За третьим поворотом

Что было дальше, Сино помнил смутно. Он несколько раз приходил в сознание, но волна усталости утягивала его обратно в глубокий бесплотный сон, стоило ему только попытаться открыть глаза. Один раз он услышал чей-то голос, глубокий, переливчатый и уверенный, однако не смог разобрать ни слова. Ему по-прежнему было тепло и спокойно. Он спал, зная, что в мире снов, иллюзорном и хаотичном, и в мире реальном, запутанном и многослойном, с ним одинаково ничего не случится, спал, не пытаясь сопротивляться. Какая-то часть его естества помнила базовые утверждения, которые в него вбивали десять лет учёбы. Во сне организм восстанавливался быстрее, чем во время бодрствования. Когда придёт нужное время, он очнётся. Снов не было, это Сино хорошо запомнил. Была только приятная, тихая, простая и понятная пустота. А потом, в какой-то — очевидно, в тот самый нужный, — момент, он открыл глаза, и веки не сковало тяжестью ни через мгновение, ни через минуту после пробуждения. Сино лежал в уютном, мягком гнезде, в котором не сразу признал своё собственное. В последний раз оно было в таком ухоженном виде месяцев пять назад, если не больше, до того, как началось активное заражение. Вместо формы на нём была домашняя туника. В свежем воздухе приятно тянуло бергамотом. Сознание — а вместе с ним и память — возвращалось медленно, не нехотя, а вальяжно-неторопливо, словно знало, что торопиться некуда. Сино по очереди пошевелил крыльями, лапами, свёрнутым хвостом, не рискуя его распахивать, потянулся к магическому ядру глубоко под перьями, и то отозвалось ровным готовым гудением, такое же, как и всегда: насыщенное зелёное с едва заметными проблесками по самой кромке. Он не сразу вспомнил, почему вообще удивился, а потом расслабился, увидев знакомую расцветку. А когда вспомнил, лежать резко перехотелось. Поднявшись на лапы, Сино одёрнул тунику, пригладил гребешок, заозирался, судорожно пытаясь вспомнить, где в комнате зеркало. Над нервным птенцом в отражении с требовательным горящим взглядом хотелось посмеяться: обычно он через раз забывал посмотреться в это самое зеркало перед выходом в вечер, а тут, глядите-ка, даже хвост выровнял. По лестнице он спускался, с трудом чувствуя ступени под когтями. Всё было немножко топкое, точно болото, внутри ворочался ком тревоги, слегка испуганного благоговения, предвкушения и попробуй пойми чего ещё. Если бы Сино был не в своём уме, он назвал бы это обиженным раздражением. Первым ему навстречу вышел Рутх. Если бы — исключительно в рамках условного наклонения — Сино продолжал страдать от некоего психического расстройства, не слишком влияющего на общие когнитивные способности, он сказал бы, что первой его эмоцией при виде старого друга стало не облегчение и не радость, а лёгкое, немножко стыдливое разочарование. Впрочем, потом память услужливо напомнила, что в последний раз Сино видел Рутха в своём уродливом кошмаре, больным, умирающим, мёртвым — и он первый шагнул вперёд, ткнулся клювом в здоровые иссиня-чёрные перья и шумно выдохнул, пошевелив часть мелких перышек и спугнув с плеча белую крапинку. Россыпь цвета вдруг мелькнула перед глазами: от кричащего красного до спокойного синего, с зеленью, с белизной, с золотом и… — Я никогда не думал, что скажу это тебе, несчастный ты трудоголик, но я рад, что ты очнулся, потому что мы с Банном скоро совсем соображать перестанем. Последней в чувство пришла суровая реальность. Разумеется, за несколько суток, пока он спал, болезнь никуда не делась. Их работа была далека от завершения. Примерно прикинув, сколько оставшимся лекарям пришлось проработать без сменщика, Сино невольно вздыбил перья: — Да вам с таким выгоранием вообще