San Diego: you're like Robecca Steam

      Они совсем недавно переехали из Сакраменто в Сан-Диего по инициативе Чонгука. Ну, во-первых, здесь, как заверил семью Чонгук, лучше, и по качеству жизни тоже. Ведь тут чистые пляжи, город уютный, удобный, постоянно плюс двадцать на улице и общительные люди. А во-вторых, как потом понял его старший брат, у Чонгука здесь отель, которым он управляет. Бизнес, но так ведь просто удобнее. Мать лишь щелкнула языком, назвав Чонгука тем еще засранцем, что не бережет их нервы и, в какой-то степени, деньги.       Сегодня у Хосока важная встреча в центре города.       Чон Хосок из дома сам редко куда выкатывал, да и если выкатывал, то только в одном направлении — до супермаркета, ну и по пути мусор на переработку передавал. Он в шлеме особо ничего не видит кроме дороги, машин, светофоров и высоток по бокам, которые интересовали его только во время жутких пробок или огромного количества людей, спешащих на другую сторону.       В частности, он зарабатывал в интернете, но из-за неудач и неоправданных денежных затрат, превосходящих заработок, решил устроиться на настоящую работу, получить квалификацию и собственный бейджик. Поэтому в скором времени Чон отправится на последнее собеседование, после которого, если оно пройдет очень и очень успешно (Хосок тревожится сильнее обычного, почему его былая уверенность перечеркивается сомнениями), то мужчина будет уже самым настоящим официальным работником в одной из крупных компаний Сан-Диего. Может, по карьерной лестнице потом взберется на должность повыше, но главное — место.       Хосок, можно сказать, жутко напуган предстоящей встречей. Вдруг он выглядит непрезентабельно? Или у него очень мало трудового стажа, или вообще его расценят по южнокорейскому стандарту, и из-за этого он пролетит, ведь не такой уж он и красивый?       По-простому, его настигло внезапное волнение, заставив своей неожиданностью рассредоточиться над всем, о чем мужчина думал и трясся все это время, чтобы быть идеально подготовленным к этому важному разговору с работодателем. Разбитая позавчера кружка «на счастье» совсем ему не помогла, а мама лишь закатила глаза на его нервозность. Она всё ещё не понимает, как можно так сильно волноваться из-за обычного оформления на официальную работу, да ещё при том условии, что прошлое совещание было пройдено на «ура». Чонгук лишь посмеивался в стороне над своим старшим братом, отчего получил довольно крепкий подзатыльник.       Чону оставалось только переодеться до своего выезда и усесться на мешок-кресло, чтобы поглазеть на небоскребы Сан-Диего, которые под вечер уже вспыхнули своими желтыми, рыжими и красными огнями. В кармане много времени — а хочется, чтобы все прошло как можно быстрее. И, Хосок замечает, сегодня очень красивый закат. Может, будучи человеком, не интересующимся подобным времяпрепровождением, ему кажется, что сегодня особенный день, а может небо над городом всегда было таким. Парень не уделяет времени пейзажам, увлекаясь домашними посиделками, своим мотоциклом в гараже и чтением научных статей для индивидуального развития. Время хоть на пользу идёт, думает Хосок. Он же не художник, чтобы часами созерцать это сие чудо, а потом рисовать на холсте мосты, моря, проливы, прочее. Да и если бы он хотел стать художником, ему просто не дано держать кисть в руке. Из семьи никто таким не увлекается: мать с отцом занятые люди, отец настолько, что Чон считает, что у них мать-одиночка; Чонгук учёбу закончил и занимается гостиничный делом. Ну и Хосок, ранее протиравший штаны на заднице, теперь сможет зарабатывать как надо.       