Дорога через пустыню к оазису.

У Рудбоя были очень красивые руки: изящные с длинными пальцами и четко выраженными костяшками. Руки, что так заботливо накрывали вторым одеялом по ночам, виртуозно управлялись с кухонными приборами и бережно заклеивали ранку на руку, когда Светло упал и напоролся на гвоздик. Очень теплые в отличие от его. Да и он весь отдавал каким-то уютным теплом. Неосознанно согревал своей улыбкой или воодушевленной болтовней, делая мир вокруг менее враждебным. Ваня, что буквально смахивал пылинки, боясь сказать не то слово, очаровательный в своей щенячьей преданности, и Ваня, выламывающий руки, насильно трахающий и полностью уверенный в своём желании убивать. Они казались совершенно разными людьми, точнее Фаллен просто не мог поверить в то что это всё Евстигнеев. Эта мысль отказывалась укладываться в голове, вызывая приступы головной боли. Охра не появлялся в их квартире вторые сутки. Светло не знал почему, говорил Грише что надеется что этот уебан подох в канаве, хотя внутри и ждал его появления. Потому что это бы всё разрешило. Ведь сейчас в Ванечке бесновалось огромное количество эмоций. Он злился, испытывая отвращение и яркую неприязнь и к себе, и к Рудбою. Хотелось залезть к себе в память и стереть этот момент, а ещё лучше открыть глаза в своей квартире и понять что последние три месяца лишь страшный сон. Но ни то, ни другое было невозможно. Поэтому оставалось лишь тихо зализывать раны в уголке и ждать. Конечно, голову посещали мысли о том, чтобы взять и убежать из этого места. Взять с собой только кота. Но все эти идеи разбивались с треском, стоило только вспомнить что Ваня способен достать и из-под земли. — Ну что за хуйня, — Обреченно выдохнул парень, понимая что вновь крутит в голове мысли об Охре. Он раздраженно хлопнул крышкой ноутбука, поняв что фильм вовсе не отвлекает. Хотелось вскрыть чужое горло. Перерезать легким и быстрым движением за то он что сделал, за то что пропал хуй пойми куда, за то что всё-таки умудрился залезть в голову, оставив там полный кавардак. Светло не помнил как отрубился в тот вечер. Возможно Рудбой вновь удачно пережал артерию, возможно просто не выдержал, избавляя себя от лишних страданий. Но проснулся он в теплой кровати, переодетый и совершенно чистый, укутанный в три одеяла. На тумбочке, стоящей рядом с постелью нашёлся стакан воды и несколько таблеток обезбола. Тогда было совершенно всё равно на причину их появления, было слишком плохо чтобы думать. Но после Фаллена раз за разом накрывал истеричный смех. Вот ведь уёбок! Ещё и изображал из себя заботу! Замечательно просто. Сначала насилует, а после как ни  в чем не бывало подпихивает обезбол. Словно это что-то нормальное. Словно так и должно быть. Это ужасно бесило, но в тоже время вызывало и другие мысли. Возможно что Ваня действительно не хотел всего этого и сейчас исчез, потому что съедал сам себя от стыда. Ванечка какое-то время запрещал себе запрещал себе так думать. Хотел ненавидеть. Но к своему ужасу понял что скучает. Привык к тому, что Рудбой буквально в шаговой доступности в течении 22 из 24 часов. Но его не было  Словно исчез вообще. Словно и не существовал в жизни Фаллена, словно действительно привиделось. Ни сообщений, ни активности в соцсетях. Ничего вообще. Непривычная тишина огромной квартиры давила, не давая даже поспать. Даже кот не особо спасал, предпочитая забраться куда-нибудь подальше от Светло и его истерик. — Да блять! — Ванечка вновь психует, отшвыривая телефон в сторону. Потому что достало. Хватает рюкзак, найденный на верхней полке шкафа и скидывает туда то, что первое под руки попадется, натягивает свою куртку и уговаривает Гришеньку выйти на люди. Берёт недовольного котика на руки, приговаривая что нужно лишь немного подождать и всё будет хорошо, уговаривает посидеть немного не вырываясь. Перед дверью в голове вновь пролетает мысль начинающаяся с «а если» и тут же все чувства исчезают. Хочется на волю, вдохнуть воздуха, не чувствуя вечной слежки. Метал ручки обжигает холодом, а звук двери слишком громкий. Последнее что Ванечка понимает это то, что он не поворачивал защелку, а после его сердце с грохотом проваливается. Первым делом в нос бьёт привычный запах, а только потом мозг осознаёт что плечо перед глазами принадлежит Евстигнееву. Самой разумной мыслью кажется отпихнуть Охру и бежать прочь, но тело не слушается, замерев как статуя. Кажется что Фаллен даже не моргает, когда слышит тихий голос, что ужасно дрожит. Как оказывается свой собственный голос. — Уйди. Не мешай, дай уйти. Никто ничего не узнает, просто отойди, — То ли просит, то ли требует, то ли намекает. Сам не понимает. Заставляет себя отступить на шаг и поднять голову, посмотрев в лицо Охре. Руки с котом невольно сжимаются крепче и Гриша, возмущенный таким обращением с презрительным завыванием выскальзывает из рук, скрываясь в глубине квартиры. — Уйди с прохода, — Вновь произносит, не отводя взгляда. У Вани на лице что-то