с диском нельзя отработать! — и тут уже без загадочного расстройства все прочие переживания послушно отодвинулись на задний план. — Разумеется, я снимаю вас с дежурства. Фаун в порядке? — Рутх кивнул, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Отлично. Мы вдвоём прекрасно справимся. Где мой халат? — Поди разбери, у тебя бардак страшный. — Не смей, — Сино наставил на него упрекающее маховое перо. — Уж кто-то кто, а ты даже не смей читать мне лекции о чистоте и порядке. Я помню, как ты в Академии жил. Рутх отвесил ему насмешливый поклон, потратив неестественно много времени, чтобы разогнуться обратно и ошалело заморгать, наверняка ведь голова закружилась. Вблизи Сино видел и чувствовал, как тот вымотался. Внутри всё сжалось от сочувствия и коварной тревоги. — Оставайся тут, — краем глаза он зацепился за свежий халат, набросил его на крыло. — Хочешь, иди тоже поспи, сначала обязательно съешь что-нибудь сладкое, да ты и без меня всё знаешь. Банна я тоже куда-нибудь отправлю. — Раскомандовался, — буркнул Рутх, но совершенно беззлобно, напротив, даже с благодарностью. Сино его прекрасно понимал. Ничего ведь не было восхитительнее, чем когда в жизни появлялся кто-то, готовый взять принятие решений на себя, готовый предложить тебе сценарий, которому надо просто молча следовать. Сино также прекрасно понимал, что это была очень опасная мысленная дорожка, что она легко могла привести к истеричной одержимости идеей некоего всевышнего спасения, до которого вот-вот крылом подать, нужно только передать себя и всех соседей в поклонение этой безликой концепции и полностью утратить связь с, увы, не такой идеальной действительностью с её отвратительными несовершенствами. Вроде морального кодекса, законодательства и банальной эмпатии. Пеликана в дупле они с потрясающим единомыслием проигнорировали, подумал Сино, окутанный совершенно неуместным весельем. Ладно, как он доказывал буквально каждому жителю этой деревни, он врач, и его дело — лечить больных. Настало время в кои-то веки последовать собственным утверждениям. Фантомное любопытство — в рамках такого же фантомного психического расстройства — попробовало отвоевать часть влияния. Так и подмывало добавить привычно-деловым тоном, что он-де будет в госпитале. Если понадобится. И всё-таки, взяв лампу и диски, Сино не сказал ничего. Только плечи расправил, чувствуя себя увереннее с каждым шагом навстречу госпиталю и врачеванию — делу, которое давалось ему куда лучше, чем общение с преступниками и расследование религиозных преступлений. Дневное небо было хмурое, поди пойми, вечер сейчас или утро, но по часам, почему-то висевшим снаружи чьего-то дома, он понял, что проснулся как раз к началу утренней смены. Отлично, попробует восстановить Банну подобие нормального режима. Фаун будто перенял — ну не «заразился» же! — его решительность. Пока длилась их страшная, безнадёжная борьба он успел окончательно полинять и основательно вытянуться — Сино осознал это только сейчас, взглянув на него после вынужденной паузы в общении. На новом белоснежном оперении скакали насыщенные зелёные пятнышки, они же бегали искорками по радужке внимательных жёлтых глаз под густыми бровями. Сино подумал было, что сейчас невольно вздрогнет и испугается этого сочетания — белые перья с чёрной маскировочной каёмкой, неуютный монохром, как у всех полярных сов, но, видимо, сон излечил не только физические раны. Он не испытывал ничего, кроме искренней радости от встречи. Ну ладно, возможно, ещё он испытывал лёгкое недовольство от осознания, что теперь буквально все — кроме Банна, который смог только по плечу его хлопнуть, прежде чем сунуть голову под крыло и заснуть прямо в ординаторской, — были выше него. Да, пусть реагенты Фаун готовил чуть медленнее него, словно боялся отхватить больше нужного, в его движениях появилась быстрая уверенная точность и сосредоточенность, присущая прошедшим практику старшекурсникам. — Без вас было тяжело, — сказал ему совёнок, когда они закончили с внешней терапией для одного из бессознательных пациентов. Сино воспользовался упущенной в разговоре с Рутхом возможностью разузнать, что он пропустил, пока был без сознания: — Я как проснулся, сразу сюда пошёл. Сколько меня не было? — Трое суток, но ощущалось так, будто три недели, — честно ответил Фаун. — Очень уважаю ваших коллег, но с вами как-то всё… менее хаотично. — Двухветвенные, что с них взять. Совёнок рассмеялся гулким, ухающим смехом. С облегчением Сино выслушал доклад по пациентам: несколько выжиганий, но без смертельного исхода. Несколько новых больных, судя по показаниям, заразились от кого-то из ранее поступивших, что не могло не радовать. Значит, пусть суть болезни и оставалась для них загадкой, новых источников распространения, подобно тому булыжнику с руной, у неё не было. Про снижение или рост темпа заболевания говорить было сложно, потому что всплеск, по которому этот темп высчитывали, приходился всегда на выходные, а все последние события выпали на рабочие дни. Они как раз закончили с верхним этажом и вернулись в лабораторию подготовить ещё реагентов, как вдруг кто-то из патрулирующих зелёных — врачей другого профиля, которые работали с фармацевтикой или какой-нибудь стоматологией и не могли использовать свои навыки в этой суматошной практике, — сунул голову в кабинет: — Первый этаж, приступ у подростка, мозг, быстро! Тиур. Бросив ступу в обеззараживающий раствор, Сино вылетел из кабинета, на ходу переставляя диск в лампе на мамин. Плохо, очень плохо, там сосуды еле держатся, не дай Тёмная, кровоизлияние. С другой стороны, если чернь дойдёт до мозга, Тиур может больше просто не очнуться, а этого он допустить попросту не мог. Птенец держался с упорством, доли которого хватило бы, чтобы снизить смертность деревни вполовину, иные взрослые так долго не справлялись, как он. Сино знал, что не простит себе, если не выпустит его из этого пропитанного чернью здания здоровым. Включив лампу, Сино уже привычно положил перья на виски судорожно и шумно — слишком шумно даже для приступа, мелькнуло в голове нехорошее подозрение, — дышащего Тиура. Под плотно сомкнутыми веками метались глазные яблоки. Снилось ли что-то пациентам, которым чернь давила на мозг, Сино спрашивать не смел. Но Тиур говорил отцу, что в темноте было страшно. Что ж, теперь он понимал, почему. Он нырнул в глубины чужого организма, набрав воздуха в лёгкие, словно перед прыжком в воду. Чернь клубилась вокруг стенок черепа, пыталась просочиться в кровь. Сино резанул по самому крупному её ошмётку, чтобы лучше видеть сосуды, аккуратно повёл заклинание по знакомому маршруту крохотных венок. Сейчас, когда он был поспавший и отдохнувший, получалось легче и быстрее, чем когда он работал вторую смену подряд, с трудом держась на лапах. Но этого было недостаточно. Жадно чавкающая зараза снова и снова подбиралась ближе, опутывала кость, липла к ней подобно уродливой плёнке, давила на неё, не давая ему прочистить мозг, и приходила вместе с кровью. Солнцево пламя! Кровь заражённая, значит, очаг появился и в лёгких тоже, оттуда и нехорошее дыхание. Сино прикинул, сколько измученный мозг продержится, если перекрыть кровоток в принципе, всего лишь на несколько десятков секунд, ему хватит… Нет, рискованно, сердце тоже может не выдержать. С кровью было сложно. Частички черни были слишком маленькие, чтобы заклинание стирало только