Надеялась, что кто-то спасет, глупая… Бог? Бога нет. Здесь, в этом Чистилище, Бога нет и никогда не было. И теперь Онигавара это поняла окончательно, когда последний луч надежды погас, смылся в унитаз вслед за останками ее ребенка. Просто ничто. Единственный способ спастись (зачем?) — запереть все эмоции, все надежды и чувства, переварить их, подавить, похоронить. Их больше нет, их больше не существует. А существует реальность, которой нельзя давать себя прогнуть. Которая не должна волновать. Смерть… Она стала бы лучшей наградой, но ты знаешь, что это для тебя слишком легко. Жизнь — вот какое наказание есть для тебя у Вселенной. Но разве у меня был выбор? Разве я виновата?..

***

Непонятно от чего Итами проснулась — то ли от кошмарного сна, то ли от того, что кто-то рядом бухнулся, словно мешок. Она резко села, чувствуя, как колотится сердце, пульсирует в висках и течет по спине холодный пот. Ей давно не снились подобные сны-воспоминания — наверное, чуть больше года. Как же она их ненавидела… — Ш-ш-ш, не пугайся, спокойно, — послышался рядом голос Музана, — это я. — Что ты здесь делаешь? — помотала головой девушка, пытаясь выбросить остатки кошмара из головы. — Просто зашел, — мужчина властно придвинул ее поближе и навалился сверху, — ненадолго. Свет в комнате уже был выключен; из-за темноты бандитка не видела, кто действительно перед ней. Нашарив телефон под подушкой, Онигавара разблокировала его и направила яркий свет от экрана прямо в лицо незваному гостю. — Эй! — Киба, не ожидавший такого поворота событий, прикрыл сверкнувшие алым глаза, а Итами неожиданно расхохоталась. Походу нервное. — Ты чего? — Кибуцуджи внезапно кинулся ее щекотать, отчего кровать ходуном заходила. — Перестань, Киба-а-а! — смеясь, пыталась отбиться девушка, но получалось плохо — мужчина, увы, был сильнее. В конце концов, он отпустил и, запыхавшись, улегся рядом. Они лежали без движения, глядя на едва заметный в темноте потолок, успокаивая дыхание. Бандитка ожидала с легким страхом, что тот сейчас захочет секса и полезет к ней — после Гию не хотелось уже жесткого порева и не возбуждал ни один, но Музан не торопился что-то делать. Она чувствовала на коже плеча лишь его мерное, глубокое дыхание. — Устал, — выдохнул он, наконец, по-хозяйски устроившись на груди Итами, — от всего устал. Онигавара, поколебавшись с минуту, все же позволила себе робко зарыться в жесткие вьющиеся волосы и поперебирать пальцами. — Вот развяжемся с этими треклятыми Хаширо, установим порядок в контролируемых районах, и тогда махнем с тобой куда-нибудь на Бали или Мальдивы, оставим Руи за главного. Куда скажешь, туда и поедем. Девушка замерла от неожиданности. Какой же Кибуцуджи бывает непредсказуемый — таких слов она никогда и не ожидала услышать. Забавно, за все то время, что помнит себя, ни разу не была на отдыхе, даже к океану близко не подходила — только смотрела на него издалека. А теперь он говорит, что поедет с ней на курорт. Пьяный что ли? Да вроде бы нет — алкоголем не пахнет, даже не вмазанный. Странно… — Не веришь? — приподнял Киба голову, тщетно вглядываясь в лицо напротив в попытке отследить его выражение. — Если честно, не очень. Тот многозначительно хмыкнул и снова примостил тяжелую голову между грудей. — Иногда я забываю о том, что ты не такая сильная, как я или Руи, или кто-то еще, и нагружаю тебя также, как остальных, даже сильнее. Но, замечая, что ты медленно ломаешься, не могу перебороть себя и затормозить. Гордыня моя, импульсивность, может, мешает — не знаю. Но я просто не могу вести себя с тобой так, как хотел бы. Я не умею. Возможно, таким обращением вымещаю на тебе свою нереализованную злость и детские обиды, вопреки здравому смыслу; понимаю — я просто чудовище и место мне в самом сердце Ада, а твоего присутствия рядом не заслуживаю, — помолчав немного, Музан пошевелил головой в знак согласия со своими словами. — Да, не заслуживаю. Осознал, наверное, только тогда, в старом штабе, когда скидывал с четвертого этажа даже не в силах предположить, выживешь или нет, не в силах повлиять на что-то — эта беспомощность просто чертовски злила. В первую очередь, злился я на себя — что не смог предугадать такую контратаку противника, не смог защитить вас, и тебя тоже не смог защитить. Какой я лидер, какой главарь, если подверг опасности абсолютно всех? Еще Кокушибо… До сих пор перед глазами его мертвое тело, до сих пор не верится, что его нет. Мы столько всего вместе прошли — он ведь единственный, кто остался рядом со времен моего бунта против отца. Хоть Кокушибо и не был максимально приближен ко всем делам Дзюникидзуки по собственной воле, как ты или Руи, глядя на него, я всегда ощущал какую-то стабильность, что пока он рядом — земля перевернется, но мы устоим на ногах. А после его смерти я впервые за долгое время почувствовал, как из-под меня выбили почву, оставив висеть в пропасти, держаться лишь за гнилой корень, торчащий на краю обрыва. Я понял, что если еще умрешь и ты, то… Не знаю, «что если», даже представлять не хочу. Но я рад, что ты выкарабкалась, правда. Я понимаю, сколько боли причинил тебе, насколько твоя жизнь стала Адом, но поверь, я не могу по-другому. Я просто не знаю, что такое «нормальность», «любовь», «забота» и далее вниз по списку, мне никто не разъяснил значения этих слов, не привил эмпатию. Конечно, это не оправдание, и я уверен, что мне еще предстоит за все ответить, я к этому абсолютно готов, однако, думаю, тебе просто не повезло, что жизнь свела с таким монстром, как я. Знаю, чего бы ты хотела — чтобы я тебя отпустил. Но не могу. Наверное, для такого поступка я слишком слаб. Итами, слушая этот монолог, почти перестала дышать и, когда Киба замолчал, поняла, что все это время по щекам у нее текли слезы, противно затекая за уши, увлажняя подушку. Повинуясь внутреннему порыву, она развернулась к нему и крепко прижала к груди, чувствуя, как сильные руки сжимают ее футболку в ответ. Так они и заснули.