Привычка грызть ногти ненароком возвращается обратно, и даже через «не хочу» парень кусает ноготь на большом пальце правой руки. Не замечая за собой, он замирает и сверлит взглядом оконную раму, которая мешает ему насладиться панорамой в полную силу. Алый диск солнца прячется за этой белой полосой, не заставляя Хосока морщиться от боли в глазах. — Что делаешь? — неожиданно произносит вошедший Чонгук и садится рядом, практически напротив, с интересом разглядывая хмурое лицо брата, — Решил насладиться всеми прелестями городских панорам? Что же на тебя нашло?.. — Тебе-то какое дело? — возмущается Чон, а потом кладёт руку на бедро, обтянутое брючиной комбеза. Чёрный облегающий комбез для езды, да и джинсовка на плечах с нашивками, разными значками, потертой эмблемой его старого университета и всякими другими. Чонгук думает, Хосок бережливо снимет её перед тем, как покинуть дом, — она же как трофей. Наверняка тот боится упасть и разодрать локти, или поехать слишком быстро, отчего ветер заберет что-нибудь символическое и важное. А снимать Хосок эти безделушки не хочет и не собирается. — Да нет, — тот поворачивается к окну, в очередной раз рассматривая пальмы где-то сбоку от красивого сквера с большим белым фонтаном в самом центре, — красиво, правда? — Ага, очень, уже тошнит, — мужчина язвит по привычке, начиная хмурить ровные ухоженные брови.       Хосок поднимается со вздохом и трёт глаза, но никуда не уходит, лишь устало опускает плечи зачесывает челку назад. — Ха, — громко выдает его брат, который буквально улегся на пол, оперевшись на локти позади себя. Чонгук беспечен, что заводит рыжеволосого ещё больше, — почему ты так взъелся? Это всего лишь встреча на полчаса: тебе скажут, что ты подходишь, и всё… — Так легко сказать! Вспомни себя для начала! Самого трясло, как не пойми кого, — Хосок пинает мешок, отчего младший брат сводит брови к переносице и с жалостью смотрит на кресло, которому досталось ни за что. Ноги у Хосока сильные, отчего мешок оказался совсем рядом с Чонгуком, и слава богу, что не на нём. — Мальчики! Хватит собачиться, — женщина проходит в другой конец комнаты и напевает себе под нос что-то знакомое всем присутствующим. Она выдвигает ящик шкафа и перебирает какие-то бумаги в поисках кое-каких документов. Хосок лишь шумно выдыхает, удерживая себя в узде.       С самого детства Чон был нервным и не совсем здоровым ребёнком. — Ага, — Чонгук усмехается и поднимается на ноги, ещё раз оглядывая стройное тело своего брата, обтянутое чёрным костюмом, как латексом. Это чертовски хорошо подходило его фигуре. Ткань великолепно сидела на нём, слегка натягивалась при движениях на атлетических икрах и подтянутых бедрах, не считая красивой задницы — это было уже что-то запредельное. Но Чонгук быстро отводит взгляд, понимая, что идёт на слишком рискованные действия в присутствии матери.       Хосок, кажется, всё же откусил отросшую часть ногтя и цокнул языком на это, опуская руку на напряженный живот. Хосока застает внезапная сонливость, отчего он обнимает себя за плечи и опускает голову, прикрывая глаза. Может быть, организм хочет помочь ему или хотя бы не угробить самого себя: дрёма поможет ему пережить долгое нудное ожидание. А Чонгук в очередной раз по-доброму подкалывает брата, пытаясь разрядить обстановку. Чон не занимается рукопашными боями, но сейчас готов попробовать, чтобы свернуть мелкого засранца и вывернуть ему руки в надежде, что все эти издевательства прекратятся. К старшим нужно, вообще-то, иметь уважение. — Мама! Зачем ты родила его? Я так хорошо жил один в семье! — Чон уходит на кухню, затыкая уши, чтобы не слушать Гука, продолжающего бубнить насчет его волнительности. — Как тебе не стыдно говорить такие вещи? — спокойно ответила ему женщина, видимо, свыкшаяся с постоянными высосанными из пальца конфликтами. — Если бы ты не родила Чонгука, отец бы не ушёл, — он слышит продолжительное молчание, зная, что эта тема является одной из больных в жизни его матери. Хосок очень любит своего отца, но как жаль, что они сейчас в разных странах и у Чона нет номера его папы, а так он мог бы получить от него спасительную поддержку. Мать твердо решила, что Хосок в свои двадцать шесть нестабилен в плане эмоций и ментального состояния — как оно на самом деле и было, — поэтому, ради безопасности, оградила его от общения с родным ему человеком.       