Проклятое дитя

Чимин выронил из рук нож, которым чистил картошку к предстоящему обеду и болезненно шикнул – порезался. Мама испугалась, вскинув голову. – Чимин-а, – мягко вздохнула она, поднимаясь с места и отирая руки о фартук, – ну ты чего? Она обняла всхлипнувшего сына, прижимая его к груди, а затем звучно поцеловала в макушку, отстраняясь. Чимин и так был как оголенный нерв, так что порез стал последней каплей, заставивший его расплакаться подобно маленькому ребенку и вцепиться в маму отчаянно всхлипывая. Омега мужественно держался на похоронах, глядя на то, как пламя погребального костра съедает бездыханное тело, но спустя несколько часов разрушительные мысли и скорбь все же прогрызли оборону, наваливаясь на ранимую душу парня. – Ну же, маленький, прекращай, – шептала мама, пальцами отирая щеки. – Но мне так… так грустно, – всхлипывая, взвыл Чимин. Мама мягко улыбнулась, обнимая. Чимин плачет и не может остановиться. Логово покинула еще одна светлая душа. Она отправилась в лучший мир, оставив после себя ощутимый след и никем не будет забыта, но омеге горестно и эта горесть оседает на корне языка и тянется чем-то вязким и противным вниз по горлу. Теряясь в эмоциях, он не сразу замечает посторонних в небольшой постройке-кухне, примыкающей с одной стороны к скале. Внимания они удосуживаются, когда один из них (ребенок) маленькой ладошкой гладит его по ноге. – Не плакай, – тянет мальчонка и гладит нежно и аккуратно. И его невинное «не плакай» разом убивает всякую грусть. Чимин быстро отирает щеки основаниями ладоней и опускается на колени. Ребенок обнимает его и продолжает гладить по волосам на затылке. – Ты же уже бошой, – мило растягивает он, – взлослый. – Он просто плакса, – влезает в утешения второй пришедший. – А плаксы плачут даже когда взрослые. Чимин цыкает, недовольно сверкнув глазами, а мальчонка тянет удивленное «Да?» и получает положительный ответ от посмеивающейся Оклы. – Ты плакса? – удивленно вскидывая бровки, переспрашивает малыш. – Нет, Юнги-я, просто твоему папочке нравится меня обижать. А разве можно так делать? – мальчик мигом отвечает тягучим «нет». – Тогда, поругай папочку, чтобы он больше так не делал. Мальчик кивает, поворачивается к папе и выставляет маленький пухлый пальчик вверх, качая им, а потом выдает: – Ты наказан, папа! – Наказан? – с наигранным удивлением переспрашивает отец ребенка. – Да! – уверенно заявляет мальчик. – Никакой хумы, понял? Будешь кашу кушать! Чимин смеется, хваля мальчонку, обнимая и целуя его в пухлую щеку. Окла возвращается к работе с теплой улыбкой. – Понял, Тэхён-а? – злорадно тянет Чимин, шмыгнув носом и быстро отерев его рукавом. – Никакой хурмы, только невкусная каша. Тэхён цыкает, подкатывая глаза, но улыбки сдержать не может. Уже прошло чуть больше трех лет. Лето совсем недавно вступило в полноправные права. Да и все ощущения и мысли, с момента родов практически выветрились из его памяти, заменяясь новыми, приятными воспоминаниями, но не из памяти Чимина. Тэхён ведь умер тогда. Он уверен, что не слышал его дыхания, не слышал, как билось сердце. Ему неизвестно, что сделали Тиль и Гук по итогу. Щеку обожгла пощечина, заставившая невольно вскрикнуть, что привело в себя и Намджуна. Чимин забрал дитя, унося его к себе домой, Намджун увел туда же и Мэй. Хэварэ и Мэносу почтили их своим присутствием только на рассвете, обрадовав тем, что Тэхён жив, пока еще. Все это время младенец плакал, беспокойно дергая ножками и отказываясь успокаиваться. Чимин не мог его убаюкать, он отказывался сосать приготовленное ему молоко с