Проклятое дитя

Намджун крепче сжимает кулаки, наблюдая за вражеским лагерем, укрывшимся в чаще леса. Беспросветная ночь в скором времени обязана начать отступать и позволить сереющему рассвету перенять его вахту. Поисковому отряду только к вечеру удалось отыскать следы и поле боя. Мертвых тел не обнаружили, а вот кровавые следы от них – вполне. У Намджуна сердце болезненно заныло, когда здесь же они отыскали порванную внутреннюю рубаху с кровавыми следами, а недалеко от покореженных выступающих корней дерева и наружную. Мужчина упрямо отказывался вспоминать, что видел в этих рубахах когда-то своего сына. Мэй вначале побледнела, а в следующую секунду разозлилась подобно зверю, когда в руке оказалась знакомая игла. Император и вовсе пришел в бешенство, которое наружу пробралось лишь со свирепым взглядом и рыком немедленно найти следы. Если Шу ошивается где-то поблизости, ничего хорошего ждать от этого не следует. И вот к ночи они добрались до лагеря. Сосчитать точное количество псов не удалось, но навскидку предположили, что врагов не менее тридцати человек. План по вызволению детей с боем был отклонен только одним человеком – Генералом Кимом, который даже несмотря на то, что его внук находился в плену врага оставался разумным. Намджун и Мэй хотели вырезать этот лагерь только из-за того, что посмели приблизиться к их детям. Император решил для себя, что Королеву пора лишать рук и глаз и что Шу уже достаточно пожил. А двое варваров-охотников не задумываясь бросятся вызволять своего мэносу. И как бы воинственно не были настроены спутники, Генерал уверенно заявил, что план для них не подходит. Один из охотников варваров подслушал разговор часовых – пленников держат в шатре, в котором хранили продовольствие и то, что не пригодилось для лагеря в этот раз. Так почему бы не проникнуть незамеченными именно туда, не выкрасть своих детей и не уйти незамеченными? Император отказался, а Генерал терпеливо привел ему доводы, в которых перспектива смерти или даже ранения Его Величества сразу же поставит крест на возможности свергнуть Королеву Мать. Скрепя зубами план был одобрен. Убив пару часовых, варвары остались ближе к окраине лагеря, чтобы в случае чего разобраться с врагом, не привлекая лишнее внимание. Генерал Ким даже невзирая на возраст и появившуюся слабость в руках все еще не потерял боевые навыки и в любой другой раз Намджун был бы горд тем, как ловко отец перерезал горло врага, тихо опуская его мертвое тело на землю, но не сейчас. Оставаясь недалеко от жилой палатки, в которой спали враги, Генерал махнул рукой, говоря, что путь чист. Около необходимого шатра остался Император, охраняя периметр для отступления. Мэй и Намджун проникли внутрь. Глаза налились кровью, а от того, чтобы не кинуться в бой сразу же, уберегла Мэй, схватившая за ткань одежды позади. В первые секунды и Шу, и Ханзо выглядят растерянными – они явно никак не ожидали встретиться с Намджуном и уж тем более с живой Мэй, но в следующую секунду Шу берет себя в руки и специально ведет по мягкому омежьему бедру вверх, подаваясь вперед и нависая сверху над Чимином, который лежит на земле с раздвинутыми в стороны ногами и даже не шевелится. Лишь дышит тяжело и глубоко и глядит пустым взглядом перед собой. – Смотри, сладкий. Кто это пришел? – змеем шепчет Шу омеге, но при этом косясь на Намджуна, чтобы в случае чего суметь избежать удара. Господин хватает омегу за щеки и старается не сильно запрокинуть его голову немного в сторону и назад, чтобы он увидел отца, а Чимин никак не изменился в своем пустом взгляде. – Мне очень грустно, что твой папаша помешал нашей маленькой шалости. А тебе, сладкий? Намджун уже на низком старте. Глаза налиты свирепой яростью, а мышцы сильнее подрагивают. Крепкие руки прочно сжимают рукоять меча, но он почему-то не бросается перерубить Шу, вытворяющие мерзкие вещи с его сыном. Где-то в мозгу кричит голос, напоминающий о том, что в прошлый раз, когда он так беспечно размахивал мечом Чимин почти погиб. А Шу играет на его нервах. Омега не отвечал, продолжая тихо лежать под чужим телом. Он не был полностью нагим – на нем гукова сорочка, скрывшая его верхнюю половину тела где-то на середине живота. Шу вновь перемещает руку с щек на бедро и больно щипает кожу, словно приводя Чимина в чувства. Он вздрагивает, после и вовсе дергается, тянется рукой к своему бедру, задушено вскрикивает и уже через секунду оказывается прижат за горло к земле. – П… Пожа… Пожалуйста, – опьянено с превеликим трудом выдавливает он из себя и пустые глаза начинают стекленеть и где-то глубоко наполняться мольбой. – Твой отец, – вновь шипит Шу громким шепотом. – Он пришел. За тобой. – Па… – выдыхает омега, но это тонет в тихом и совсем слабом мычании-скулеже. Шу нагло и властно впивается в мягкие, истерзанные губы и потемневшими глазами глядит на Намджуна. А тому уже плевать на все. Ярость, как и тогда, затмевает разум и даже Мэй не в силах остановить его. Он замахивается и с криком набрасывается на Шу, однако на пути встает Ханзо, остановив своим мечом меч бывшего друга. – Прочь с дороги, – рычит Намджун сквозь плотно стиснутые зубы. – Прости, – в маску устало выдыхает Ханзо. – Не могу. И начинается бой. Гук был тут же в шатре. У Мэй сердце болезненно сжалось при виде его. Лицо превратилось в какое-то кровавое нечто, один из глаз закрылся под опухшей и посиневшей кожей. На голом торсе вроде никаких увечий, но вся грудь в кровавых потеках и разводах. Руки связаны за спиной, а силы держать разум ясным и в сознании стремительно утекает. Намджуна и Мэй он узнал уже по расплывчатому силуэту. Где-то внутри тяжелым чувством растеклось облегчение, но факт того, что он не смог защитить всего-то какую-то одну беззащитную омегу бил сильнее, нежели Ханзо несколькими минутами назад, надев свои металлические кольца. Какой из Гука мэносу? Как он защитит деревню и людей? Гук ничтожество. Но на это сейчас нет времени. – Сынок, ты можешь идти? – перед глазами словно по волшебству всплыла мать, аккуратно поднимая его за плечи и усаживая. Гук морщится, ужасно медленно шевеля затекшими руками, когда Мэй перерезает веревки. