Проклятое дитя

Чимин просыпается не по собственному желанию и даже вначале не понимает, что находится не в своей постели. Теплые лучи пробиваются в комнату и мягко касаются голых ног. Омега лежит на животе, сунув одну руку под подушку. Чтобы перевернуться на бок (не то, что на спину) нужно преодолеть гигантскую пропасть заполненный болью. Чимин стонет, поворачиваясь. Все как обычно. Встречи с Гуком редко бывают другие, но такие эмоциональные, как в последний раз – еще реже. Но Чимин не против. Он знает, Гук его тоже любит, но не может признаться в виду каких-то своих убеждений. Наверное, все из-за его вражды с отцом, а может причина кроется в чем-то ином. Но сомнений в том, что Гук его любит так же сильно, как и он его – нет. Их отношения (громко сказано) не являются ошибкой. Возможно, Чимин хотел бы их как-то подправить, но совсем немного. Они начались задолго до ухода отца на последнюю миссию. В тот момент, когда Чимин впервые увидел Гука в далеком прошлом. Папа сказал, что в деревне новый мальчик и что он будущий вождь. Чимин хотел с ним подружиться и влюбился после первой встречи. Тогда все было сложно, потому что ноги его не слушались, так что маленький омежка просто сидел и наблюдал за тем, как Гук обучается военному ремеслу и поддерживал его мимолетными фразами. Вначале Гук стеснялся, а потом начал злиться и раздражаться. К этому моменту Чимин медленно встал на ноги (в прямом смысле) и пробовал ходить. Наверное, если бы Гук не улыбнулся, видя радостного Чимина, который только-только сделал свои первые шаги после тяжелого ранения, мысль о бесповоротной любви не закрепилась бы в юном разуме. Чем старше он становился – тем глубже прорастали чувства, захватывая все на своем пути. Сейчас Гука уже не искоренить. Если бы отец не отправился на долгосрочную миссию и не оставил бы сына без присмотра ничего того, что сейчас происходит не было бы, наверное. Это было сложное время. Гуку исполнилось восемнадцать. Лето подошло к концу (то есть обязанностей у него как у мэносу оказалось сверхмного). Джебид не преподнес долгожданный подарок, который его сын так ожидал. Так еще и появились мерзкие слухи про папу и Мэй. Опять. Все наслаивалось друг на друга. Гук злился, срываясь ночами на скале, разбивая руки в кровь, а Чимину казалось, что он избивает его сердце. Омега просто хотел помочь, когда ночью тихонько выскользнул из дома и пришел к Гуку с бутылкой папиного вина и предлогом, что ему не спится. Мэносу сразу сказал, что он ему не собутыльник, но почему-то впустил. Какого-то четкого плана у Чимина не было. Хотелось просто вывести Гука на разговор и забрать хотя бы частичку его тягот, но алкоголь не лучший друг молодой, невинной омеги. Чимин настолько осмелел, что напрочь забыл про честь и достоинство. Первый уселся на колени такого же охмелевшего парня, первый поцеловал. А потом не противится, позволяя Гуку делать с ним, с его душой и телом все, что вздумается. Вот так все и закрутилось. Вначале Чимин сам приходил к нему ночью, никем не замеченный. Гук набрасывается на него с порога, увлекая в глубокий и жадный поцелуй. А потом и сам стал звать его. Чимину хватало лишь разъяренного взгляда Гука, чтобы все понять и покорно оставлять свою работу, находя предлог и уединяясь с ним. Варвар не сдерживался, словно нарочно старался сделать как можно больнее, а Чимин и не запрещал. Не говорил ничего и все позволял. Их общение не изменилось, только появились дурацкие шутки, которые были непонятны окружающим. Чимин был счастлив, даже если поутру было больно не то, что ходить, дышать больно. Все равно. Гук успокаивался, срываясь на нем, и даже мог позволить омеге чувственно прижаться к оголенному боку, уложив