Парень вытаскивает кружку с навесного шкафа и ставит её в кофемашину, чтобы та взболтала ему эспрессо. Хосок не пьёт кофе, вот в чём дело. Он, не дотрагиваясь до готового напитка, по-тихому достает ещё один стакан, наполняя его водой, а потом взбалтывает там пакетик успокоительного. Он не хотел, чтобы его родственники знали об этом, потому что были осведомлены противопоказаниями врачей. В целом, он просто безнадежный экстремал, открывший успокоительное после того, как ему пришлось выпить транквилизаторы пару часов назад. Хосок бездумный, раз посчитал, что его обманули и все эти никчемные таблетки ему просто не помогли, как глупые плацебо, лишь внушающие о спокойствии. Но правила созданы, чтобы их нарушать. Он быстро выпивает все до того, как на кухню заходит Чонгук.       Чонгук не обращает внимания на то, что говорит о нём родной брат, понимая, что сейчас тот крайне взволнован и, возможно, не даёт себе отчёта за свои поступки. Чонгук спокойно принимает ту информацию, что не был запланированным ребёнком, но прошло двадцать три года, и он уже взрослый человек. Может быть, Хосок и ненавидит Гука из-за его «остроумия» и постоянной долбежки мозгов, но это не значит, что между ними настолько ужасные отношения. Хосока редко можно растрясти, но всё-таки шанс не нулевой. — Хосок, следи за своим языком, — немного подавленная мама приходит тоже, — может быть, ваш отец бы и остался, но сейчас ничего не вернуть. И будь любезнее к своему брату. Ты должен быть примером Чонгуку. — Ему двадцать три! Мама, ты могла и не комментировать, — он сжимает губы и смотрит на часы: прошел только час. Как иронично. Чон ставит стакан на гарнитур и, придавливая непрозрачным донышком вскрытый небольшой пакетик, из-за непонятной брезгливости не желая больше прикасаться к нему, направляется в холл, оттолкнув младшего с прохода.       Женщина закатила глаза: — Лучше бы я тебя не рожала, — через пару секунд Хосок снова появляется в проходе, пронизывая обоих насквозь холодным, с нотками ненависти взглядом. — Дома меня не жди, — тяжело вздыхает он и снова удаляется. Хосок не хотел уходить так рано, но он крайне расстроен из-за собеседования и натянутости в отношениях. Никакой поддержки он толком не получил. Но дома вместе с этой обидой он оставаться тоже не мог, а просиживать все это время в гараже, пропахнувшем его любимым запахом бензина и машинным маслом не было желания.       Чонгук лишь выдохнул и пошёл за тем. Он оказался прав — Хосок бережно повесил свою любимую джинсовую куртку с эмблемами на плечики, а потом и на гардеробную вешалку, стоявшую в прихожей напротив шкафа с остальной, пока что не подходящей по погоде верхней одеждой. Мужчина садится на пол и пододвигает к себе ботинки. Через темноту прихожей Чонгук замечает его хмурое выражение лица, а потом заботливо включает свет, чтобы брату было удобнее шнуровать обувь, прикрывающую выпирающие косточки на лодыжках. — Хватит наблюдать за мной, — через минуту тихо выдаёт Чон, ещё больше утопая в волнении. Зачем стоять над душой, прекрасно понимая, что еще чуть-чуть и кто-то приобретет бесплатные уроки полёта? — Ну Хоби-хён, перестань, — Чонгук подходит к тому и отодвигает ногой ботинок в сторону, чтобы задержать его на мгновение, совсем немного насладиться его пребыванием дома, отчего по голени этим же ботинком и получает. — Хоби, ну не уходи так быстро, времени ещё полно. — Как ты меня назвал? — мужчина затянул шнурки и, завязав бантик и засунув его за край ботика, встал на ноги, изумленно посмотрев на брата. — Что ты хочешь от меня?       