необходимым снадобьем и даже взрослые не могли с ним ничего сделать, потому к тому моменту, как он попал в руки Тиль, и без того слабый голосок стал еще слабее, охрипшим и жалобным. Весь следующий день Тиль возилась с ним у себя в доме. Колдовала вместе с духами, а потом срочно собрала Совет, сообщив, что наследник не здоров, но какая хворь не дает ему покоя, она не знает. Большая вероятность того, что он не продержится долго. Более того, сделать пока они могут ровным счетом ничего. Необходимо время. Новости скверные, а там и ужасные. О Тэхёне никто и слова не сказал. Это уже неважно. Чимин проводил с ним не просто все свое свободное время, он проводил с ним все время и даже спал около постели друга, ухаживая за ним и без устали прося очнуться, напоминая о том, что теперь он свободен и может уйти, но Тэхён никак не реагировал. Лежал бледным пятном на постели, дышал тихо и слабо и совсем не шевелился. Чимину казалось, что он умирает, медленно лавирует над пропастью и опускается на дно. И он был прав. Тэхён действительно умирал, как и младенец, который уже перестал сосать, отказываясь от еды. Плакал единичным кряхтением и все чаще спал. Никто не говорил ничего, выжидая и надеясь на чудо. В таком состоянии прошло две недели. Чимин и сам ослаб, питаясь через раз, сам побледнел, а под глазами залегли глубокие тени. Намджун не мог вразумить его, а Гук, пришедший по просьбе мужчины не добился результатов попытавшись силой вывести его из дома и привести в чувства, лишь получил по щеке и царапину на руке. Тогда-то мэносу и рыкнул, сказав про то, что ему совсем не претит возится с капризной омегой, когда он изо дня в день наблюдает за тем, как Империя медленно теряет наследника и будущее, за которое его отец поставил все. Чимин и не знал, что с малышом. Даже не интересовался о нем, словно забыв, что тот когда-то жил в Тэхёне и Чимин, как никто другой, хотел повстречаться с ним. Так ребенок тоже умирал? Гук позволил ему взглянуть на дитя. Оно спало в маленькой колыбели среди шкур в доме шаманки. Всюду пахло благовонием, висели обереги и травы. Чимин никогда не видел ничего подобного и в груди что-то болезненно сжалось. Он на негнущихся ногах подошёл к колыбели и ближе взглянул на ребенка. Такой же бледный как Тэхён, только дышит часто и громко, из-за чего маленькая грудка ходит ходуном. Наверное, следующей мысли не возникло бы, если бы малыш не вздрогнул и не открыл глазки, взглянув на Чимина. Что он там понимает, когда провел на земле совсем немного, но омегу испугали эти черные пуговки. В них пусто. Жизни нет. В них ничего нет. Он не смотрит на потревожившего беспокойный сон взрослого, он смотрит сквозь него. – Гук, пожалуйста, – едва ли не плача, с трудом сдерживая слезы в глазах, взмолился Чимин шепотом, готовый упасть перед ним на колени. – Они оба умирают, давай… давай позволим им встретиться? Гук противился недолго, все же сдался под напором омеги. Чимин аккуратно взял дитя и вернулся с ним к Тэхёну. Многое хотел сказать, но почему-то молчал. Он уложил ребенка рядом со своим отцом на кровать и подмял губы. Гук уже порывался забрать младенца, сразу же, но Чимин настоял на времени, говорил, что они общаются. Мэносу крепче стиснул зубы и уселся в кресло-качалку, одиноко стоящее в углу. В безмолвной тишине прошло несколько минут, пока Чимин не решил, что Тэхён, вероятнее, хотел бы подержать своего ребенка, потому аккуратно переложил малыша на омежью грудь, сев на край постели, аккуратно придерживая его, чтобы не свалился. Кто там следил за временем? Прошло достаточно много, чтобы в деревне поднялась паника и начались поиски наследника, так что Гук твердо заявил, что общение ребенка с отцом закончено и, не обращая внимания на тихие возражения Чимина, поднял ребенка на руки, а тот, на удивление, разорался, раздирая малюсенькую глотку, вновь беспокойно задергав ручками и ножками, что мэносу подумал, что как-то повредил его хрупкое тельце, своими грубыми руками. Чимин тоже так подумал, перенимая младенца с невероятной осторожностью. А потом кто-то словно специально надоумил его вновь уложить его рядом с Тэхёном и дитя успокоилось. Плакать стало не так отчаянно и ловить губами складку одеяла. Гук и Чимин переглянулись. Тиль сказала что-то про незримую связь ребенка и родителя, а потом о тонком и едва уловимом природном запахе Тэхёна, который пусть и не так резко ощущали взрослые, но для ребенка он оказался лучшим благовонием. Это удивительно, но малыш ожил, находясь в непосредственной близости с папой. А его родитель? После этого инцидента Тэхён очнулся на третий день, вздрогнув и распахнув глаза, когда Чимин расхаживал по комнате, тихо напевая какую-то мелодию и кормя ребенка. Он вздохнул тяжело, обратно прикрывая свинцовые веки, но и этого хватило, чтобы омега обратил на него внимание. Сейчас, вспоминая это, Чимин с улыбкой говорит, что это они излечили друг друга и спасли. У Тэхёна на этот счет свое мнение: если умрет наследник, он заберет с собой омегу, если умрет омега, он за собой наследника. Это было проклятье, сковавшее их жизни воедино, но кто же знал, что оно свяжет их не только на время беременности, но и после. Сейчас эта простая истина превратилась в тихое «если умрешь ты, умру и я», повторяемое каждый раз перед тем, как поцеловать уснувшего сына. Сын. У Тэхёна сын. Его маленькая частичка. Его лучик света и надежды. Его Юнги. Все планы канули в лету, стоило Тэхёну взять малыша на руки. Наверное, не стоило поддаваться Чимину и настаивать на своем. Когда Тэхён более-менее окреп и в его голове приятным теплом растекалась мысль об уходе, Чимин стал тыкать ему в руки младенца, настаивая подержать его на руках, покачать, покормить. Тэхён не хотел прикасаться к этому маленькому существу, не хотел смотреть на него. Он его боялся и ненавидел – проклятое дитя чуть не убило его. И не один раз. Две недели после пробуждения он воротил носом, а потом сдался с условием, что потом Чимин от него отстанет. И он отстал, добившись своего. Малыш прокряхтел, и открыл беззубый ротик, навсегда пленя своими темными глазами-пуговками. И словно не было никогда ни страха, ни ненависти. Тэхён глядел на него, не моргая, а потом крепче прижал к груди и расплакался, прекрасно понимая, что теперь не уйдет, что это его ребенок, его малыш, его все. Чимин молча наблюдал, кусая пухлые губы и запрещая себе плакать. – Как ты его назовешь? – невзначай спросил он. – Разве Император не нарек его именем? – обуздав чувства, поинтересовался Тэхён. – Император назвал его Соджон, варвары называют Джа, но как назовешь его ты? Тэхён задышал чаще, чувствуя волнение и осознавая то, на что намекает Чимин. Это не ребенок варваров, которые обозвали малыша «выжившим» (Джа), не ребенок Императора, пусть с этим многие поспорят. В первую очередь этот малыш Тэхёна, потому он чувствовал некоторое волнение. Какое имя ему дать? А потом понял, что уже назвал его давным-давно. – Юнги, – уверенно заявил Тэхён, Чимин улыбнулся, не став спрашивать значения, которое наверняка имелось. «Юндоро гиджо» – первое словосочетание, которое выучил Тэхён на варварском наречии, на имперский переводится как «проклятое дитя» – Юнги.