голову на плечо, а руку на грудь. Чимин млел, когда расслабленный и спокойный мэносу целовал его в макушку после всего и думал о чем-то своем обнимая и вырисовывая узоры на нежной коже. Тогда-то Чимин и вовсе улетал на седьмое небо. Что это, если не любовь? А потом отец вернулся. Нет, Чимин был этому безусловно рад, но он боялся: а что, если папа узнает? Сердце ухнуло в пятки, когда он заметил поменявшийся запах его мальчика (прости, папа, но я стал взрослым). А потом все вновь стало на свои места. Сердце стучало словно бешеное, когда Гук тащил его за руку мимо комнаты, где спали его родители (Мэй и Джебид) и раскладывал на своей постели, совершенно не смущаясь, что их могут услышать, застать с поличным и рассказать отцу. Приходилось закрывать себе рот и грызть подушку. А на утро мило улыбаться: "В чем дело? Не выспался? Кто-то мешал?", а Гук в отместку: " Зато ты слишком бодрый". Так и жили. Пока Гука не начало раздражать буквально все. Даже в поведении Чимина. Он мог отхватить только за то, что утром улыбнулся знакомому парню или позволил себя приобнять в ходе какой-то истории или шутки. С каждым разом Гук становился все жестче, делал все больнее и был какой-то период, когда омега сам старался прекратить это все. Его хватило на месяц, а потом мило и невинно он прибежал обратно, словно никогда и не уходил. Гук в этот период пристрастился к публичному дому и частенько выбирался туда. Он не прекратил посещать его даже когда Чимин вновь начал крутиться под боком, показывая, что омега – ничто и ему легко можно найти замену. Было ли Чимину горько и обидно? Еще бы! Но влюбленный омега не хотел омрачать избранника скверными мыслями и находил ему оправдания: Гук обиделся и так мстит ему – Чимин это заслужил. Он сам не заметил, как начал бегать за ним вечерами, как сам лез к нему, подставляясь и буквально умоляя взять его, сам нарывался. Пусть так, ведь у них с Гуком любовь. Что, если не она? Самая настоящая. А вчера Чимин хотел поговорить с ним. Поговорить и наконец вывести их отношения на новый уровень, настроить на новый лад. Гук был выпившим и злым и не хотел говорить. Наверное, Чимину не стоило настаивать, но он снова нарвался, а потом... Омега резко распахнул глаза и дернулся, попытавшись сесть, но тело отозвалось ноющей болью, заставив заскулить и замерзать на постели. Тэхён. Он узнал. Он застукал их. И о Боги... Во дворе не спокойно, оттуда доносится рой голосов и Чимин задыхается от накатившей паники. Он ведь не стал, да? Он ведь не мог? Чимин спал в доме Тэхёна, но вот ни омеги, ни его сына здесь не было. Уже плевать на боль, которая щедрым порциями окутывает тело. Омега максимально быстро натягивает шаровары и вылетает на крыльцо, не сильно заботясь о том, что ноги босые и сорочка на выкат. Во дворе застыли люди, уставившись на небольшую группу мужчин. Драка всерьез – такого еще никогда не было. Чимин едва ли не кидается в водоворот событий, но его удачно кто-то перехватывает, стараясь удержать подальше. Это был Тэхён. – Нет! – кричал Чимин не своим голосом. – Отпусти! – и вырывался. – Папа! Папа, хватит! Хватит! Ты же убьешь его, папа! – Чимин рыдал. Рыдал с того момента как поднялся с постели, но совершенно не замечал этого. Но замечал, как сердце на живую выдирают из груди. Гук лежал прижатый лопатками к земле. Лицо в крови, и он совсем уже не защищается. Сверху на нем сидит Намджун и не скупится на удары. Наверное, драка была славная, ведь костяшки на руках стерты у обоих, да и лицо мужчины в ужасном состоянии. Кровь хлещет отовсюду: из носа, изо рта. Глаз покраснел. Намджун ослеплен дикой, свирепой яростью, и даже мужики, пытающиеся унять его, оттащить от молодого мэносу не в