Проклятое дитя

Мэй улыбнулась, радуясь воспоминаниям, при каких обстоятельствах этот маленький, спящий на ее коленках комочек радости появился на свет. В скором времени обещается появиться второй и почему-то Мэй уверена, что это девочка. Все знаки указывают на это, а она вожделеет. Джебид мотается от границы к варварским деревням, а Мэй оставила на время это, выполняя обязанности Норджи. Ей уже не хотелось воевать – ее вполне устраивало то, что она имела, хотя порою хотелось выхватить меч и ринуться в атаку. Гален – варварская женщина, которая была приставлена Джебидом, чтобы та осаждала пыл Мэй, стала чуть погодя няней для Гука, а потом уже первой и единственной подругой Мэй. Она приятно улыбнулась, видя, что дневной сон мальчишки подошел к концу и он тер заспанные глазки маленькими ручками. Мэй не может нарадоваться своему маленькому мальчику. Джебид даже отшучивается, говоря, что их сыну приходится куда больше любви, нежели это положено, потому ребенок не вырастет таким же суровым воином, как и его отец и тут же обиженно добавляет, что из-за мальчишки любовью обделен глава семейства. Мэй смеется, приговаривая, что вот так вожди и генералы себя не ведут. Но сына она действительно любит до беспамятства. Один только взгляд на сладкого, большеглазого мальчишку заставляет невольно улыбаться. Пухлые щечки с красным румянцем на них манит прикоснуться, а пока в еще редких темных кудрях – утонуть. У Мэй сердце воспламеняется, видя, как он пока еще неуклюже бегает, словно марширует, а когда начинает лепетать что-то своим детским, непонятным языком, заставляет радостно плясать. Последнее время Джебид в разъездах и уже месяц не виделся с семьей, но в скором времени (возможно, даже сегодняшним вечером) прибудет домой, чтобы провести оставшийся до родов месяц вместе со своей супругой и сыном. Джебида Мэй тоже любит всем сердцем не меньше Гука. А когда отец развлекается с хохочущим во всю ребенком, искренне радуется, что Генерал Ким пожелал женить своего сына не на ней. Сейчас никого другого и не нужно вовсе. Сейчас она по-настоящему счастлива. – Ах ты ж маленький варвар, – смеется Мэй, наблюдая за тем, как проснувшийся окончательно Гук балуется. Ребенок хохочет, довольный маминым шутливым тоном и тихим смехом Гален, а следом выставляет пухлые пальчики словно когти и рычит (пытается) – маленький зверек. Подкрадывается ближе к матери и мигом крепко прижимается к ее большому животу. Отстраняется, целует в ткани и оглаживает маленькими ладошками, вскидывая головку и улыбаясь, показывая крохотные белые зубки. Мэй любовно оглаживает голову сына и ловит удивленный взгляд Гален. – Увидел, как Джебид однажды так делал и теперь повторяет, – объяснила она. Женщина напротив приятно улыбнулась. За прошедший год Мэй освоила язык. Делая ошибки в словах лишь изредка, а что касается обычаев и традиций – она словно всю жизнь обитала с варварами. Знает даже те тонкости, которые позабыл вождь. Гук вновь балуется, кричит и бегает по небольшому экипажу, но места ему вполне достаточно. А потом плюхается на пол на попу и устало вздыхает. Гален, ведя отстраненную беседу с Мэй о предстоящих делах, подхватывает его на руки, усаживая на колени, но ребенок кряхтит, сползает с них, но женские руки его все еще не отпускают. Он начинает злиться, возмущенно пищит, как маленький птенчик звонкое «Ви-Ви». – Гук-и, зайчонок, ты чего? – не понимает Мэй, обрывая разговор. Гален отпускает вырывающего мальчишку и тот вцепляется в материнскую ногу, крепче хватается за ткань плотной юбки и старается вскарабкаться по ней. Мэй подхватывает сына, а он, оказавшись у мамы на коленках, прижимается всем тельцем к округлому животу и обнимает его, уложив голову