И…       Чонгук одержим этими глазами. Даже зная о том, что Хосок ненавидит его и его ориентацию, Чонгук не может сдержаться и заходит слишком далеко, наверное, без всяких объяснений и всего прочего. Изначально это было обычно желание обнять. Может, он хотел его так успокоить, но Чон Чонгук совсем не понимает, что совершает что-то немыслимое и совсем недопустимое, и в какой момент его невинное желание в объятиях переросло в грёбаную нужду в поцелуе: он опускает руки на плечи брата и притягивает к себе, наклоняя голову. Хосок застыл на месте с раскрытым ртом. Обычно Хосок говорил ему «фу, гей, отвали», но в данный момент прежнее желание обозвать перечеркивается давящим желанием хлестнуть по лицу, чтобы из головы вся дурь вместе с мозгами вылетела. Мысли путаются еще сильнее.       Хосок смотрит испуганно и недовольно, уперевшись в грудь Чонгука. Ростом они друг от друга не отличаются, разве что комплектацией. Хосок не будет говорить, что его младший брат привлекателен, и он точно не будет признавать, что его ненависть — это способ прикрыть свою одержимость мужским телом. Чужие губы оказались у него перед глазами, и то расстояние, которое разделяло их, казалось слишком маленьким, прямо до дрожи в коленях. — Тебе к врачу не надо? — сипло спрашивает рыжеволосый. — Придурок, отвали от меня! — Хосок отталкивает Чонгука, который огорченно выдыхает, с некоторым испугом, опираясь рукой о стену, — я, конечно, мог тебя понять, но сейчас… Господи, озабоченный болван, это грех! Удались, пока я тебя не побил, — Чон закрывает глаза руками и выдыхает с истеричным смешком, — просто уйди отсюда, не смотри на меня, придурок! — Хосок замахивается на Чонгука с желанием оставить красивую ссадину на его смазливом лице, но быстро одергивает себя, кривя губы в горькой болезненной усмешке. Он оставляет мобильник на тумбочке и вылетает из квартиры, цепляя ключи от мотоцикла с вешалки. Он громко захлопывает дверь, метеором убегая по лестнице вниз, только бы подальше. Они достигли предела. — Опять кошку не покормил, — выдыхает мать, направляясь в гостиную. Она ведет себя так, будто бы ничего не слышала, хотя, быть может, она просто абстрагировалась от мира и снова пропала в своих мыслях после ядовитых слов Хосока. — Я покормлю, — кивнул самому себе Чонгук и пошел на кухню, придерживаясь рукой о стену, — Хикари, иди сюда! Кс-кс!

***

      Хосок понимает, что если не поторопится, то из-за долгой пробки опоздает. На улице, как назло, начался ливень, плюсом очень быстро темнело, так что нужно обзавестись особой внимательностью при вождении. Он срывается с места, когда движение нормализовалось, и превышает скорость на двадцать километров в час выше нормы. Он, обгоняя всех, крепко держит руль и заворачивает на примыкающую дорогу, секундно глянув на время.

PVRIS — Hallucinations

      У Хосока начинает кружиться голова из-за скорости, которую он брал в последний раз на треке во время мотогонок в Канаде. Он пытается сосредоточиться на сырой дороге, блестящей под светом фонарей и фар транспорта. Появилась встречка, по которой так же гнали на высокой скорости. Хосок не замечает, что показатели спидометра бьют по максимуму. Чон промок насквозь, злобно стискивая зубы из-за ненависти к липнущей одежде. Осталось десять минут — справится.       Внезапно в голове появляется мысль о Чонгуке, который сегодня пытался поцеловать его, и это оказывается достаточно противной на взгляд вещью. Хосок не был ментально здоров на все сто процентов, часто навязывал себе какие-то мысли, из-за чего потом у него кружилась голова. И прямо сейчас он забывает, что находится на дороге. Он несётся вперёд, проезжая светофор, который сигнально горел красным светом, и как ему повезло, что сзади его не задело.       По щекам начинают стекать слёзы от осознания ситуации, в которой он побывал, от осознания, насколько нелегко его матери. Да и ему самому тоже несладко. Нелегко скрывать какое-то непонятное влечение к человеку, который тебе кровный родственник, когда-то испортивший беспечную подростковую жизнь. Чон до последнего внушает себе, что это обычная ненависть, желание мстить за ужасное детство без отца, за все дерьмовые шутки, которые повлекли за собой неплохие повреждения его психики.       