их, если Сино поведёт заклинанием прямо по крови, он выжжет и её тоже. Всё упиралось в неизбежное кислородное голодание. Вот было бы у него — он задумчиво шевелил перьями, вплетая свою магию в протекающую сквозь заражённые лёгкие кровь, сливая эфемерное зелёное с материальным алым, — что-то вроде замены. Какая-то похожая по свойствам жидкость, субстанция, которую можно пропитать кислородом, насытить мозг ею, всего лишь на один круг, потом убрать, а взамен перелить донорскую кровь, чтобы избежать кровопотери. Рисунок черни и здоровых участков под его крыльями вдруг сместился, Сино дёрнулся, наученный горьким опытом любое изменение воспринимать как ухудшение, внимательнее пригляделся к клинической картине — и замер. В заражённой крови вместе с частичками черни текло что-то ещё, от чего зараза шарахалась прочь, замедлялась в общем потоке, сбивалась в крупные вязкие комки, в которые с хищной соколиной точностью вцеплялось заклинание. Сино моргнул. Посмотрел на сжимавшие виски Тиура собственные перья… …на самых краешках которых густая синева мягко, обманчиво незаметно перетекала в бархатный, холодный сумрак. Случись такое месяца три назад, Сино бы захотелось рассмеяться, громко и немного истерично. Сейчас, однако, он испытал почти деловое облегчение, какое, наверное, испытывает врач-хирург на пятом часу работы, когда ему подносят новые стерильные инструменты вместо не совсем подходящих оставшихся. — Фаун, вас оперировать уже учили? — спросил он, спиной чувствуя присутствие совёнка, который привычно подставлял ему лампу нужным ракурсом. — Н-нет, только препарирование было… Иногда Сино забывал, что Фаун был всё-таки студентом, а не квалифицированным врачом, и никакая практика не могла заменить ему несколько лет учебной программы. Подавив желание выругаться, он чудом удержал ровным голос: — Тогда зови Мизэр, — сорока-травматолог, знавшая о костях буквально всё и удачно дежурившая сегодня на первом этаже, помнившая самое начало болезни, помогавшая Сино ещё во время болезни Мивши. Собственно, даже и хорошо, что она ему будет ассистировать, а не Фаун. — И найди мне кровь, совместимую с Тиуровой, пакета два. Идею сверять группу крови больного с его родственниками и, при совпадении, забирать у здоровой особи кровь, если потребуется переливание, придумала ещё Кира, и это решение спасло Сино четырёх пациентов. Вот теперь поможет и пятому. Совёнок не стал задавать вопросов, молча вылетел из комнаты. Наверняка подумал, что они пойдут по знакомому сценарию: старший врач вскроет черепную коробку, вынужденно прибегнет к кровопусканию, потом пролечит очаг, насколько это возможно, что оставит организм по-прежнему заражённым, но в куда меньшей степени, и снимет давление на мозг. Да, подобные операции выигрывали больным пару недель, за которые становилось понятно, сможет ли организм удержать болезнь в слабой стадии, куда её насильно откатили, или нет. В случае Тиура для этого метода было уже слишком поздно, надо было проводить вскрытие в прошлый приступ, по сути, страшно рискуя и оставляя жизнь соколёнка на милость случая и на силу почти отсутствующего иммунитета. Решение тогда принимал не он, судя по резкому длинному почерку в медкарте, смена была Рутха, и его суждению Сино доверял безоговорочно. Если друг решил отказаться от вскрытия, значит, вскрытие бы не помогло. Он продолжил отгонять чернь от мозга и срезать её с черепа, пытаясь не задевать кость, продумывая свой план в деталях, вспоминая научные статьи, пары по травматологии, мамины бесконечные черновики, разложенные в хаотичном порядке по домашнему кабинету… Медленно, непростительно медленно, но он привыкал к тому, как отзывается на каждое движение пера всё