Почитай отца своего

Мельчайшие песчинки в песочных часах пали одна за другой — песчинкам побольше не предназначено пасть к остальным. И время тотчас остановилось, застыло для него, Достоевского, в его собственном доме, где с отрадою расстался своей подавно. Ужин, обет иль завтрак путает местами, внимание своё обращая на незначительные детали. За стол, бывало, сядет, и по необъяснимому принципу об Оксане подумает. «Жива ли она, моя почти родная кровь? И выдать произвольно себя не способна: не жаждет пред самим убийством пулю в лоб получить иль за решётку сесть раньше положенного». Он искренне верит в исполнение долга, который ранее в лицо девице перефразировал в некую просьбу, значащую для него абсолютно всё. Нет, не таков суров кукловод, как его неконтролируемое подёргивание пальцев, схожее на дрожь пред выступлением с пламенной речью для большого зала, — в представлении этом он вынужден самую малость поднажать, подтолкнуть к верной думе, дабы одну из мечт своих, наконец, исполнить, зачеркнуть, осчастливиться и засиять. Достоевский, быть может, и о хладе извечном бы забыл, коль сердце согреет дело оконченное. «Уж прости, дорогая, за мою грубость, но таковое непослушание карается. Ты вправе ненавистью блистать, вправе с умением после жизни отобранной исподтишка подойти ко мне глубокой ночью и до смерти запугать, пригрозить — не беда это, не беда… Но способна ли отцу жизнь сократить?» — Сможет ли уничтожить? Блюдо стынет разом с заваренным горячим чаем, что ароматом своим очаровывает, разнообразные моменты оголяет перед самими глазами, не стыдясь вовсе хозяина дома поразить наповал. К еде Достоевский не прикоснулся и вовсе. Пуще прежнего леденеет сердце, и он, руки в замок неразрывный сцепив и положив их на стол, взглядом, малость встревоженным, поглядывает на впереди сидящую девушку. — Как думаешь, Анастасия? И брюнет с ума сходит, видя впереди себя образ возлюбленной, которая давным-давно в данном доме не проживает, которая в землю зарыта и остатков после себя не оставила. По нраву приходится ему сей мираж, преследующий на каждом углу его же дома, издевающийся над нервными клетками и, наверное, интересующийся, способны ли они, в общем-то, разрушиться, умеют ли колебаться; или, может, они твёрже и прочнее того же льда, что сердце мужчины заменяет. Голова кругом и здравый смысл покидают его при присутствии в доме ужасов тишины, когда лишь души заблудшие скитаются по этажам или все разом прячутся в излюбленном подвале, когда каждая тень, возникшая на стене иль полу, образуется в богатом воображении в силуэт человека. И понимает же, что выдумка это, не более, однако ноги непослушны и плетутся прочь, поближе к солнцу и к лучам его, пришедшим через окна, дабы кошмар увиденный рассеять. Он всё же низко пал в момент тот, когда в подвал вновь возвратился. Пелена туманит аметистовый взор, блеск в котором отныне отыскать невозможно совсем. Достоевский садится на стул — и вмиг оклики слышатся ему неимоверно громко, ощущает проносящийся позади силуэт неведомый со смертельным шельфом холода; и кажется ему, что псы верные от цепей освобождены, против него самого смеют идти стаей и едино, целостно, со злым намерением на куски разорвать; а ведь видит в гуще тьмы их сверкающие глаза дьявольские, но бежать никак не торопится. Вздымает голову наверх, где свет ослепительный виден. Чувствуется жажда. — Отпусти же меня, осмелься предоставить свободу, свежим воздухом разреши насладиться… Нет, иного просить не стану, — засел в его разуме некий паразит, высасывающий всё из ряда сильного, молчаливого, — всё, что, собственно, жертвы его наблюдали двадцать минут или несколько лет, полностью раскрыть пытаясь, отголосок светлого в душе его и очах разглядеть намереваясь; тяжелеет голова, потому и опускает, прямо глядя на неё, на деву умершую, но столь прекрасную для него; на тихую донельзя, которая тайком в углу стояла каждый раз и наблюдала, как девушки невинные погибают на проклятом месте. — Тобой придуманные представления интересны и захватывают дух, где герой главный, естественно, я. Не вечны забавы эти. Скажи, скажи одно мне честно, Анастасия: когда настигнет апофеоз, какой смертью сгину я и будешь ли ты рядом? И хочется ему коснуться её утончённой руки, хочется к губам прильнуть и с нежностью, имеющейся лишь для неё, поцеловать, хрупкое тело окутать своими объятиями, которые только для неё теплом отдавали приятным, — не холодом грешным. Ожерелье на шее девичьей блещет — он Анастасии вещь сию вручил в один из дней прелестных, проведённых с нею же. Она была неотразимой. Она пред ним сейчас неотразима. Она навеки неотразимой и будет. Достоевский сходит с ума. Ему по нраву с ума сходить, но иногда, честно признать, чертовски больно. Мужчина рассеянно жертвой себя представляет. А ведь и вправду интерес горит. Забавы ради иль из-за неполадок с неким «другом» мучеником бы стал? Оскорблял бы непристойно громко и без стыда иль тихой мышью притворялся бы, на месте связанный сидел и не рыпался? Уверен точно лишь в одном: боязни бы не возникло, нервы крепкие готовы ко всему на свете. Достоевский посреди ночи тёмной покидает дом, царство громкое посещает — клуб. Прошёл внутрь, и музыка в уши раз за разом начала бить. Не привык он к этому совсем, но мысли шумные перебивает моментально, что плюсом назвать не грех. Парни с девушками распущены здесь, флиртуют друг с другом открыто, к себе подобным относясь как к друзьям лучшим. Стоит мужчине к барной стойке подойти — слышит шёпот женский, малость пьяный: — М-м… Ищешь развлечений иль утехи? Помочь я в силе, — незнакомка изгиб его плеча рукою накрывает, поглаживает слишком мягко, о грубости не зная вовсе. — Помоги же… Идём ко мне, — смело предлагает — нет, настаивает остро и даже за руку даму взял, дабы помощью взамен ответить, и с наивностью чистою вывел из клуба; а ноги у неё и впрямь путались слегка. Всю дорогу слова невнятно роняла, и алкоголь разум неопытной затмевал. Платьице короткое поправлять не смела, не смела и к земле тянуть, чтоб длиннее то казалось и честь её в чёрный не окрасило на пару с высокими каблуками. Болтовня её как такового смысла не имела — что-то о матери своей скажет, что-то о месте распутья и достижениях, спросила о предпочтениях, на что Достоевский ответил без надобной на то яркости в выражении: — Будь добра, развлекись со мной как следует. Полной отдачи от тебя требую. Прикинься миленькой да послушной — худо тогда не будет. И Достоевский правда слово дал, что буйство своё на краткий миг утихомирит, коль дева-незнакомка соизволит прислушаться. Нет, таковой она быть не может и не умеет, на таковые уроки не записывалась. Пристаёт к мужчине, клеится, глупенькой себя обзывает и далеко не послушной — разбойницей себя прозвала, пакости различные выдумала и не постыдилась. Ему же лучше, веселее игра будет. И начало развлечений сих наступило на пятки невинной барышне в прямом смысле. Чрез порог переступила и якобы нечаянно каблучки с ножек стройных слетели. Лик её так же развратен, как и одёжа. В пьяном бреду пребывая, она Достоевского настоящим красавцем назвала и ладонями опёрлась на его широкую грудь. — Ложе — не наше место. Думаю, тебе по душе разнообразие эдакое. Гляди, — брюнет рукою показывает на вход потайной, скрытый ото всех, и свет мерцает там уж слишком ярко для девицы, что смело двинулась туда. Улыбка на лице его проявляется — значит, с пункта на пункт скачет всё поочерёдно и не спеша, что обязательно потешит его, хозяина сего дома непристойных игр. Девушка останавливается у самих ступеней, плывущих пред глазами пьяными и очарованными. Рукой своей касается косяка двери: над равновесием контроль теряет. Глазками разглядела стул одинокий посреди комнаты. Разум её, увы, расписать стены в цвета красочные не умел в таковом состоянии, а рычание псов, как посчитала сама, шутка выпитого алкоголя. Чует сердце невиновной, что нечто интересное незнакомец подготовил, что таковы забавы его глубокой ночью, фантазия до краёв необычайностью наполнена и ценна, уникальна, как картина известного художника, как песнь прославившегося музыканта. Но осознала поздно, очень поздно, что искусство на жертвы не прочь пойти и в прямом смысле по трупам ступить, не противится победу вручить мучительной жажде кровопролития. — Добро пожаловать! Остриё топора врезается горизонтально в щиколотку, и тело распутницы катится вниз по ступеням из-за толчка стопы в спину, а крик вырывается громче музыки, которая играла в людном клубе прежде. Будь Достоевский взаправду композитором иль живописцем великим и на выставках иль концертах выступал лично, уверял бы каждого, что все его работы изумительны, потому как эмоции — очаг успеха и вдохновения, а гордыне ликовать позволял он на полную, без ограничений. С рубящим орудием бавится: за хвост того держит не так уж крепко и властно, а сам захват, якобы ловцом умелым притворяясь и величая себя им, об открытую ладонь ударяет из раза в раз; на сверкающем серебряном лезвии кровь алая будто бы застыла. На бедолагу смотрит пронзительно, сквозь неё чуть ли не глядя и дыру диаметром с парой сантиметров чуть ли не прожигая на одёжке. По ступеням спускается вниз, поближе к деве доверчивой, наивной чересчур, что вместо ласок взаимных да приятных угодила в мышеловку, где сыром-то перед носом покрутили, по-джентльменски пригласили, но навстречу идти никак не собирались. Незнакомка после неприятного падения хватается за голову, рассудок возвращая на место, — оно того не стоило. Отголосок звучит единый в туманном разуме: «Ошибка, ошибка!» — и слушать позволено лишь ей это горестное слово, проклинать доверчивость свою и временную преданность первому попавшемуся. Град слёз катится по щекам, плечи разом с руками костлявыми трясутся, а пальчики то и дело что позади пытаются что-то ухватить, но лишь пыль с пола произвольно протирают. Назад отползает и от боли каждый раз кричит невыносимо и во всё горло, что силы есть, и выдавливает беспомощно: — Помогите! Прошу, помогите! Кто-нибудь! А образ его всё ближе и ближе становится. А лик его с каждым шагом вперёд радостнее, живее. Хватка кажется железной и болезненной. — Есть у меня байка интересная, — неподалёку от девушки садится на корточки и рукояткой подбородок свой подпирает. — Навряд ли слыхала. В советские времена, говорят, чёрная «Волга» туда-сюда моталась, детей похищала. Потом-то их никто не видал. А номерочек-то забавный, краткий у автомобиля — SSD. Подвох в нём был, знаешь ли. Смерть советским детям — его расшифровка, такие вот дела… Впрочем, головушку себе этим не забивай, поскольку она тебе вовсе не пригодится. — Козёл! Тебя найдут и посадят! — не переставала кричать она. — Милая моя, господина Чикатило искали, если не ошибаюсь, двенадцать с лишним лет. Двенадцать! А меня не найдут никогда. Заплаканные очи искрятся, видна в них боль сильнейшая, невыносимая небось, но не знала покалеченная совсем, что непригодная для ходьбы утончённая нога — мелочь и своего рода уступок, ничего по сравнению с тем сюжетом, что в голове Достоевского крутится и крутится. Уж очередную композицию, творение своё до конца он доведёт, гордости позволит вновь возвыситься над всем, превосходству дорогу уступит. Хозяин дома кошмаров поднимается и заводит топор назад, удар намереваясь сделать точный, хороший. Бьёт по здоровому колену. Хрустнула молодая, ранее крепкая кость. Щепки там теперь — не более. И осознала несчастная, что мужчина чертовски красив и впрямь, ведь взращивало его зло, а дети Дьявола всегда привлекательны до невозможности и распущенны, обманчивы и откровенны не на шутку слишком зримо. Скука утихала для Достоевского, по-своему постепенно притуплялась, не имея возможности под ребром долго засиживаться, дожидаться, когда