состоянии. Но отчаянный голосок его любимого маленького сыночка, в полной мере отпив дрянной взрослой жизни, отвлекает. Его тут же хватают под руки, оттягивая немного назад. Гук хрипит, поворачиваясь на бок и сплёвывая вязкую слюну и кровь. Намджун на него уже даже не смотрит. Переводит свой звериный взгляд на сына и, одернув руки, высвобождаясь из захвата, идет к нему. – Домой, – рычит он, сквозь плотно стиснутые зубы, а Чимин трясет испуганно головой и невольно косится за спину отца, на Гука. Зря. Намджун, не рассчитывая силу, хватает сына за запястье, тревожа и без того поврежденные кожу и суставы, и тянет за собой. Чимин плачет, вырывается, упирается, молит отпустить его, говорит, что ему больно. Но где там? Тэхён рядом старается вразумить мужчину, но уже слишком поздно. Наверное, нужно было держать язык за зубами и не говорить ему об этом. Чего он вообще ожидал? Намджун буквально вталкивает Чимина в его комнату, а тот путается в ногах, падает и завывает еще громче, потому что больно. Следом фурией влетает разъярённая Мэй, успевшая к финалу драки. – Какого черта ты творишь? – не кричит, орет она да таким страшным голосом, что даже Тэхёну становится не по себе. – Что я творю?! – в ярости орет ей в ответ Намджун. – Это что твое отродье делает?! Чимин верещит не своим голосом, переходя на повышенные, когда Намджун сдирает с него шаровары. Те не поддаются с первого раза, и со второго тоже, впиваясь в нежную кожу на бедрах. А вот раз на пятый веревка завязок не выдерживает и лопается, позволяя им улететь прочь. Тэхён рядом и сам кричит, хватает Намджуна за руки, просит успокоиться, но тот не видит ничего и совершенно себя не контролирует. Отмахивается, ударив Тэхёна по руке. Тот невольно вскрикивает и прижимает ее к груди – безумно больно. Мэй тоже старается остановить мужчину, но замирает и оставляет всякие попытки, когда ей открываются молочные бедра молодой омеги, усыпанные практически черными гематомами. Намджуна это только еще больше распаляет. Он сталкивает с Чимина сорочку, а тот, согнувшись, прижимает ее к груди, стараясь закрыться, но и этот клочок одежды оказывается жестоко вырван, оставляя его совсем нагим на мягкой шерсти в его спальне. – Полюбуйся, – рычит Намджун в лицо Мэй. – И скажи спасибо, что я дал тебе время попрощаться со своим выродком! На Чимина смотреть жалко. Он горько плачет, сжимается в комочек, показывая выпирающие позвонки и прикрывается руками, но уже поздно. Его тело, усыпанное следами жарких садистских ночей, видят все, а самое главное – отец. Мэй вылетает прочь также быстро, как и влетела, сталкиваясь в дверях с Оклой. Она все это время простояла там, а сейчас, прикрыв рот рукой, глядит на сына, не моргая, и беззвучно плачет вместе с ним. – Доволен теперь!? – орет не своим голосом Чимин, когда Тэхён, стянув покрывало с постели, накрыл его и помог подняться. – Счастлив?! Этого добивался?! Я же просил!.. – Просил?! – рыком кричит мужчина. – Нет, Намджун, не нужно! – кричит Тэхён, но остановить воина не удается. Щеку Чимина опаляет пощечина, а затем он хватает его за руку, словно маленького, легко и резко поворачивает к себе спиной и несколько раз с оглушительным звоном прикладывается ладонью к оголенным ягодицам. Это был первый раз, когда он поднял руку на сына. – Просил он! – и бьет. – Просил! – и бьет. – Просил! – и бьет. Чимин скулит, старается вновь упасть на пол, лишь бы отец не бил его, лишь бы не по заднице, которая и без него болит. Но папа тянет за руку вверх, держит на месте и продолжает лупить. Омега верещит, прикрывает задницу второй, но порка не утихает и не становится безболезненной. Нет. Тэхён совсем не счастлив, но и молчать о таком он не мог.