на него же. – Моя Ви-Ви, – тянет он и довольно улыбается, прикрывая глаза. Гален вновь посмеивается. – Так он хотел сидеть рядом с сестрой, – констатирует она и вновь посмеивается. Мэй не отказывает себе в удовольствии зарыться отекшими пальцами в мягкие волосы мальчишки. – Но почему Ви-Ви? Разве Джебид уже дал имя ребенку? Мэй качает головой, продолжая наблюдать за сыном с теплой улыбкой. – Это Гук ее так назвал, – объясняет она. – Джебид подумывает, что это неплохое имя. Гук просто услышал слово «вигро» из уст отца, что в переводе с варварского «ребенок». Ему еще сложно запоминать и произносить слова целиком, но слово, по всей видимости, понравилось, а появившаяся милая привычка повторять первые слоги сотворила из этого слова «Ви-Ви». Необязательно ведь вкладывать какой-то смысл в имя. Экипаж остановился, заставляя девушек синхронно взглянуть в сторону дверей. Гален выбралась наружу, чтобы узнать причину. Дерево перекрыло дорогу. Казалось бы, ну и что в этом такого? Но слишком странно. От легкости и беззаботности не осталось и следа. – Оставайся здесь, Норджа, – кивнул Гозо, пропуская внутрь экипажа Гален. Мэй согласно кивнула, придерживая рвущегося на улицу Гука за шиворот теплых одежд, а другой рукой шаря по мягкому сиденью, пальцами нащупывая твердые ножны. Гален подхватила ребенка на руки и, невзирая на его капризы и обещающуюся истерику, притаилась, завлекая и отвлекая его красивой рукоятью своего кинжала, оказавшегося в руке. Гук с горящими глазами вцепился в нее, очерчивая пальчиками причудливые узоры. Мэй медленно, но с характерным звуком вытянула джебидовский (свой) меч и второй рукой накрыла живот. Секунда, две, три напряженной тишины. На улице слышится хруст снега и тяжелое конское дыхание. Четыре, пять, шесть – может, они ошиблись? Нет. – Между деревьями! – воскликнул варвар. Зазвенела сталь и заскрипела тетива. За пределами экипажа разворачивается целая битва, пугающая маленького Гука и вынуждающая его, хныча, уткнуться носом в шею Гален. Все происходит быстро, ровно так же, как и на поле боя. Гозо распахивает двери и говорит, что женщинам нужно бежать, что разбойников слишком много, а в экипаже не безопасно. Пока другие варвары отвлекают, не позволяя и близко подступить к Нордже и ее сыну, Мэй с Гален бегут куда-то вперед, по заснеженному покрывалу в лес, где можно было бы спрятаться. Она не выпускает из руки меч, второй придерживает живот. Была бы третья рука, она бы крепко держала сына, но эту роль выполняет подруга. Гук плачет куда сильнее, боится, а Мэй не страшно. Она уверена в том, что все будет хорошо и не с ней, и не с ее детьми ничего не случится, но сердце все равно разрывается в клочья и стучит максимально быстро, бьется о ребра и изгоняет из легких воздух, заставляя задыхаться. Слышать плачь своего малыша невыносимо. Гален старается успокоить его, гладит по спинке, но тот не успокаивается, еще сильнее завывая и уже выкручиваясь, стараясь слезть с чужих рук и оказаться в маминых. Терпение Мэй заканчивается очень скоро и, не выдержав, она все же забирает сына, обменивая его на меч. Ноги проваливаются под снег и чем глубже и дальше они уходят в чащу от дороги, тем выше слой белого покрывала и тем труднее идти. Гален идет впереди, протаптывая дорогу, но Мэй все равно тяжело. Она устала. Живот тоже неспокоен. Мэй все время оборачивается, проверяя тыл и крепко прижимая притихшего Гука к себе, чувствуя, как быстро стучит его маленькое сердечко. Лес эхом разносит звуки битвы. Она словно преследует их, также продвигается вглубь леса, эхом разносясь по округе. Мэй спотыкается о спрятанную в снеге ветку и падает, утопая в мягком покрывале. Снег щиплет оголенные участки кожи, из-за