тот, наконец, пошевелится иль вдохнёт поглубже, как в последний разок. Жертва его забавляла, молила пощадить, а для него слова подобные — вещь пустая, в то время как для полупогибшего человека — вещь переоценённая и, возможно, единственная, последняя, порой низкая и несовместимая с характером. Он нагло оставил её погибать с искалеченными ногами, которые превратил в мясо с множеством осколков внутри, что люди, по обыкновению, костью называют. Звонок от кого-то прервал занятие. — Дамочка твоя с ума сходит, — задорно оповещает Пушкин, и в голосе его слышна глупая насмешка. — По наклонной удумала бродить ли? — орудие аккуратно у стены поставил и удумал выше взобраться, из подвала выйти, комнатушку просторную посетить непримечательную, но богатую на новейшую технику. — Да-да, девчонка-то никуда не торопится, небось не прочь исподтишка к крылу чужому-то прижаться! Прикажешь ли повстречать её якобы мимоходом и на улочке тихонькой усмирить? Уж соскучился я вдоволь по былым временам… — Александр, Александр… Утихомирься же. Пусть пасётся, а мы подождём… — Слышу, что жаль тебе её! Пречистая правда! — Мне нехарактерно сочувствовать, — отвечает с усмешкою, поднимаясь на второй этаж и скрип негромкий производя. — Заврёшься ты когда-то, Федь, заврёшься ведь… — Поглядим-ка на это однажды бок о бок. До связи. Прошедшего в комнату Достоевского встречает холодный белый свет. На ненесущей стене вмиг высвечивается изображение карты мира и при этом большого масштаба. Взору открыты городишки, деревушки, речонки, озёрца и другое. Хозяин дома, на носочки приподнявшись, увеличивает территорию Японии двумя пальцами. Видна Йокогама средь других центров. Он при необходимости расширил местность на карте, и явилась на ней ярко-красная точка, которая при движении особи никуда не пропадает, а при бездействии временном мигает противно. Сейчас знак сей на месте стоит да мелькает в здании отеля. Мужчина без чувства смелости отправляет SMS-сообщение Оксане, в котором чётко и ясно указано было следующее:

«Уж не забыла ли ты ещё мой голосок да облик, Оксана, милая? А что насчёт порученного? Помнишь ли суть? Раз и впрямь ты всё позабыла, ненароком фрагмент из памяти стёрла и растоптала, плача параллельно, не волнуйся, я приеду, по-отцовски утешу, как было это в встречу нашу, казалось бы, последнюю. У тебя есть ровно трое суток на устранение цели. Не разочаруй меня, Достоевского, Господина своего, себя ты не разочаруй.»

Брюнет худощавого телосложения воротился в подвал. Ногой ступив на ступень и второй намереваясь сделать то же, вдруг на месте замер, пальцами успев ухватиться за открытую дверь. Девушка на животе ползла к топору и волочила за собой покалеченные конечности, смотреть на которые вот так простодушно не смог даже он, создатель очага смерти в собственном доме. От лица отошла кровь. Он спустился к страдающей и подобрал валяющийся топор. — Не бойся, милая, и прости, что оставил здесь одну, — сказал Достоевский. — Я верил в твоё исправление, однако это смешно… Ты знатно меня подвела! Как и ребят, которых ты погубила. Парень… Он на следующий день должен был проведать со своей семьёй тяжело больную бабушку в больнице. Да очистится душа твоя. Всё решил последний взмах топором. Всё решил застывший ужас на юном лице. Всё решил он, Достоевский. «Облачённый в чёрное, мужчина под покровом ночи посетил давно известный клуб для молодёжи и их же дурачества. Он скользит между пленниками музыки, сам же ей не подчиняется, искажает единый ритм и гул своими шустрыми и малозаметными действиями. Брюнет подбирается к барной стойке и не снимает капюшон. К нему обращаются, липнут, отвлекают, но он притворяется кем угодно: немым, глухим, контуженным или отчуждённым. Бармен вновь открывает рот и предлагает напитки, донельзя кстати подходящие для употребления в разгар жарких летних деньков, но малообщительный этим никак не интересуется, жестом