Хосок противоречит самому себе.       Он не смотрит вперёд, — смотрит на стекло, полностью забрызганное крупными каплями дождя. Он ничего не видит. Ничего.       Хосок теряет всякое самообладание и начинает слышать гудение в ушах и какой-то голос. Вспоминает давнюю неудачную шутку Чонгука и стискивает зубы как можно сильнее, а потом, открывая на секунду зажмуренные глаза, видит ужасающее воспоминание: пустую комнату с мигающим светом и змеями, гладкими и шипящими, ползущими к парню, забившемуся в угол. Они-то и внушили Хосоку свою ненормальность.       Чон жмурится, и по щекам скатываются слезы. Голос охрип и нет сил позвать маму. Её даже нет дома, кроме этих рептилий, которые так стремительно настигают его. Холодные, вечно ищущие тепла, принимающие его за свою жертву. Хосок чувствует, как вокруг запястья что-то обвивается, шипит и стягивает. Парень кричит внутри себя, боясь издать лишнего звука или дёрнуться. Гремящие звуки обрушиваются на его голову и, на грани обморока, он хватается за неё.       Вспышка фар затмевает мрачную картину прошлого. Хосока кидает в дрожь. Ему кажется, что он выехал на встречку. А кажется ли? Чон хочет поднять стекло, чтобы увидеть дорогу, чтобы просто видеть эту чёртову дорогу и всё течение транспорта!.. Но он терпит огромную неудачу. Поздно. Он, отрывая руку от руля, теряет управление, и его заносит. Последнее, что он чётко слышит, так это оглушительный писк клаксонов и крик пешехода. А потом звук бьющегося стекла.       Его тело пронзила ужасная боль, и, кажется, что-то хрустнуло в ноге, а потом и в спине. Хосока скручивает и откидывает в сторону через иномарку, которая врезалась в него. Он не ощущает ничего под собой и, всё же, оказывается в невесомости, и этот мучительный момент длится будто в замедленной съёмке. Перед глазами пролетает вся его сознательная и не очень жизнь, как на плёнке, которую с невероятной скоростью прокручивают, что парень не успевает зацепиться за что-нибудь. Его глушит сигнализация.       Пульсирует всё тело, от самого сердца до кончиков пальцев. Легкие сжались до максимума, не давая сделать жизненно необходимого вдоха, и глотка стала такой напряженной, что ни единого звука даже при столкновении мужчина выдасть не смог.       Так ужасно и слишком насыщенно выглядит со стороны: мотоцикл сминает с двух сторон, выбиваются лицевые стекла у обеих машин, а осколки разлетаются в разные стороны; разбиваются капоты, из которых выкатываются клубы дыма, а мотоциклист ударяется лопаткой о капот ещё одной машины, водитель которой не смог сообразить, что ему делать, которая практически переезжает его, и соприкасается головой с асфальтом, разбивая шлем, слетевший во время его недолгого полёта, где он мог просмотреть всю проекцию его жизни и попрощаться с нажитым.       Хосок чувствует, как его волосы намокают от крови. Руки Чона, которыми он в надежде обхватил голову при падении, своевольно раскидываются в стороны. Губы Хосока размыкаются, ладони разжимаются из кулаков, а глаза закатываются назад и закрываются. Грудная клетка трудно вздымается, а парень отчаянно пытается вдохнуть нужный ему кислород. Он ощущает брызги холодных капель на своём бледном лице, будто жизнь смеет издеваться над ним дальше. Почему нельзя было сразу забрать его на тот свет, почему нельзя было просто свернуть ему шею?       На дороге начинается паника, где-то вдали начинает реветь сирена скорой помощи и полиции, но Хосок едва слышит. Очень слабо чувствует, как под его затылком начинает образовываться лужа теплой густой крови, как его пытаются аккуратно поднять фельдшера, которые прибыли по чьему-то звонку, но это оказывается последним, что он ощущает. Боль в спине его выключает полностью.       Говорят, что при смерти человек то ли видит звёзды, то ли свет. Хосок же не видит ничего кроме тьмы, которая сводит его с ума. Ничего.