чего Гук вновь начинает плакать. Мэй готова расплакаться вместе с ним, потому что большой сугроб хоть и смягчил падение, но не уберег от боли, которая разрядами густо опоясала живот и спину. Невыносимо больно. Мэй хочется обнять своего малыша и успокоить, но она не может. Заваливается на бок, стискивает зубы, что есть мочи, а затем и вовсе переворачивается на спину. Холод снега пробирается сквозь одежду, охлаждая разгоряченную кожу и усмиряют боль. Гален испугалась не меньше. Упала на колени перед Гуком, отряхивает и успокаивает его, и обращается к Мэй, прося рассказать ее, что не так, где и как болит. С минуту она лежит на спине подогнув ноги и крепко жмурит глаза, пуская молчаливые слезы, а после набирается мужества и не без помощи Гален встает на ноги. Нужно где-то спрятаться и дождаться подмоги, которая обязательно прибудет. Вперед идут медленно, так как быстрее идти беременной больно, но ситуация ухудшается, когда Мэй с ужасом понимает, что у нее отошли воды. Наверное, все из-за падения. История вновь повторяется, как и с Гуком. Из-за сложившихся обстоятельств дитя намеревается появиться на свет раньше, чем брат в свое время, но не менее быстро, что может плохо сказаться на самой роженице. Гален это прекрасно понимает, а еще и то, что она без понятия, сколько у нее времени перед тем, как она должна будет принять дитя в этот свет. Они идут до тех пор, пока у Мэй хватает сил. Гук и не перестает хныкать – его не могут успокоить. Его пухлое личико покраснело из-за постоянного кашля, он задыхается, но все равно упрямо продолжает реветь и бить Гален за то, что та противоречит детским интересам. Мэй все просит его успокоиться, но все тщетно. Лишь тогда, когда его оставляют рядом с могучим деревом, где снега не так много и на какое-то время перестают обращать внимание он замирает в оцепенении. Роды протекают слишком быстро, и Гален клянет себя за то, что не проверила раньше – положение ребенка неправильное и он повернут бочком. Мэй рычит, заставляя ее сделать то, что нужно. Рык переходит в крик, когда чужая рука, проникая в тело, насильно старается повернуть дитя. Гук бросается к матери и снова плачет. Мэй совсем не помнит рождение второго ребенка, помнит лишь то, что было невыносимо больно, как хотелось провалиться в темноту, но Гален ощутимо била ее по щекам, заставляя держаться. – Она не плачет, – на последнем издыхании шепчет Мэй и тянет руку к подруге, что глядит неоднозначно на новорожденного, а затем поднимает испуганный взгляд на его мать и кутает его в накидку, даже не показывая. – Она не плачет, – повторяет Мэй, продолжая бороться с мраком. – Почему она не плачет? Дитя молчит, не издает ни звука. Даже Гук не плачет, жалобно всхлипывая и держась за ткань одежды на материнском плече. Мэй не верит. Не хочет верить. Ее ребенок не мог родится мертвым. Еще сегодня утром он лениво пинал ее, так почему? Почему дитя молчит? – Мэй, – сухо зовет Гален, крепче прижимая маленький сверток к груди, – Мэй, послушай… Но слушать совсем не хочется. Все не правда. Этого не может быть. Гален оборачивается, понимая, что кто-то идет по их следу. – Нужно идти, Мэй, вставай, – просит она, подхватив подругу под руку, по-прежнему прижимая молчащий сверток к груди. Мэй одергивает руку и тянется к мечу, покоящемуся рядом. Не говорит ничего. Все еще борется с мраком, все еще упрямится. Не пойдет. Настаивать на чем-то своем нет времени. Джебид разорвет Гален после за то, что оставила Мэй, за то, что не попыталась спасти. Но она должна спасти Гука. Хотя бы его. Мэй на сына не смотрит, прощаться не хочет, чтобы не накликать беду и дать себе шанс на жизнь. А он снова плачет, оказываясь на руках далеко не у матери и просится