растущая среди кровяных клеток плотная сумеречная масса. В поле зрения мелькнули знакомые сорочьи перья. Мизэр включила свою лампу, подвесив её над их головами и высветив череп. — Нужно вскрыть черепную коробку, иначе я отёк уже не сниму, — обратился к ней Сино. — Готовьте инструменты, Фауна я отправил за кровью. В чём были однозначные плюсы работы с опытными коллегами, которые он начал ценить, только оказавшись в эпицентре неизлечимой болезни с высоким уровнем смертности? В том, что их врачебная практика, длившаяся куда дольше его собственной, служила им лучше самого эффективного справочника или учебника. А ещё они знали всё о своих известных коллегах по ветви. — Значит, это у вас с матерью всё-таки наследственное? — Мизэр через лампу увидела, что он творил вокруг лобной доли, и беззвучно ахнула. — Милостивая Тёмная, а перья-то… — Мизэр, — ровно сказал Сино. И, пока сорока, сжав его плечо в знак извинений, принялась готовить свои инструменты, добавил, чисто из внутреннего упрямства: — И нет, не наследственное. Внутри, вокруг звенящего от концентрации ядра, взвились тонкие, еле различимые тени, которые он — позорище какое, нашёлся тут первооткрыватель черни, отличивший один тёмный оттенок от другого, — на первичном самоосмотре попросту не заметил. За блики, небось, принял, не иначе, мать ему теперь точно жизни не даст. Вернулся Фаун. Сино отбросил лишние мысли и встал поудобнее, чтобы не мешать Мизэр. — Фаун, на тебе динамика сердцебиения и давления, — никаких дальнейших указаний совёнку уже не требовалось. — Мизэр, на вас трепанация. Работали в сосредоточенном молчании. Краем сознания Сино улавливал мерную пульсацию лампы, отражавшую сердечный ритм. Чуть замедленный, видимо, от магической анестезии, которая плотным покровом легла на нервную систему, притупляя болевые импульсы, но ровный. На общую бессознательность они даже не смотрели, всё равно добавляли свою, как гарантию: мало ли, насколько далеко простирается эта кома и в какой момент больной может из неё выйти, сразу упав в болевой шок, а на созданное магией снотворное аллергии не бывает, хуже от неё точно не будет. Когда скакнуло давление, Сино поднёс крылья так близко к разрезу, как только мог, и дал наполненной живительным кислородом Бездне — пора называть вещи своими именами — политься с перьев мерным потоком, заполнить вены, подстроиться под размеренные движения сосудов. Одно крыло он оставил распростёртым над покрытой головой, направляя своё временное творение, другим, рабочим, создал заклинание и направил его на лёгкие. Очажок был небольшой, поддавался легко. — Сино, секунд десять осталось, — предупредила Мизэр, наблюдавшая, с крохотной долей восхищения, как движется по сосудам Бездна. — Я почти всё, — отозвался он потусторонним эхом, не глядя шевельнул правым крылом, вплетая в реальность новую и новую материю, пуская её по венам вместо крови. Такой неудобный участок, ещё воздушный мешок, главное, не задеть, но не оставлять же эту дрянь, она заново разрастётся… Плотный, губчатый слой Бездны опустился предупреждающим барьером между его заклинанием и бронхами, надёжно закрывая их от возможных микротравм. Сино не дёрнулся от неожиданности только чудом, не привыкший к этой новой магии, которая реагировала не на мысль, а на намерение. Было бы время, он попробовал бы сделать что-то ещё, может, даже оставил бы Бездну лежать на важных и уже повреждённых органах эдаким защитным слоем, прямо до окончательного выздоровления. Но времени не было. — Пять секунд, — Мизэр чуть сгустила анестезию, и пульсация лампы-ритма вдруг скакнула, потом замедлилась обратно. Всё, достаточно. Больше Сино не пришлось ничего делать: Бездна рассеялась