15 секунд

Чай с имбирём, лимоном и мёдом — всё, как завещала бабушка. Кажется, что даже его дымок способен исцелить от всех болезней. — Ну ты всё-таки чай попробуй, чего смотришь-то на него просто так? — эта фраза вытаскивает Нурлана из пучины мыслей, и он немного отпивает. Ему действительно стало лучше. То ли открытая Лёхой форточка помогла, то ли на то была другая причина. Но какая? Лёха сидит напротив, лениво листая ленту и поднимая взгляд каждый раз, когда кружка становится на стол. «Васильки, васильки, васильки», — крутится у Нурлана в голове, он видел сон, будто он снова в Казахстане и совсем ребёнок. Лёгкое чувство беззаботности, смех и тепло чьей-то улыбки. Он спрашивает у кого-то, что это за цветок, и получает ответ. Тогда маленький Нурик представляет целое поле разноцветных васильков и хочет себе такое домой, когда вырастет. Он делает последний глоток и говорит: — Лёх, если тебе нужно куда-то… — Ты чего, сегодня первое января. Я бы даже если захотел, некуда идти. «Хорошо, что так», — думает Сабуров. Предложение было сделано из вежливости, и вовсе не подразумевало положительного ответа. И кашель совсем прошёл, что не могло не радовать. «Блин, это всё из-за поцелуя. Мы же кореша, если начну вести себя, как обычно, то всё станет нормальным». Завести непринуждённый разговор. Обсудить вчерашний вечер, программу, тур, общих знакомых — уютно и даже легче и веселее, чем обычно. Будто встретились спустя три месяца. У Лёхи даже пронесётся сомнение в том, что Нурлан вообще был болен днём. Они оба не могут вспомнить, когда они в последний раз собирались так вдвоём. Возможно, такого и не было никогда. Когда Щербаков засобирается домой, спросит: — Тебе же уже лучше? — застёгивая куртку. — Да не знаю, чего это я вообще панику поднял такую, похмелье, вроде, обычное. — Ага, как бы я тоже завтра с этим похмельем не проснулся, — хлопнул по карману, проверяя телефон. — Ладно, давай тогда, поправляйся. — Ага, давай. Нурлан закрывает дверь и прислоняется к ней лбом, вдыхая воздух, где секунду назад находился Лёха. Стадия торга провалилась. Ничего не стало нормальным.

***

Ни через три дня, ни через неделю Нурлану не будет так же хорошо, как первого января. Щербакова он больше не звал — не хочет доставлять проблем. Цветы не были сном, как бы он ни пытался убедить себя обратном. Лёгкие раздирает боль, а васильков становится всё больше. Он боится искать симптомы, потому что, по его убеждениям, это либо смертельно, либо шизофрения. Сабуров никогда не был силён в биологии, но уверен, что если цветочной формы рака лёгких не существует, то он — её первый носитель. По дороге на первые съемки в году он всё-таки решается загуглить. Стыдливо, через вкладку «инкогнито», но решается. — От неразделённой любви?! Ну не… — начинает тянуть он, но осекается, когда понимает, о ком речь. — Блин. Больше похоже на художественный сюжет, но никак не на то, что происходит с ним сейчас. Осознание. Нурлан понимает, что лечение, предложенное в статье, вряд ли ему доступно. На секунду фантазия просачивается в его мозг, он представляет взаимность, и от этого сердце начинает колотиться где-то в глотке. Это невозможно. Невозможно даже открытое проявление симпатии. Перед глазами стоит образ этого светловолосого чудака, и Нурлан не может понять, в какой момент это воспоминание стало вызывать улыбку. «Ради такого и умереть не жалко, получается», — с горькой иронией думает он. Сабуров в маске и с жутким кашлем пугает остальных комиков. Они предлагают свои лекарства со словами «А мне обычно помогает…», и он послушно следует этим советам, потому что не хочет запарывать общую работу. И, конечно, чувствует, что от них ни грамма не легче. Нурлан повторяет материал, правит, но всё без толку, потому что голова занята только одним. Парни знают, что его лучше не теребить сейчас, но всё равно интересуются его состоянием, а всё, что его интересует — где носит Щербакова. Он не озвучивает вопрос, но очень охотно отвлекается, чтобы лишний раз прочесать глазами гримёрку на наличие опоздавшего и украдкой покашлять в маску (удивительно, как оттуда ещё ничего не выпало). Скоро его очередь. Сабуров стоит за кулисами последние секунды и скидывает маску на пол. Он собрался с мыслями и «Ну десять-то минут не кашлять — не так уж сложно же, да?». Разгоняя очередную шутку, он думает, что слишком переживал, вполне себе обычное выступление, как оказалось. Даже нет надобности прилагать усилия или сдерживаться. А потом периферическим зрением замечает знакомую фигуру, которая следит за ним неопределенное количество времени. Нурлан может поклясться, в этот момент у него выросли крылья за спиной, он даже дал волю торжествующей ухмылке, которая теперь красуется на его лице. Он, как обычно, срывает гром аплодисментов и уходит со сцены. Лёша. Они жмут друг другу руки. — Ты всё, как огурчик? — Как видишь. — Да меня Тимур напугал, говорит, помираешь. — Странно. А ты чего так опаздываешь? Жить надоело? — А я и не выступаю сегодня. Говорю же, Тимур напугал, вот я и приехал, всё равно заняться нечем. Сабуров смотрит Щербакова, он смотрит на выступающего Белого. От софитов на сцене его лицо тоже освещено. Красиво. — Лёх, на самом деле кое-что случилось. Давай отойдем немного. Они прячутся в тёмных дебрях сценического инвентаря и декораций. Становятся напротив друг друга. — Ну что? — Просто постой так. Нурлан кладёт голову на его плечо. И делает затяжку за затяжкой. Его уносит покруче кальяна, он пытается держаться за реальность, но секунда, в которую по его переносице начинают стекать слёзы, проскользает мимо. — У тебя умер кто-то? — Лёха побледнел. — Да. Он молча обнимает Нурлана в ответ. Больше вопросов не было.