обратно. Колошматит Гален настолько сильно, насколько это возможно, а той хоть бы что. За спиной слышится его отчаянный плач, а где-то впереди голоса разбойников. Мэй даже на ногах держится с трудом, но все равно собралась выиграть время. Она с трудом переставляет ноги, делает несколько шагов вперед, опираясь на меч и падает, не сумев удержаться. Однако все равно упрямо встает, срывается, зарываясь в снег, и вновь встает. В скором времени ее встречают те самые разбойники, напавшие на них. Кто-то ранен, а кто-то невредим. Их не так уж и много – пять человек – наверное, удалось отбиться от варваров и пуститься в погоню. Они смеются, глядя на жалкие потуги девушки вскинуть тяжелый меч, которым некогда она легко размахивала. Играют с ней, толкают, выбивая почву из-под ног, а затем снова смеются словно бешеные шакалы, глядя на то, как Мэй раз за разом старается встать. – Шлюха! – с насмешкой бросает один из них. – Легла под этого грязного варвара, так еще и выродков ему рожаешь? Мэй злится. Замахивается, но получает удар в живот, который все еще болит и валится на землю, сгибаясь и тихо скуля, уткнувшись лицом в холодный снег. Ее снова кто-то бьет, нарочно целясь в живот думая, вероятно, что там все еще прячется дитя. Совсем рядом эхом проносится конское ржание, которое Мэй безошибочно припишет лишь одному коню. Он темнее ночи, мощный и крепкий, ровно такой же, как и его хозяин. Джебиду было невмоготу, потому он закончил дела намного раньше и хотел встретить супругу с сыном в дороге, преподнеся им такой сюрприз, но все, на что он наткнулся, так это мертвые тела и несколько раненных варваров. Гозо, взобравшийся на коня с большим трудом, игнорируя раны и боль, заметив вождя скупо сказал, что на них напали и что Норджа и Гук бежали в лес вместе с Гален. Они и еще пара варваров сопровождающих Джебида направились по следу. Вождем овладела звериная ярость, высвобождая чистейший хаос. Он даже оружие в крови разбойников пачкать не стал, увидев то, что они вытворяли с его женщиной. Одному ловким движением и без какого-либо промедления свернул шею, а другому впился пальцами в глаза, крепко хватаясь за его черепушку и за нижнюю челюсть, разрывая рот мужчине за то, что говорил гадости. С остальными разобрались спутники, так как Джебиду было не до этого. Все, что он видел перед собой, так это Мэй. Откуда-то, словно саранча, появились еще разбойники, среди которых были люди со скрытыми лицами под черной тканью. – Джебид, наши дети, – взмолилась она, цепляясь за рукава военного наряда. – Спаси их, прошу тебя, Джебид. Джебид разрывался. Он не мог оставить Мэй одну вот в таком состоянии здесь, но и не направиться следом за Гален не мог. Выбор слишком тяжелый, он не мог разорваться, а жаль. – Гич, Мэдро, – рыкнул Джебид двум сражающимся варварам и качнул головой в сторону, в немом жесте приказывая им следовать дальше, а сам все еще упрямо старающуюся держаться в сознании Мэй, повторяющую что-то про детей и то, что с ней все в порядке, на руки. – Гозо, – окликнул он мужчину, который метнув топор в приближающегося к нему разбойнику, раскалывая голову на две части, и развернул коня, принимая от вождя одно из его самых дорогих сокровищ. – Если к ней хоть пальцем кто-то прикоснётся, – рычит он диким зверем, скалится, но Гозо понимает, кротко кивая и тут же бьет животное в бок, срываясь с места. Джебид не сразу седлает коня и скачет в том направлении, в котором послал двоих своих людей. Он кромсает, режа каждого, кто попадется на пути, и лишь когда последний противник падает замертво от его оружия, взбирается на коня и мчит скорее за частичкой своей души. Серый мир поглощал мрак с каждой секундой и к тому времени, как Джебид отыскал