намекает ему отступить и не тревожить своими предложениями. Достоевский, встав со своего места, заметил особу, которая ему показалась неуверенной, боязливой. Она сидела за круглым столом с двумя парнями — лет шестнадцати-восемнадцати — и пыталась о чём-то договориться, шепталась, соблазняла, протягивала что-то под столом небольших размеров и взамен получала приличные купюры. Всё встало на свои места. Затем девушка вывела ребят из громкого помещения, сопроводила за ближайший угол, втихомолку объяснила что и как. Фёдор прильнул к кирпичной стене и наострил уши подобно волку, учуявшему в своём лесу перемещение зайца. — Эй, каков будет эффект от него? — А качество, качество какое? — Парни, да вы на взводе! Остудитесь. Цокот каблуков выдал уход девушки. Парни продолжили рассуждать. — Саш, до чего мы докатились? Взгляни! Мы держим ладонь наготове, чтобы вдохнуть эту мерзость. — Не хнычь. Авось легче станет. — Завтра я пойду с мамой проведать бабулю. Говорят, здоровье стало подводить хуже прежнего. У тебя завтра есть дела? — Не, брат, дел никаких. Чёрт, уронил! — Значит, сам Бог против! Не велика потеря, пойдём по домам. — Шутишь?! Я за эту гадость отдал немерено! Включи фонарик, сейчас отыщу этот чёртов пакетик. Достоевский постоял ещё минуту-вторую и ушёл с преследующей мыслью о плохом. Но что-то тянуло обратно и, наверное, этой цепью была совесть и неуверенность в хорошем поступке. Вернувшись обратно и смея просто-напросто отобрать опасный для жизни наркотик, брюнет снял капюшон и вышел из-за угла. Земля ушла из-под ног, когда увидел два упавших намертво тела. Издалека видел пену изо рта. Слишком поздно, он помочь не в силе никому из них. Фёдор подался прочь, пошагал домой, накинув на голову капюшон и как следует натянув на глаза». «Обманула неопытных и подсунула яд похуже наркотика… Заработок, верно, приличный. Ещё бы! В каком веке заработок за чью-либо душу был ничтожно мал?» Достоевский взирал сверху вниз на мёртвое тело и, должно быть, обязан был проявить сочувствие или подобные чувства, когда человека лишают жизни за его же проступок наиглупейшей и наиподлейшей формы. Но стоит ли испытывать схожее к тем, кто не признаётся в своём преступлении и обмане, стоит ли их мягкосердечным образом жалеть? Ледяная женская ладонь касается его правого плеча, и он в бессилии разжимает пальцы, давая топору упасть и более испачкаться в чужой грязной крови. — Эти отвратительные поступки… Я говорю об убийствах невинных детей и молодого поколения, об истреблении одних людей другими. Богохульство этого варварства отягчено тем, что никто не раскаивается в содеянном, — мужчина поворачивает голову через плечо и скорбно смотрит на Анастасию со слезами на глазах — он раскаивается. Несмотря на всю трагедию произошедших последовательно событий, Фёдор умудряется вспоминать всё наилучшее в его памяти. «Давным-давно он играл с Пушкиным в шахматы и в каждой партии побеждал. — А не сыграть ли нам на деньги, Федь? — С тобой-то? — со смешком молвил, не веря в предложение товарища вовсе. Разве положено таковое предлагать, учитывая своё неумение грамотно руководить фигурами на шахматной доске? — А что со мной, что со мной? Я, между прочим, в прошлом году в Лас-Вегасе выиграл в рулетку сто тысяч рублей. Чистая правда! — Ага. Во-первых, не в Лас-Вегасе, а на базаре; во-вторых, не в рулетку, а в очко; в-третьих, не сто тысяч, а сто рублей... Ах, и не выиграл, а проиграл. А в остальном ты молвил чистую правду, Александр». Что с ним происходит? Достоевский производит впечатление ленивого гражданина. Именно ленивого, затуманенного: он перестал себе любимому готовить замечательную еду — садится и ест окрошку, заправленную светлым пивом; в собственной комнате играет с неваляшкой, касаясь пальцем той якобы случайно, дабы та колыхалась, поддавалась ему; а излюбленный виолончель теперь и не узнать — он предательски сломан, истерзан, как и хозяин.