***

Жизни в Драконьем Логове Тэхёну нравилась. Здесь тихо и спокойно – самое то, чтобы растить ребенка. Его не к чему не обязывают, не на чем не настаивают – рук всегда хватало. Но повадки слуги никуда не делись. Поняв, как правильно и эффективно заботиться о ребенке, Тэхён обнаружил у себя значительные пробелы во времени, которые нужно было на что-то тратить. Он начал с малого – уборка в доме-комнате, затем на пороге, после во дворе, позже примкнул на кухню к женщинам, помогая готовить что-то и так по нарастающей. Сейчас, когда Юнги немного подрос, Тэхён осваивает навыки земледелия. – Па-а, – тянет мальчишка, нетерпеливо топая ножками и тыкая пальчиком на грядки, – смоли какие боши-ие! – и поднимает ручки к небу, задорно рассмеявшись. Тэхён улыбается широко, поправляя соломенную шляпу и глядит на сына с обожанием и любовью. – А посмотри сюда, – указывает Тэхён на белый цветочек среди зеленой завязи. Юнги присаживается на корточки рядом с папой и прижимает ручки к груди. – Видишь, сейчас здесь цветочек, но через три недельки появится горошек. – мальчик переспрашивает удивленным «Да?», а Тэхён кивает, улыбаясь тепло и широко. – Юнги будет кушать горошек? Кто сомневался, что ответ окажется положительным? Тэхёну нравится возиться в земле – это успокаивает. Юнги хватает ненадолго, по большей части он бегает вокруг Тэхёна за бабочками или жучками, или пристает к Чимину, оставляя папу на какое-то время одного. Сейчас Юнги, подражая папе, дергает травинки, освобождая горошек, который они вместе садили, от зарослей. Немного пощипав травку, они вернулись во двор, где Юнги, предварительно спросив разрешения, побежал к другим деткам. Тэхён улыбнулся. Кажется, с появлением сына улыбка не сходит с его лица. У Юнги достаточно много друзей, среди которых младшие дети Намджуна и Мэй. Род мужчины теперь не под угрозой, так как Окла подарила ему сына – Джунки, а вот у Мэй девочка, которую Джебид назвал Ярин. Гук был шокирован, узнав, что мать ждет дитя, но поумерил свой пыл и ненависть в ее сторону, сделавшись на время ее беременности самым лучшим сыном. В голове кружили вопросы, чей же все же этот ребенок, но спрашивать у женщины он не стал, а сейчас и не сомневается, что Ярин варвар. Такая же дикая, как и они. А внешне похожа на старшего брата, который, к слову, любые поползновения в сторону сестренки (касательно ее отца) пресекает на корню, одним только взглядом говоря, что растерзает в клочья. Он-то и сидел на мягкой траве, позволив себе бездельничать и приглядывать за Ярин и Джунки и еще парочкой деток, которые липнут к мэносу словно к местному герою, а он и рад. Как можно не любить детей или таить на них злобу? – Дядя Гук! – налетает на него Юнги и сразу же вцепляется в шею, будучи подхваченным крепкими руками. – Где ты был? – неторопливо спрашивает мэносу, четко проговаривая каждое слово. – Папе помогал? Юнги кивает быстро и улыбается шире. – Мы доставали тлавку из земли, – коряво и немного неправильно, но все же говорит мальчишка. – Папа показал мне цветочек из котолого челез тли недели появится голошек! – громко восклицает он, а Гук смеется. – Да что ты? А со мной поделишься? – в мягком голосе ни намека на грубость, даже черты лица расслаблены. И не скажешь, что этот молодой парень воин и не задумываясь может обезглавить кого-то. Юнги кивает. Конечно он поделится, он не жадный. История про цветочек и горошек рассказывается остальным деткам, когда Юнги перекочевывает на мягкую траву и эмоционально рассказывает, заливаясь смехом и «ну и что тут такого?» от детей на пару лет старше. Гук улыбается тепло, глядя на маленьких жителей его поселения. – Кажется, наш мэносу уже готов обзавестись своими детьми? – все еще коряво и с ощутимым акцентом говорит Тэхён, подойдя к ребятишкам и встав около Гука. Он не одаряет омегу взглядом и едва заметно стискивает зубы, прежде чем ответить более спокойно. – Все в деревне мои дети, – уклончиво отвечает Гук, собрав руки за спиной и с доброй улыбкой наблюдая за детишками. – Говоришь все так же паршиво. Чимин отвратный учитель. Тэхён фыркает и подкатывает