***

Гук отмахивается от рук Тиль, которая шикает, несдержанно лупит его по плечу, заставляя рычать и тут же грубо хватает за подбородок, продолжая отирать пораненную кожу и стирать кровь, попутно оценивая повреждения. Это ее долг – в первую очередь оказывать помощь мэносу, а потом уже всем остальным. Она ничего не говорит и не спрашивает, даже не подозревает по какой причине произошла драка, но она точно уверена – просто так это не закончится. Такой разъяренной Мэй Тиль еще не видела. Шаманка взглянула на нее, застывшую в дверях, а затем с тяжелым вздохом поднялась с колен, отходя немного в сторону. – Че? – бросает Гук, кивая при этом головой. – Пришла строить из себя любящую мамочку? О нет, сегодня его сквернословия просто так не пройдут. Мэй в пару шагов пересекает комнату, оказываясь около сидящего на постели сына и оставляет на его щеке такую увесистую пощечину, что в ушах парня зазвенело. У него, как и у Чимина, это тоже было впервые. Мать еще никогда не била его. Рука у нее тяжелая. И Гуку… больно. Больно до такой степени, что глаза невольно слезятся, вынуждая его крепче сцепить зубы и заглушить ее другой болью, оставленной после побоев Намджуна. – Теперь отец точно будет горд тобой, – она не кричит, не злится, говорит мертвым, загробным голосом, точно попадая по сердцу. Гук замирает, медленно переводя на нее взгляд, в котором пляшут неприкрытые тени ужаса. Она расскажет? Нет. Только не ему. Только не отцу. – Поступок настоящего вождя – зверски трахать омег. У Гука внутри все холодеет. Он дышит чаще, а сердце колотится о ребра и вопит о неправильности и несправедливости. – Да он сам!.. – уж было возмущенно начинает парень, но Мэй холодно и равнодушно перебивает его тяжелым вздохом. И черт подери, Гук затыкается, впервые не знает и боится свою мать. Она слабо склоняет голову на бок, рассматривая и сканируя сына, а следом так же спокойно выдает: – Сам что? – в глазах ее ни намека на что-то человеческое и родное. О такой матери Гук слышал лишь однажды от отца, рассказывавший про заслуги воительницы на былых войнах. – Просил драть его как последнюю суку из твоих публичных домов? Очень сомневаюсь. Гук поджимает разбитые губы, чувствуя саднящую боль. Стыдно, наверное, тоже впервые. – Он сам приходил, – едва слышно с опущенной головой пробубнил Гук, а после сглотнул тяжело кровавую слюну и вскинул взгляд, взглянув на мать с былой, любимой яростью. – Я его не заставлял! – голос увереннее, громче, четче. – Он раз за разом приходил и просил взять его! Я ведь его не заставлял, – Гук нервно тянет губы в стороны и трясет головой. Да, он не в чем не виноват. – Если бы его что-то не устраивало… – Ты вообще человек? – все так же спокойно, перебивает мать. Улыбка медленно сползает с лица сына. – Ты хотя бы раз задумывался, что чувствует Чимин после твоего буйства? – Гук не отвечает. – Не важно, – на выдохе сообщает Мэй, устало зализывая пряди выбившихся волос назад. В ногу вцепляется только-только проснувшаяся после обеденного сна Ярин и хнычет, пугаясь побитого брата. Женщина поднимает ее на руки и возвращает лишенный жизни взгляд на сына. – Твое поведение – это только наша вина. Моя и Джебида, – Гук вздрагивает, расширяя один не заплывший глаз и втягивает шею в плечи. Хочется закрыть руками уши и бубнить себе что-то под нос, лишь бы не слышать этого. Не хочется слышать, что его воспитание – ошибка и промах родителей. – В попытке спасти Империю, мы не заметили, как наш сын превратился в монстра. Нижняя губа задрожала, а черное сердце, гоняющее отравленную кровь остановилось после этих слов. Мэй говорить больше не пожелала. Вымучено улыбнулась сестренке и ласково поинтересовалась у