Гален, окончательно окутал землю в темноту, но мягкий и пушистый снег, который только сейчас прекратил падать заботливо освещал ему путь. Гален была мертва, а ее тело безжалостно раздирали волки. Джебид отогнал их и сильнее стиснул зубы и кулаки. Гален убили. Прострелили стрелой шею, которая до сих пор торчала в ней. На всю округу раздался детский плач и Джебид срывается с места, становясь быстрее ветра. В считанные минуты он достигает его источника и вновь окунается в первобытную ярость, смешиваясь с хаосом. Гич лежит на окровавленной земле с дырой в груди, а Мэдро, восседая на коне угрожающе вскинул меч, направляя его на неизвестного всадника. Варвар скалится, а всадник ухмыляется, выставляя руку в сторону, держа в ней, словно нашкодившего котенка за шкирку, Гука. Ребенок задыхается, из-за давления одежды на горло, плачет, дрыгает ручками и ножками, шкрябает пальчиками одежду. Поперек тела, его перехватывает другой всадник, крепко прижимая к себе. Даже в темноте Гук безошибочно сумел разглядеть отца, который налетел на всадника с четкой целью: убить всех и спасти одного. Казалось, он заплакал еще сильнее, стал звать его, вырываться и также отчаянно сражаться, пытаясь выбраться. В другой ситуации Джебид довольно рассмеялся, улыбнувшись с гордостью, и сказал бы, что его сын – настоящий воин, но не сейчас. Всадников не остается, а Гук вздрагивает и замолкает, когда брызнувшая из обезглавленного тела кровь попадает на него. Конь встает на дыбы, потеряв контроль, а мертвое тело падает с него вместе с ребенком. Лишь тогда, когда обеспокоенный отец берет его на руки и крепко прижимает к своей груди, мальчишка вновь начинает плакать. Младенца не было, как и намека на то, что он вообще рождался. Мэдро ничего о нем не знает, а Гич тихо хрипит в самое ухо Джебида четыре слова, заставляющие сердце болезненно забиться чаще. Тельце новорожденного так и не нашли. Прошло несколько недель, прежде чем Мэй смогла осознать случившееся в полной мере. Ей было больно и плохо, но Джебид был рядом и успокаивал, говорил, что все пройдет. Гук, будучи открытым и бесстрашным ребенком, стал боялся всех кроме родителей и даже в первое время Муна, с которым до случившегося с удовольствием проводил время. Джебид еще тогда заподозрил Королеву, но найти прямых доказательств ее вины не удалось. Улики привели к столичному судье, чьи сыновья были наказаны Джебидом за то, что изнасиловали омегу-сослуживца. Им, военным, законы Столицы не писаны, потому и порядки у них другие. Они не умерли, но один будет хромать до конца жизни, а другой отделался кривыми пальцами. Но позор, который омрачил честь семьи, не смыть ничем. Столичный судья решил отомстить, заключив сделку с разбойниками – Император не простил. Всю его семью казнили на площади. Эта история оказалась незаконченной. За всеми действиями судьи действительно стояла Королева. Она с мастерством кукловода надоумила его на это преступление, посчитав, что сможет лишить Джебида семьи, а там и его самого, убивающегося в горе, ведь он начал совать нос не в свои дела и открыто подозревать ее в чем-то. Эти подробности всплыли через семь лет, когда семья вождя вновь была счастлива. Мэй практически позабыла события прошедших лет. Гуку уже восемь, и он во всю разъезжает с отцом и дядей по охотам, напрашиваясь в военные походы. А Мэй смиренно дожидается их дома. Сама бы с удовольствием разделила с мужчинами радости охоты, но не может. Ей не позволяют Кхали и Дито – трехгодовалые карапузы. Мэй отказывалась рожать еще детей, боясь, что их настигнет та же участь, что и малышку Ви-Ви. А потом, когда страх спал на его место пришло невероятное желание, которое Джебид всецело поддержал. Однако оно