сама, стоило ему только закончить эту мысль, будто её и не было, оставляя вместо себя бежать свежую, лишённую чёрных примесей кровь. Даже без лампового просвета Сино слышал, что всё получилось. Тиур дышал ровно и спокойно, как и должна дышать погружённая в искусственный сон птица. Грудная клетка мерно вздымалась и так же мерно опускалась. Потянувшись к простыне, Сино вытащил из его безвольного крыла неестественно чёрное перо. То поддалось, больное и тонкое, чуть ли не осыпающееся прахом. Предположим, подумал Сино с неожиданной усталостью, со слабой улыбкой принимая уважительный кивок Мизэр, у разведчиков Хасау быстро… расколется. Он поморщился: у слова был очень неприятный привкус. Предположим, у нас появится кодировка болезни, с которой будут работать все эпидемиологи Запада, и кто-то из них — на себя он такую честь брать не торопился даже мысленно, профиль был всё-таки неумолимо не тот, — рано или поздно найдёт действенную лекарственную формулу. Предположим, она поможет остановить распространение, может, даже отправить чернь вслед за богом, для которого она была создана, в небытие. Но её последствия никуда не денутся. Летать до следующей линьки Тиур не сможет. Возможно, какое-то время он не сможет даже много ходить: лёгкие придётся буквально учить дышать под нагрузкой заново. Хорошо, если молодой организм оправится от болезни быстро и без заметных потерь, во всяком случае, без таких, которые повлияют на качество жизни. А все остальные? Считалось, что птицы зелёной ветви в целом отличаются спокойным и миролюбивым нравом, что лекари на то и лекари, чтобы с отстранённой профессиональной холодностью спасать жизни, не давая эмоциям отвлечь их от работы. Сино хотелось с этим поспорить: всему миру рассказать, задрав голову и распушив потемневший местами хвост, как сильно, всей душой, он ненавидит каждого из создателей болезни, обрушиться на этого несчастного наивного идиота Хасау, который ещё пытался оправдывать собственную непролеченную голову какими-то бреднями про светлое будущее, шарахнуть в кои-то веки крылом по столу, потребовать смертного приговора всем причастным, потребовать заразить всех их же чернью и бросить подыхать, как они бросили подыхать Ханчао, — пусть, мол, надеются, что их бог им поможет… Сино вздохнул, и гнев его рассеялся, искусственный и надёрганный, как текст для реферата по истории медицины на пятом курсе, из разных источников. Может, случись ему снова увидеться с Хасау, этот гнев стал бы настоящим, опасным, огненным, который атакующих иной раз пожирал до костей, сжигал дотла. Сейчас собственная ярость казалась неуместной и выстраданной. За операцией прошла большая часть дня, и Сино, сменив в ординаторской окровавленный халат и выбравшись в коридор, с облегчением прошёл вдоль каждой двери, на которой извивались мерно гудящие светильники, неосознанно повторяя свой маршрут из недавнего кошмара. Всё хорошо. Сквозь окна лился алым сиянием родной закат. Заходящее солнце любопытным лучом скользнуло по рукаву, по нашивке зелёной ветви, его вечной печати, спустилось к маховым перьям. Потемневшим, насыщенно сумеречного оттенка Бездны, которую он вызвал из того измерения, в котором она обреталась, и отправил помогать Тиуру дышать. У мамы оперение было светлое, на нём печать божественного творения была куда заметнее. У Сино же, если не приглядываться, ничего и не увидишь. Ведомый слабым любопытством, он прошёл чуть вперёд, чтобы последние солнечные лучи упали на хвост, и обернулся. Сложно было сказать, чего он ожидал. Ещё сложнее было решить, какие эмоции он испытал, когда понял, что хвост остался полностью синим. Ему почему-то казалось, что всё им пережитое за последние месяцы должно