нечитаемое. Даже по глазам с ненормально расширенными зрачками невозможно понять что он думает. Молчит и пялится, словно пытаясь прожечь дыру меж глаз Светло, третий глаз оставить. — Ну съебись ты! Хватит блять! — Вновь рвет башню, отключая все инстинкты самосохранения и здравое мышление. — Ты мне и так всё поломал, уебок. Кто тебе, суке такой, дал право у меня в жизни появляться? Ваня кричит, осыпая Рудбоя градом ругательств. Хочется высказать всё что накопилось, вылить все слова, что долго жгли подкорку сознания, разрушая спокойствие и не давая спать по ночам. — И вот нет бы мразью был, мне бы проще было. Нет, ты конечно уебище каких поискать надо, но не мог быть ещё хуже?! Вот нахуя ты как клуша за мной носился? Нахуя помогал и подлизывался? Чего ты добиться пытался? — Голос постепенно стихает, заставляя Фаллена отступить на пару шагов. На Евстигнеева смотреть тошно, поэтому взгляд вновь изучает узор на полу. — Ну так нахуя? Зачем, Охра? — Шепчет, вновь сдирая зубами едва образовавшиеся корочки на губах. Сам не знает какого ответа боится сильнее. Даже и не понимает боится ли чего-либо вообще. После истерики накатывает привычное за последние дни равнодушие, заставляя сердце биться размеренно и спокойно. — Влюбился. До одержимости. Там что-то сломалось, а я даже не знаю когда. Может когда впервые увидел тебя, когда заметил луч солнца в твоих волосах, увидел как сияет твоё лицо во время смеха. Ты весь был такой живой, настоящий. Я не хотел причинять тебе вреда, но в голове что-то щелкает, когда я понимаю что ты меня ненавидишь. Я много думал, слишком много. и, Ванечка, — Рудбой отходит от двери, освобождая проход. — Я никогда больше не появлюсь в твоей жизни, обещаю. Нокаут от жизни. Прямо в грудь навылет. Светло поднимает голову и видит Ваньку, смотрящего в стену. Буквально впервые за всё время их «общения» Рудбой не пялился. В голове резко становится так пусто. Ваня оборачивается и криво усмехается, замечая Гришеньку, что блаженно развалился в куче вещей Охры, сваленных на диване. А после этого говорить об уходе и вовсе бессмысленно. Кот сверкает своими умными глазами, будто намекая о том какой долбаеб его хозяин. Желание бежать, задушенное словами Охры, вновь вспыхивает, напомнив о себе. Убежать, спрятаться, забыть и что дальше? Делать вид что ничего не произошло? Стереть из памяти ВООБЩЕ всё? В мыслях почему-то всплывает смех Ваньки. Не тот, злобный и отчаянный, а искренний, настоящий. Перед глазами вновь чужая улыбка, мягкий взгляд наполненный нежностью и случайные прикосновения, от которых Светло шарахался. Смех вырывается из горла хриплым сипом. Не получится вот как просто забыть, да даже уйти не выйдет. Просто ноги не пойдут, подогнуться где-то по пути и всё, конец. Вновь взглядом скользит по напряженной фигуре Евстигнеева, а после фыркает. — Сейчас пельмени поставлю, тыж опять не жрал нихуя, — Ванечка не говорит ничего конкретного, уходя на кухню. И ощущения, что данное решение — ошибка по какой-то причине нет. Всё словно встаёт на круги своя. Возвращается в привычную колею. Извращенную, совершенно переломанную, неправильную, но удобную и комфортную, привычную такую. Светло набирает воду в кастрюлю, смотря как размеренно наполняется пространство и думает что всё всегда будет так, как задумывалось: пузырьки будут подниматься вверх, пока вода закипает, а Фаллен будет тут. Радоваться или грустить не имеет смысла, потому что это правильно. — Ну и хули ты встал? — Кидает на Ваню, замеревшего в одной позе, недовольный взгляд. — Сказал же, заходи домой. Подходит ближе, недовольно ворча и, не оставляя себе времени на раздумья, дергает за ворот чужой куртки, притягивая к себе и целуя. Это не чувствуется как-то мерзко или страшно. Наоборот, целовать Рудбоя приятно. Знакомый запах ощущается острее, по-другому даже. Он щекочет нос, окутывая целиком. Светло словно заново узнает как целоваться. По телу стайкой разбегаются мурашки, но вместо липкого страха они окутывают ласковым теплом. Охра же разом отмирает, стискивая Ванечку в своих руках так  сильно, что кости хрустеть  начинают. Не верит в то что происходящее реально. Какой джекпот он выиграл, что так повезло? Наверное просто он счастливчик. В голове не укладывается что Фаллен действительно отвечает. Что он правда прижимается, сжимая руками воротник словно это спасательный круг. Становится невероятно стыдно за все свои мысли и поступки. Охра осознает каким дураком был всё это время. Но Ванечка не отпихивает, его ресницы дрожат, а дыхание сбивается, делая поцелуй ещё более трепетным. Евстигнеев не верит что заслужил, но Ваня целует так искренне, словно молчаливо дарит прощение, говоря что принимает. — Дома, — Хрипловато шепчет, отстраняясь буквально на пару миллиметров. Смотрит в глаза, словно наизнанку выворачивая. — Я дома, — Шепчет Рудбой, чувствуя как с груди падает камень, проваливается куда-то на дно, забирая с собой все страхи и печали. Оазис найдет, пустыня пройдена.