Дорога через пустыню к оазису.

Ванечка словно стал вторым кислородом. Рядом с ним дышать было намного проще и приятнее. Он наполнял все вокруг смыслом, делая вселенную просторнее. Рудбою иногда казалось, что он точно не человек, ведь сотворить такие перемены с ним — задача фантастическая. Он был совершенно полностью потерянным, разбитым чуть ли не до молекул. А вот Фаллен смог. Простым существованием рядом он постепенно собирал кусочки в нормального человека. Даже несмотря на то, что взаимоотношения между ними становились всё страннее и непонятнее. С одной стороны в голове Светло что-то менялось, он совсем расслабился, перестал воспринимать как врага народа, сам начинал разговор, да и вроде как был рад возвращаться в квартиру Охры. После того как о Фаллене по-настоящему спохватились его друзья, а сообщения с отмазками, придумываемыми Ваней, перестали работать пришлось серьезно поговорить. Точнее так захотел сам «пропавший», поняв что и как. Это всё было слишком странным. Разговаривать с человеком, что тебя буквально держал на короткой цепи, и убеждать его чуть увеличить длину цепи, объясняя это удобством обоих. Выглядело слишком подозрительным, словно попытка втереться в доверие и сбежать. Наверное эта мысль и пришла бы в голову Евстигнеева, если бы он не заметил то, как твердо и уверенно смотрит Ванечка, словно он уже всё тщательно обдумал и менять решение не намерян. Оказавшись неспособным сопротивляться этой твердости, Ваня сдался. Теперь Светло жил в его квартире, имея неограниченный доступ к интернету, общению с друзьями, работе, но конечно же под чутким мониторингом. Прогулки были только в сопровождении самого Охры, он читал все переписки, имел удаленный доступ к ноуту и телефону. Мания и желание чтобы Ванечка принадлежал ему одному никуда не пропадала, она временно насытилась, затихнув. Рудбою нравилось ловить чужие улыбки, спорить о чем-то незначительном, слышать как Ванечка сопит во сне или просто чувствовать его запах. Но это распаляло нервы, ещё сильнее подстегивая желание прикоснуться. Хотелось зарыться рукой в волосы, проверить правда ли они такие мягкие, какими выглядят, провести ногтями по шее, вызывая мурашки, перехватить горло, контролируя каждый вздох. Хотелось попробовать  на вкус: целовать пока губы совсем не опухнут, прокусить кожу, ощутить кровь на языке, слизать капельку пота с виска. Хотелось заставить плакать и кричать, дрожать и выгибаться от наслаждения. Хотелось обладать, подчинить себе полностью. Но ничего из этого не хотел Светло. Он отбрыкивался от любого, даже самого невинного касания, шипя как дикий зверек, практически забивался в угол, а улыбка на его губах тут же таяла. После тысячи и одной попытки хотя бы просто положить руку на плечо Евстигнеев сдался. Все поползновения в чужое личное пространство прекратились. Ванечку это успокаивало, а вот самую темную часть сознания Охры выводило из себя. В нём копилось и копилось нездоровое желание потрогать, спресовывалось, образуя тугой ком. Всё было слишком двояким. Ваня будто оживал, но будто бы ещё злее, напряженнее. С каждым днем взгляды становились всё темнее. Словно два колодца они предупреждающе намекали о приближающейся катастрофе. Ванечка беззаботно болтает, рассказывая о съемке клипа, что априори можно будет номинировать на грэмми, оскар и другие премии мира. Он выглядит воодушевленным   и счастливым, постукивая ногой в такт треку, играющем в машине. Рудбой не отвечает, потому что не слушает, пропуская мимо ушей каждое слово. Сжимает руль, стараясь успокоиться, не дышать, но в нос всё равно лезет этот аромат. Запах Ванечки, чистый, ничем не перебиваемый, отчетливый. Он кружит голову, разжижая кровь, выворачивая рычаг чувствительности на максимум. Желание схватить, потрогать хоть как-нибудь становится всё сложнее контролировать или усмирять. Оно не оставляет шансов для разума, поглощая всё остальное. Вскоре у Рудбоя начинает раскалываться голова от того, с какой силой он старался концентрироваться на дороге. Припарковав машину из груди рвется долгий выдох, а сам парень разворачивается к своему попутчику, одарив его жадным и сумасшедщим взглядом. — Ванечка, пожалуйста, мне очень нужно, я не причиню вреда, — Тараторя под нос, Ваня тянет трясущиеся руки к Фаллену, намереваясь просто обнять. Прижать к себе, чтобы почувствовать сердцебиение, чтобы быть ближе, успокоив тем самым своё желание. Коснувшиеся плечей руки не встречают никакого сопротивления и обрадовавшись, дёргают чужое тело на себя. Светло, видимо только пришедший в себя, изворачивается и, не жалея сил, бьет лбом по носу. Скидывает чужие руки и отстраняется как можно дальше, вжавшись в дверь. Он