было как-то отразиться на внешности. Он выглядел почти так же, как на выпускном, может, похудел немного, но ощущал себя совершенно другой птицей. Разве пришло бы ему в голову ставить щит наперерез заклинанию неизвестной школы? Разве смог бы он, никогда не проявлявший особого интереса к маминому таланту, повторить её уже ставшую легендарной технику без подготовки? Одно вытекало из другого, и каждый урок преподала ему деревня Ханчао: Игнис научил соображать быстрее, а раздумывать меньше, Шень и Куарн — кстати, надо будет обоих проверить, — каждый своим примером, научили брать на себя ответственность. Вирр… Вирр? В общем, без экзистенциального кризиса она его тоже не оставила. С проклятым любопытством бороться становилось всё сложнее. Сино не выдержал и снова опустил взгляд на крылья, разглядывая переливающуюся на них Бездну. Интересно, чьё это было решение? Мама никогда не рассказывала, что Тёмная как-то лично решила вознаградить её за упорную работу и непререкаемое упрямство в никогда не прекращающейся борьбе со смертью, просто носила её символ на одежде так же, как носила зелёную ветвь врачевания, и со сдержанной улыбкой принимала бесконечные похвалы и пропускала мимо ушей столь же бесконечные вопросы. Хрупкое спокойствие повисло в госпитале на границе дня и ночи. Никто не кашлял, рвано и судорожно, никто не пробегал по коридорам, проверяя печати и светильники, никто не хлопал дверьми, не сжигал расходники, не заливал полы обеззараживающим раствором, от которого страшно трескались лапы. Сино охватило странное чувство неправильности происходящего, но не такое, как в кошмаре, тягостное и безнадёжное, а просто слегка удивлённое. Казалось, он впервые видел свой госпиталь таким обманчиво пустым и тихим. Кажется, у этого сумбурного набора чувств даже было научное название. — Если тебе станет от этого легче, — и, да будь всё проклято, он всё равно улыбнулся, услышав этот извечно суховатый голос, — это было не моё решение. Сино обернулся — и на секунду в виски стрельнуло острым осознанием неправды. Вирр, привычно поджав под себя ногу, стояла у открытой — видимо, кто-то оставил коридор проветриваться, — входной двери, спрятав крылья в рукава. За её ровной спиной над Западом вступала в свои владения ночь, из-за разошедшихся облаков выглянула растущая луна. Всё осталось прежним: светлые перья, россыпь строго двухцветных крапинок вокруг внимательных красных глаз. Но он помнил эти же глаза чёрными, помнил водоворот разноцветных искр, некоторые из которых он ни разу не видел у чародеев, помнил звёзды меж тёмного оперения. — Легче не стало, — из вредности ответил Сино, хотя ему стало легче. Зачем, интересно? Границы дозволенного проверить? Что-то за рёбрами ему подсказывало, что проверять нечего. Если бы Вирр что-то не нравилось, она бы уже нашла способ подкорректировать его поведение в её присутствии. Вирр усмехнулась краем клюва. Сино не выдержал и улыбнулся в ответ. Потом посерьёзнел, и эйфория сменилась чем-то, похожим на утреннее раздражение. — Ты по какой-то особенной причине так выглядишь? — что за дурацкий вопрос, он ведь хотел спросить совсем другое. Знал ли я вообще Вирр из семьи Красного Ока? Нет, давай начнём с чего попроще, существовала ли вообще когда-нибудь эта птица, эта семья? Нет, давай начнём совсем с простого, очень смешно было, когда я сказал, что книжке из твоего хранилища лет больше, чем нам обоим? Впрочем, такое ощущение, Вирр прекрасно поняла всё, что он оставил невысказанным висеть между ними, заодно захватив в это понимание всю его неуверенную, будто Сино сам не понимал, имеет ли он на неё право, фрустрацию. — Если ты спрашиваешь, есть ли у этого облика какая-то сентиментальная