глаза. – Всяк лучше, чем было. Между Гуком и Тэхёном все еще есть напряжение. Воздух между ними не искрится, как это было раньше, но он все еще напряжен. Тэхён первый пошел на уступки, посчитав, что раз он будет жить здесь, то нужно хоть как-то сгладить углы. Гук не брызжет ядом, хотя все зависит от настроения. Тэхён не однократно попадал на его грубость, молча принимая негатив. Ответить хотелось безумно, но он подавлял в себе порыв, заверяя, что он не со зла. Гук периодами забывает о причине своей неприязни к Тэхёну, но отец заботливо напоминает об этом, зачастив в Логове. За прошедшие три года он появлялся два раза, что болезненно кольнуло в чернеющем сердце. Десять лет он игнорировал своего сына, а когда появился Тэхён... Гук уже знает, что будет, когда он придет в следующий раз: поздоровается со своей семьей, проведя с ней от силы пять минут, а потом пойдет к этому Тэхёну, запираясь с ним надолго в доме и разговаривая один на один несколько долгих часов. Гук уже начинает думать, что они любовники и смеют заниматься постыдными делами прямо под носом. Он бы предположил, что и Юнги на самом деле ребенок отца, но характерная для Императора метка на его пояснице говорит об обратном. Тэхён не нравится, он бесит. А вот его ребенка Гук обожает, наверное, также, как и свою сестренку. Юнги прощается со всеми, махая ручкой и хватаясь за папин палец, а затем удивленно распахивает глазки и дергает за него. – Папа, – тянет он, – а почему дядя Чи уже взлослый, а катается на спине дяди Нама? – в детском голоске слышится недоумение, а Тэхён хихикает, поднимая его на руки. – Не знаю, Юнги-я, спроси у дяди Чи сам, – задорно советует омега. Чимин приветливо машет рукой Юнги, тот отвечает тем же. Подловив отца, идущим забирать Джунки с вечерней прогулки домой, он привычно запрыгнул на спину, вцепившись обезьянкой. Ему уже двадцать. Если не все, то большая часть молодых парней набиваются к нему в женихи, а детские привычки ни в какую не хотят отступать. Чимин не плачет, как делал это еще в обед, оплакивая смерть старенького советника-омеги (бывшего советника покойного Императора), который прожил отличную жизнь. А Тэхён не был бы его другом, если бы не поинтересовался, закончил ли он оплакивать усопшего, на что омега разрыдался, утыкаясь носом в загривок отца. Намджун рассмеялся. Юнги поддержал его. Тэхён улыбнулся. Это не оговаривалось, но Тэхён чувствует себя сыном Намджуна, а вот последний в шутку может назвать Юнги внучком и смущенно рассмеяться. Тэхёну нравится. Это забавно. Окла тоже мила и снисходительна к нему. Она очень помогает, подсказывая и рассказывая тонкости воспитания детей, говоря, что Тэхён должен сам чувствовать, как поступать правильно. И он чувствует, но от помощи и совета не отказывается. Тэхён суетится, покормив своего малыша, а теперь подготавливая для него ванночку с водичкой, пока Чимин развлекает его, играя. Юнги совсем недавно притащил в дом палку, говоря, что это его меч и он будет защищать им папу. Тэхён подумывает попросить Намджуна, чтобы он смастерил для мальчишки маленький меч. Чимин визжит, убегая от такого же визжащего мальчика с палкой, они прыгают по кровати, двигают кресло качалку, бегая вокруг нее и прячутся за одеялами – коротко говоря наводят хаос. Тэхён строго прекращает их буйство, нарочно сверля Чимина недовольством. Это не ему теперь укладывать раззадоренного малыша, но омега невинно хихикает и желает Юнги спокойной ночи, настаивая на том, что он уже устал и тоже хочет спать. Подмигнув Тэхёну, он оставляет их одних. – Я буду защищать тебя, папочка, когда выласту, – уверенно заявляет Юнги, погружая пальчики под воду. – Буду защищать, как настоящий муж! И если вначале Тэхён еще улыбался, поливая маленькую спинку с горящим ярко-алым родимым пятном на пояснице, то сейчас вздрогнул, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. – Но ведь мой сыночек омега, – старается звучать он как можно спокойнее и обыденно. – Разве ты не говорил, что хочешь быть таким, как папочка, когда вырастешь? – Хочу! – тянет Юнги. – Но тетя Мэй сказала, что Юнги должен защищать