Необратимость

Она всегда думала, что уже познала всю боль. Она всегда думала, что знала, каково на вкус страдание. Она всегда верила, что есть предел каторге. Но теперь поняла, что все это — обман, как и вся ее жизнь. Внутри все рушилось, горело, съеживаясь в безмолвном крике, скукоживаясь. Горело наживую, вызывая непереносимую боль, открывая все застарелые раны, образовывая новые, гораздо более глубокие, чем все прежние. Кровоточит, зудит, саднит, пульсирует, убивает. Ее снова предали. Снова убили, выстрелив прямо в сердце, оставляя на его месте глубокий кратер, опять растоптали, раскатали по асфальту катком, стерли в пыль. Как теперь с этим жить? Как это все пережить? Зачем в принципе жить? Итами стояла на улице, пялясь невидящими глазами в плачущее небо, ибо не в силах была и сдвинуться с места от раздирающей плоть, кости и душу боли. Гию подтвердил, что все это правда. Теперь надежды на спасение не было. Он вытащил ее из пучины безысходности и беспросветного мрака, распахнул руки в широких объятьях, после этими же руками погрузив обратно на дно. Летала с ним выше неба, а теперь заживо погребена ниже Ада. Вот значит, как на самом деле пахнет страдание — терпкой гарью после пожарища, жженой плотью, паленой резиной, а на вкус — горечь антидепрессантов, которые не помогают, с примесью отравленной крови, перегноя растерзанной души и кислотой вытекших глаз, все это время любовно смотревших на Томиока. Наверное, даже самая страшная пытка не сравнилась бы с ее болью сейчас, которая жадно растаскивала личность Онигавары по щепкам, клеткам и атомам, с наслаждением разрывала податливую плоть, с аппетитом сжирала кровавые кусочки, причиняя невероятные страдания. Она не желала делиться добычей ни с кем, и оставлять никому остатки после себя не хотела. Тяжко. Рассекла острым когтем кожу по центру груди. Тошно. С силой разломала ребра, раздвигая грудную клетку, роняя голодную отравленную ядом слюну прямо внутрь. Нестерпимо. Оживленно покопалась в полости тела, перемешав все внутренности в кашу — кому теперь какая разница, что там, внутри? — с наслаждением облизала по пальчику, сладко причмокивая. Невыносимо. Где же там сердце? Запустила руку по локоть, шаря в глубине личности. Ну где же оно, где же, такое сладенькое, такое разбитое, такое подстреленное? Самый лакомый кусочек из всех. Мучительно. Где же ты, где… О! Наконец-то нашла. Ням-ням-ням! Больно. Больно, больно, больно, больно… МНЕ ТАК БОЛЬНО! Бандитка подняла голову и закричала — в этом крике было все: рыдания, горечь, обида, гнев, тоска, печаль, сожаление, умершая надежда, покинувшая навсегда Свобода, сгоревшая дотла Любовь, а самое главное, королева страданий — Ее Величество Боль. В нем было много вопросов: за что? почему я? чем заслужила ненависть Бога, который давно уже внутри умер? отчего родилась, если единственный удел — лишь страдания? какой смысл теперь быть, существовать, коптить небо, топтать землю, есть, пить, спать? Хотелось своими руками разорвать грудную клетку, выскрести оттуда все, что так изнывало, кровоточило, вывалить все раздавленные внутренности, выкинуть обгрызенное Болью простреленное сердце и черный от сажи клочок под названием душа, оставить лишь пустоту — теперь она знала, что лучше это, чем то, что происходит сейчас. Итами не помнила, как доплелась пешком до штаба, не видя ничего и никого вокруг поползла в свою комнату, упала на кровать и отключилась. Хотя бы во сне найти бы покой, пусть это тоже надежда, которая никогда не исполнится.