меркла год за годом – у Мэй не получалось понести дитя. Разные хэварэ проводили обряды, но ничего. Мысли вновь возвращались в прошлое, напоминая об ужасном дне и о его последствиях. Три долгих года безуспешных попыток, а потом свершилось самое настоящее чудо. Новая беременность прошла без осложнений, роды тоже и родившиеся на свет двойняшки (мальчик и девочка) оказались крепкими и здоровыми. В день, ставшей последней каплей, Джебид был во дворце, празднуя с Императором и военачальниками очередную победу на границах, которую принесли воины даже без правителя и Генерала. Мэй, искупав двойняшек, укладывала их спать, а Гук, договорившийся со своими друзьями пойти смотреть на звездопад под покровом ночи выбрался из дома, накидав на постель подушек и прикрыв их одеялом. Мама ни за что не отпустила бы его так поздно, а если узнает, что он сбежал – прибьет на месте. Но Гук быстренько – туда и обратно. В доме было тихо. Кхали и Дито практически уснули, слушая певчие сказки матери и ее тихий, убаюкивающий голос. Наверное, за годы, проведенные вдали от битв, чувства Мэй поутихли, и она слишком поздно поняла, что в комнате не одна. Сквозняк потревожил пламя одиноко горевшей свечи. Молодая женщина успела лишь обернуться, как получила удар по голове и отправилась во мрак. Очнулась она глубокой ночью, когда вернулся охмелевший Джебид и, не найдя супругу в их спальне, решил заглянуть к детям. У Мэй трещит голова и не сразу удается восстановить события, но поняв, что произошло, родители затаили дыхание, перестав дышать. Двойняшек не было нигде, как и Гука. В его покоях бардак, словно кто-то что-то искал. Джебид разбудил всех варваров, живших неподалеку. Поиски начались быстро. Наверное, так же быстро отыскали и Гука, который не остановился на звездопаде и вместе с друзьями тайком пробрался к озеру, которое летними ночами остается теплым. Еще не зная всего, мальчишка решил, что весь переполох из-за него и совсем не понял сурового взгляда отца, обрушившегося на него и разъяренного крика матери. Она несколько раз ударила его тяжелой рукой по заднице, расплакавшись и крепко обняв, что затрещали кости. Это было впервые, когда она ударила его. Было больно. Гука спровадили подальше из Столицы в следующую секунду, усадив того на коня с крепким варварским воином и менее чем через час его принимали в варварской деревне, которую он часто навещал вместе с родителями. Кхали и Дито нашли лишь тогда, когда взошло солнце. Кхали обнаружили под мостом в своей белой тонкой сорочке. Она лежала лицом в воду, привязанная за шею острой нитью (такой, которой любила пользоваться Мэй) к камню. Дито – в лесу на другом конце Столицы подвешенный на точно такой же нити на высоком дереве. Мэй действительно чуть не сошла с ума. Истерила и кричала, избивала Джебида и даже обвиняла в том, что его не было рядом, в том, что он не смог защитить их детей. А вождь стоял хмурой тучей, терпел все, сильнее стискивая кулаки, а после крепко обнял, когда супруга заплакала. Мун стоял такой же мрачной тучей, чувствуя, как внутри все обледенело. Кто посмел? Но тщательное расследование не привело ни к чему. Джебид вновь позабыл, что такое радость, как и Мэй. Они не разговаривали друг с другом несколько недель, выпадая из мира, а потом все же решили завести разговор, но на эмоциях поругались, чему стал свидетелем Гук, лишь сейчас узнав всю правду и почему его брата с сестрой нет сейчас с ними. Отца не было рядом, чтобы защитить, но хуже всего, что и Гука не было рядом, чтобы защитить вместо отца. Это объяснило его взгляд тогда, и лишь сильнее укрепилось в разуме, когда он отослал их с матерью на другой конец Империи с глаз долой. Но ведь Гук не знал, что после той