нее, не хочет ли она на горшок, демонстративно забывая про сына и намереваясь уйти. Она останавливается в дверном проеме, слыша жалобное и тихое: – Мам… Давно Гук ее так не называл. Мэй оборачивается, кажется, совсем не удивляясь, видя слезы на глазах сына. – Не сейчас Гук, – качает она головой, говоря все так же устало, – мне нужно связаться с Джебидом. Нам нужно решить, что с этим теперь делать. Гук так и застывает, глядя туда, где только что была мать, не смея шевелиться. Страх – вот, что он сейчас испытывает. Отец стыдится его, а после этого случая и вовсе возненавидит. Молодой варвар уже знает, что будет дальше: отец отберет у него амулет, который парень носил с гордостью, откажется от него и изгонит. Лучше бы убил, но нет. Гук будет жить с позором. – Не совершай глупостей, – ударился о слух спокойный и уравновешенный голос Тиль. Она все это время стояла недалеко от мэносу, предпочитая оставаться молчаливой тенью, а сейчас вновь опустилась перед ним на колени и аккуратно коснулась израненного лица влажной тканью. – Джебид будет тянуть время, виня в случившемся себя и свою кровь, – она взглянула на него с хитростью и легкой улыбкой. – Твой дед частенько промышлял подобным. Гук тяжело сглотнул, взглянув ей в глаза. Слова матери заставили его задуматься и прийти к выводу, что он плохой сын, чудовище, монстр. Слова шаманки немного подсластили пилюлю, но самую малость. Намджун просто так этого не оставит. Это не последняя их стычка. Теперь он не будет держаться и терпеть – Гук ударил по больному, по сыну, и зацепил гордость и достоинство семьи. Но это не страшно, главное, чтобы против него не ополчился Генерал Ким. Вот с ним-то и нужно переговорить Гуку в ближайшее время. Нужно придумать, что ему сказать, как заставить его встать на его сторону. – Гук, – позволив утонуть в свои мысли на непродолжительный срок, вновь возвращает к реальности Тиль, – я все это видела давным-давно. Я знаю все, и даже больше. – варвар свел брови к переносице. В ее понимании «все» – это действительно все. Все, что люди так тщательно стараются скрыть от окружающих. – Так что не наделай глупостей, понял? Подумай дважды, стоит ли оно того. Горечь сожаления убьет тебя в конечном итоге и тогда мир окутает самая настоящая тьма. Гук не спрашивает ничего – хэварэ все равно ничего ему не расскажет, как бы он не убивался в поиске ответов. Наверное, это отобразилось во взгляде – причина, по которой она рассказала ему о возможном будущем, но… Тэхён. Кулаки машинально сжимаются крепче, стоит ему появиться в мыслях. Давно следовало сделать с ним что-то. Убить! А возможностей ведь было уйма. Теперь он просто так его не оставит, превратит жизнь в самый настоящий ад, потому что Тэхён для Гука именно это и сделал. – Ты же в курсе, что пожалеешь об этом? – собирая мази и настойки в одно место интересуется Тиль, разминая затекшую шею и пристально следя за тем, как Гук прячет нож за пояс. – Не переживай – Джа не пострадает, – холодно произносит Гук, одевая поверх голого тела чистую рубаху. – Не будь так уверен, – незаинтересованно отмахивается она. – Но я не про него. Тэхён, – Гука передергивает, слыша его имя, а в груди разгорается свирепое пламя. – Его правда… Духи не показывают мне тебя, когда она откроется. Я переживаю, как бы… – А это показали? – щурится парень, перебивая. Женщина загадочно улыбается и неторопливой поступью подходит к нему. – Слушай сердце, Гук, – говорит она, кладя руку на плечо и переходя на шепот. – Его тьма выведет тебя на свет. – А после отстраняется и отступает на пару шагов назад. – И не совершай глупостей. – для закрепления, чтобы парень наверняка обратил внимание, услышал. И Гук услышал.