***

Проснувшись с адской болью в голове и измученном теле, бандитка на автомате пошла в душ, механически смыла с себя всю грязь и кровь последних дней своей жизни, села на кровать, бессмысленно уставившись в пол. Она словно разом эмоционально отупела — думать не получалось, голосовые связки отказали, энергия у организма болталась где-то в районе нуля, а боль стала фоновой, константой, которая больше никуда не уйдет. Все тлен, все бессмысленно. Просидев в такой позе где-то около часа, Онигавара с трудом поднялась, потащившись в переговорную — пусть Музан убьет ее прямо сейчас, пускай положит конец фарсу, заглушит саваном Смерти хохот Судьбы, который стоит в ушах, не собираясь стихать. Это будет наилучшим исходом ее жалкой, никчемной жизни. В помещении было пусто. Растерянно оглядевшись по сторонам, Итами подошла к столу и, взобравшись с ногами, села, опустив голову на колени. Слезы сами закапали, не спрашивая разрешения. Она столько лет их подавляла — и вот, наконец, переполненная чаша без дна нашла выход, полилась гигантским потоком, очищая скверну, смывая ее. И пусть чуть-чуть, но все же постепенно становится легче. Внезапно откуда-то издалека послышался рингтон ее телефона. Девушка сидела в прежней позе какое-то время, мечтая, чтобы смартфон заткнулся, оставил ее в покое, но тот, едва заглохнув, через пару секунд начинал трещать по-новой, поэтому, утерев слезы, бандитка спрыгнула со столешницы и, шаркая ногами, пошла на звук, обнаружив телефон в каком-то углу с треснутым экраном, будто его обронили по дороге, но не заметили. Итами взяла его в руки, разблокировала. Зарядка едва теплилась, а на экране горело десять пропущенных от Руи. Руководствуясь автопилотом, она нажала под именем напарника трубку, поднесла аппарат к уху, вслушиваясь в гудки, которые ничего для нее не больше значили. — Алло, Итами? Это ты? — зазвенел голос Руи. — Да. — Слава Аматэрасу, ты жива! У меня плохие новости — Босса убили. Разум долго переваривал информацию, не понимая, о каком боссе идет речь, что такое убили, кого убили. Но суть сказанного, пусть и медленно, все же дошла до заторможенного сознания. — В смысле убили? — В прямом. Мы находимся в переулке N — помнишь такой? Приезжай. Телефон давно уже пикал короткими гудками, а Онигавара все также тупо смотрела в экран, пока ноги сами не задвигались, неся ее к выходу все быстрее. Уже, когда неслась на байке, на нее снизошло озарение — Кибуцуджи мертв.

Sun Hae Im — 꼭 돌아오리

Он лежал с повернутой набок головой, застыв на асфальте с изогнутой левой рукой так, будто приглашал Итами на танец — изо рта текла алая дорожка крови, смываемая услужливым дождем, остекленевшие, потухшие глаза смотрели в никуда, на груди расползлось огромное темно-красное пятно с диффузными краями, а неизменная шляпа валялась неподалеку, смятая ливнем, похожая на побитую собаку, лишившуюся своего хозяина. Рядом над ним стоял Руи, чье лицо было в глубоких с запекшимися краями резаных ранах, сквозь которые проглядывалось мясо, и смотрел на Музана такими же замутненными глазами, какими сейчас обладал его мертвый Босс. Напарник перевел взгляд на замершую девушку — и она в нём увидела свое отражение. Руи, оказывается, тоже умел чувствовать Боль. Бандитка сорвалась с мотоцикла, бросившись на колени к Кибуцуджи, подняла его потяжелевшую на целый пуд голову, затрясла ее, зовя мужчину по имени, но, не добившись никакой реакции, осознав, что тот действительно мертв, завыла в голос, как раненый зверь. Почему же ей стало снова невыносимо болезненно? Почему она завывает, словно на ее руках лежал не многолетний мучитель, не садист и собственник, избивавший, унижавший, мучивший, ломающий ей хребет всю сознательную жизнь, а человек, которого она тоже любила, пусть и не так, как Гию, но все же любила по-своему. Ведь он тоже иногда мог быть нормальным — воспоминания о подобных редких мгновениях заполнили голову Онигавары, защемляя стальными клещами в груди. Киба составлял значительную часть ее жизни, действительно проник в каждую клеточку тела, и теперь она страдала так, словно умерла вместе с ним. Не такой смерти она хотела, не на такую рассчитывала — мечтала об освобождении, но снова закована в кандалы, теперь уже вместе с ним. Больше никогда не услышит его голос, никогда не добьется ответов на вопросы, которые знал только он, никогда не посидит с ним на крыше пентхауса, не почувствует холодных рук на своих щеках, никогда не увидит рубиновый блеск его глаз… Как теперь она будет жить без него, ведь никогда не знала жизни без Кибуцуджи? Как теперь быть?* Подручный Дьявола смотрел на убивающуюся Онигавару, похожий на изваяние, статую, но он также молча страдал — Музан был для него кем-то вроде отца, которому тот отдал сердце и душу в обмен на возможность быть рядом, преданно служить. И теперь его отец безвозвратно мертв. — Мы бы поубивали в том амбаре друг друга, — тихо заговорил Руи охрипшим голосом, прикоснувшись к ранам на лице, и грустно улыбнулся. — Вон, даже отметины, оставшиеся с того дня, все никак не успеваю зашить… Но Боссу внезапно позвонил Токито с сообщением, что, наконец, узнал, куда сливались данные с жучка. Мы тут же бросились в штаб, собрали людей на штурм Хаширо — решили ковать железо, пока оно горячо. Те не ожидали нападения, но успели дать сигнал Урокодаки, который отдал приказ уничтожить Кибуцуджи-саму во что бы то ни стало. К сожалению, Босс в этот раз был неосторожен, и его застрелили. Я не успел ничего сделать, лишь только застрелить их в ответ… Что нам теперь без него делать, Итами? Онигавара раскачивалась, прижимая голову Музана к груди, чувствуя, как от ступней вверх пробирается опустошенность. Если бы она знала ответ. Если бы знала…