папочку и убить сучку-Кололеву… – Юнги-я! – возмущенно восклицает Тэхён. – Что это за слова такие? У мальчишки глазки начинают наполняться слезками. – Но так тетя Мэй сказала, – и начинает плакать, вытирая мыльными руками глазки, которые защипали и из-за этого он заплакал еще сильнее. Тэхён помогает освободить глазки из мыльного плена и успокоить своего мальчика, прежде, чем вновь возобновить разговор. – Юнги-я, котенок, давай договоримся, что ты не будешь повторять за тетей Мэй, ладно? Она говорит плохие слова, – Юнги соглашается, тяня ручки вверх, чтобы Тэхён принял его кутая в лохматую ткань и усаживая на кровать, розовощекого и распаренного. – А еще давай договоримся с тобой, что никого не будем убивать, ладно? – Даже в случае остлой необходимости? – Тэхён вначале и не понял слов, прозвучавшие слишком непонятно, а потом до него дошло, и он тихо хихикнул. – А это ты от кого услышал? – с легким смешком. – Дядя Нам сказал, – гордо заявляет мальчишка и улыбается так широко, как только может. Тэхён вновь роняет смешок, но тут же шикает тихо, крепче стискивая зубы, проколов иглой палец. – Ладно, в случае острой необходимости можно, – соглашается Тэхён, массируя палец и заставляя несколько капель своей крови упасть в маленькую чашу с теплым молоком. – Но Юнги-я, – он оборачивается, подходя к малышу и опускаясь рядом на кровать, – когда ты убиваешь кого-то (даже если это кто-то плохой), в твоем сердечке образуется маленькая дырочка. – Юнги слушает его, разинув рот. – И чем больше ты убиваешь, тем больше становится эта дырочка, пока от сердечка ничего не остается. Юнги скуксился, а нижняя губа задрожала. – Я не хочу жить без седечка. – не завыть помогает папа, мастерски остановивший подступающие слезы. – Котенок, но ты же никого не будешь убивать, да? Ты же будешь такой же хорошей омежкой, как и твой папочка? – Юнги искренне подтверждает. – Тогда и волноваться не стоит, – улыбается Тэхён. – Вот, держи свое молочко. – Не хочу молочко, – дует губки Юнги, шмыгнув носиком и прячась глубже во влажную ткань. Кто там только что сидел послушным мальчиком и слушал папины истории? Баловство и непослушание вновь овладело тельцем. – Разве ты не хочешь вырасти? – удивляется Тэхён, вскидывая брови. – А без него никак? – выглядывает мальчик из своего убежища. Омега качает головой и все, что остается малышу это так мило и опечалено вздохнуть, взяв в маленькие ладошки такую же маленькую чашу и неторопливо начать смаковать свой напиток. Пока Юнги послушным мальчиком сидит на кровати, Тэхён разбирается с ванночкой и водой, а по возвращению сын возвращает ему пустую чашу. Он давно это практикует – поит ребенка своей кровью. Несколько капель в день, но ему так спокойнее. Может, его маленький организм напитается чарами и тоже примет себе иммунитет от ядов. Мало ли на какие крайности может пойти Королева и ее люди, против которых уже настраивают Юнги все в деревне. Тэхён устал слушать от ребенка слова взрослых о его большом предназначении. Он не хочет для своего малыша такой участи. Мэй уже понемногу начала вселять ему в голову мысль, что он сильный мужчина, а не хрупкая омега, о чем постоянно напоминает Тэхён, чтобы не забывал, чтобы помнил, кто он такой. Император хотел видеть наследника – он его получил. Очень жаль, что не мужчина, но омега тоже не плохо. Его легче замаскировать под мужа, нежели женщину. Не так давно мысль об уходе вновь вспыхнула ярким пламенем, подбивая к действиям. Мэй вновь отчебучила, взбесив Тэхёна не на шутку. Они ругались достаточно громко и агрессивно, чтобы вмешался Гук. Омега поклялся себе, что, если еще раз произойдет что-то похожее, он под покровом ночи соберется и уйдет с сыном подальше от этого места. За три года он тоже изменился, повзрослел, и даже если его все еще ищут, то вряд ли узнают. А пока, он с умилением и упоением смотрит на сопящего мальчишку, сложивший ручки и подложив их под пухлую щечку. Такой спокойный сон… Вот бы и его жизнь была такой же... – Умрешь ты – умру и я, – привычно шепчет Тэхён, целует своего малыша в висок и мягко улыбается. Его сынок. Его Юнги.