ругается на Охру, повысив голос, но его слова вновь летят мимо. Рудбой не двигается совершенно, смотря перед собой. В мозгах пульсирует тот самый ком из желаний, который подожгла боль от удара. — Опять отвергаешь. — едва слышно говорит, заставляя Фаллена мгновенно заткнуться. — Я же сказал что не собираюсь делать больно. Ты опять меня ударил. Взгляд, что Ваня поднимает на Светло ещё хуже чем был в их первую встречу: в нём плещется целый океан ярости. От Охры буквально фонит безумием. Резкий приступ смеха не даёт ему сказать ещё хоть одну фразу. Ваню чуть ли не сгибает пополам от безудержного хохота. Тишина наступает так же резко, как и исчезала. Губы растягиваются в оскале, напоминающем разорванный рот в улыбке. — Ванечка, — Голос становится вновь вкрадчивым и ледяным. — Неужели ты считаешь что у таких действий не бывает последствий? Взгляд падает на крупные мурашки, покрывшие кожу Светло. Чужой страх становится всё гуще, наполняя собой всё пространство вокруг. Ваня втягивает носом воздух, ловя последний момент отсрочки. В глубине души что-то искренне надеется, что Ванечка успеет выбраться из машины. Разобьёт окно, сломает дверь или на крайний случай сломает Рудбою шею. Но он не двигался, даже, казалось, не мигал. А после так же резко завопил, видно поняв всё. Это и послужило последней точкой, словно снесло все предохранители. Тело двигалось само, не давая и шанса передумать, остановиться. Фаллен кусался и брыкался, отчаянно вырываясь из хватки. Страх добавлял сил, заставляя сопротивляться рукам, нагло лапающим, выпускающим запястья и пытающимся пробраться под одежду. Однако адреналин не мог помочь справиться с разъяренным Охрой, что был в несколько раз больше и сильнее. Он навалился сверху, давя любые попытки освободиться. — Ванечка, это ты виноват. Я же хотел по-хорошему, но тебе вечно всё не нравится. Что ты вообще о себе возомнил? Решил что можешь так себя вести? Ты совершенно бесполезный, если не любишь меня. Ты не нужен совершенно никому, кроме меня… — Колкие слова заставляют Фаллена замереть, вслушиваясь. Его начинает заметно потряхивать от того, что всё произнесенное кажется правдой. — Заткнись! Заткнись! — Перебивает он монолог, дернувшись так резко, что на время удаётся скинуть Евстигнеева с себя. Триумф ломается, когда Ваня, окончательно вышедший из-под контроля, бьёт по лицу. Не мягко шлепает, а ударяет, разбивая губу. Светло теряется в боли, которой разом становится так много, что кажется будто всё его существование заключается в этой самой боли. Металлический привкус собственной крови во рту вызывает приступ паники. Ведь он сейчас никак не помешает, чтобы там не решили с ним делать. Трепыхания оказываются совсем бесполезными, даже выглядят как-то жалко. Но Ванечка всё равно отчаянно пытается спихнуть Рудбоя, укусить по-больнее скинуть с себя. Неважно каким способом главное освободиться. — Жалко что я не могу приказывать твоему сердцу, — Внезапно осознано и даже с сожалением шепчет Ваня. Будто из него прорывается всё то светлое, что взросло вместе с одержимостью. То самое, что готово отказаться от возможности быть рядом, лишь бы Ванечка был счастлив. Фаллен окончательно ломается, когда понимает что Охра уже не остановится. По щекам опять текут неконтролируемые слезы от боли, а сорванный голос позволяет лишь скулить. Кажется, что по бедрам течет кровь, хотя даже это не удивляет. Страх, беспомощность и отвращение забирают все эмоции, оставив лишь пустую оболочку. Светло совершенно не реагирует на изредка проскакивающие попытки приласкать, не сопротивляется, полностью обмякнув. Просто ждет когда всё закончится, либо он наконец-то вырубится. Хочется лишь чтобы его отпустили, дали уползти, зализать раны. Евстигнеев удовлетворенно рычит где-то над ухом, а Фаллен понимает что нужно было послать его когда на горло давил ботинок. Возможно, он бы так и подох бы в той грязи, словно собака, но даже эта перспектива кажется более приятной, чем чувствовать себя настолько жалким. Всхлипывать под Рудбоем, пока он удовлетворяет свои животные инстинкты, трахая абсолютно безжалостно, и быть не в состоянии даже послать его. В груди что-то хрустит, ломая тот шаткий мостик доверия и симпатии, которыми Светло начал проникаться к этому долговязому, слегка придурковатому, но заботливому и внимательному парню. Всё словно обваливается, оставляя черную и тоскливую пустоту, наполненную воспоминаниями о том, как чужие руки сжимали бедра, раздвигая ягодицы, как член въезжал внутрь, разрывая кожу, как зубы раз за разом смыкались на коже, оставляя яркие следы, часть из которых останется шрамами. Вечным напоминанием о том, насколько Ванечка Светло жалкий и  грязный.