ценность, то да, — ответила она наконец. — Думаю, на все остальные твои вопросы это тоже отвечает. Ну, Хасау надерзил, теперь и с божеством можно поспорить. Из них двоих Вирр — ну не мог он даже в мыслях звать её настоящим именем, не мог. Хотя, с другой стороны, на «вы» он переходить тоже не торопился, — с куда меньшей вероятностью попробует его за это убить. — Нет, не отвечает. — Рутх каждый раз чуть ли за сердце не хватался, когда ты говорил вот таким тоном, — вдруг совсем не по-божественному фыркнула Вирр, растеряв часть своей отстранённой важности. — А что, — вот теперь обида подошла опасно близко к тому, чтобы сделаться настоящей и сильной, — все были в курсе? — Нет, он просто догадливый, — пожала плечами цапля. И, видимо, чтобы пощадить его чувство собственного достоинства, подчёркнуто не заметила, как Сино расслабил напрягшиеся было плечи и перестал дуться. — Если ты настроился слушать истории о давно прошедших временах и философствовать, то пойдём на улицу, мы здесь вдвоём не поместимся. — С Шенем помещались. — Был бы Шень раза в три выше, перестали бы помещаться, Сино, ну наверное, я знаю, о чём говорю… — Вирр заметила, что он смеётся, спрятав улыбку в свежеокрашенных Бездной перьях, и прищурилась с нескрываемым теплом во взгляде: — Нахал. Я возмущена до глубины своей тёмной души. — Думаю, уже проветрилось. Дверь закроешь? Когда они отошли от госпиталя чуть дальше в поле, за пределы деревни, Сино был вынужден признать, что они бы внутри действительно не поместились. Если ему с хвостом было неудобно, то каково тогда было… …Боже, — да, прекрасно, теперь ещё придётся собирать новые эмоционально окрашенные междометия, половина старых больше не подходит, потому что он лично знаком с существом, к которому они обращены, каждый раз дёргаться будет, — ну теперь он её точно Вирр звать не сможет. По титулу, как требовало воспитание и заученные с детства истины, тоже прозвучало бы ещё более странно, а Сино терпеть не мог, когда какие-то его реплики можно было счесть странными или, не приведи Тёмная… тьфу ты, кто угодно не приведи, неловкими. — Пойдём с конца, — заговорила Сунь’фо — это оказалось куда проще, чем Сино думал. — Во-первых, да, это было очень смешно. Он закатил глаза. — Во-вторых, — продолжала она, рассматривая высыпавшие в небе звёзды, — да, Вирр из семьи Красного Ока действительно существовала. Она была одной из тех, кто пошёл со мной на мятеж против Краун’ко. В-третьих, её ты знать не мог, но характер у нас был примерно одинаково отвратительный, так что можешь её примерно себе представить. И невольно прыснул, хотя тема была серьёзная. Что-то царапнуло его восприятие, и Сино погнался за этой мыслью, пока восторг от осознания, что он стоит бок о бок с Сунь’фо и она рассказывает ему о древней истории Острова, не затмил всё остальное. — Мне казалось, что… — он коротко вздохнул, собираясь с духом, — …ты с мятежом в одиночку разобралась. — М-м, — несколько неопределённо отозвалась Сунь’фо. — Как там в учебниках написали? Зарезала собственного отца? — Чуть менее драматично, но что-то вроде того, да. Не жди от меня широких знаний, я проспал эту тему, мне гистологию надо было учить. — Ничего не пропустил, — Сино уже приготовился снова смеяться, потому что даже Сунь’фо не воспринимала предметы общего профиля всерьёз, вот и нечего было устраивать истерику из-за единственной лунной половинки в дипломе, как вдруг она продолжила, всё тем же слегка отстранённым голосом, глядя не на него, а на звёзды: — Историки действительно выстроили далёкую от реальности картину. — В плане, что тебе помогали? — Например, — Тёмная лениво склонила голову. — Ну, и ещё Краун’ко всё-таки не был моим отцом.