ссоры, ночью, родители проговорили до рассвета. Плакали оба, не сдерживаясь и не стыдясь чувств. Джебид рассказал о проделках Королевы и бесконечно извинялся, прося прощение у своей супруги за то, что из-за своей беспечности позволил ей сотворить такое. Мэй на него совсем не злилась, даже за то, что супруга не было рядом в тот день. Он не в чем не виноват, но Джебид уже винил себя и думал, что если в глазах возлюбленной и не потерял уважение, то у сына уж точно. Он так гордился, рассказывая всем, что человека сильнее и умелее его отца нет во всей Империи, а семью уберечь не смог. Они приняли решение пустить слух о том, что расстаются, чтобы отвлечь беду от Мэй. Что касается Гука, так его якобы тело тоже нашли в лесу – практически съеденного волками, ведь что стоит родителю распознать свое дитя? Джебид жалеет лишь о том, что не отправил Мэй вместе с Намджуном и его семьей еще тогда. Она ведь не знала, что он выжил, даже оплакивала его смерть, потому побледнела, увидев его, пришедшего сопроводить в Логово с еще несколькими «мертвецами», оставаясь никем не замеченным. Проходили годы, Гук рос с мыслью, что он для отца обуза, а Мэй слишком долго боролась со своей болью и тоской по мужу. Они с сыном отдалялись, а злость, копившаяся в его теле, нашла свою цель, выливаясь на мать и закрываясь в себе. Намджун поддерживал ее как мог, а Окла отвлекала от всего. Наверное, если бы не их доброта Мэй не смогла бы взять себя в руки, но и она же породила мерзкие слухи об измене Намджуна. Окла словно была глуха, заверяя Мэй, что все в порядке, а ей было не по себе. Кричать и злиться ни в коем случае нельзя – решат, что все это правда и еще больше раздуют шумиху, вот они и притворяются глухими вот уже который год. Но ужасно даже не то, что говорят люди, а то, что Гук верит в них. Он закусывает щеку изнутри и хмурится. Совсем не хотел подглядывать, но дверь оказалась приоткрытой и взгляд сам зацепился за родителей. Отец уже не спал, лежа на спине и умиротворенно рассматривал потолок. Его пальцы беспорядочно и невесомо водили по нежной коже Мэй. Она спала, удобно расположившись на его плече и уложив руку на крепкую грудь. Гук никогда не видел маму такой спокойно и счастливой, как в последние дни. Да и ему на душе куда спокойнее, но кулаки крепче стискиваются, вспоминая все те слухи, которые периодически вспыхивают в деревне. Гук не знал правды, не ловил мать с поличным, но сейчас ему кажется, что это все ложь. Беззвучно он выскальзывает из дома и вдыхает свежий морозный воздух, немного ёжась. Хотелось бы ему так, как раньше, нарушить сон родителей, запрыгнув к ним в кровать и смущать вопросом, почему они раздеты и довольствоваться хитрой фразой отца, что ночью было слишком жарко. Гук улыбается слишком счастливо, только сейчас поняв, почему мать тогда недовольно бурчала и легонько толкала отца в плечо. – Гук-и! – тянет Чимин, приветливо махая рукой. – Ты чего такой счастливый? Случилось чего? – он собирает руки за спиной и наклоняется немного вперед. Гук привычно подкатывает глаза и хмурится, недовольно растягивая губы. Спускается со ступеней, приближаясь к мило улыбающемуся омеге и глядит на него сверху вниз. – Какой-то ты слишком бодрый для сегодняшнего утра, – хмыкает он, но Чимин еще сильнее расплывается в улыбке, слегка покачиваясь корпусом. – А вот ты, похоже, не спал, – насмешливо тянет он. – В чем дело, Гук-и? Не дают? Гук подкатывает глаза и просто проходит мимо, собирая руки за спиной. Чимин смеется колокольчиком и хватает под руку, шагая рядом. Мэносу тяжело вздыхает, позволяя только в эту секунду идти с ним так, а затем грубо выдергивает свою руку. Омега смеется еще сильнее, заливисто. День обещается быть долгим…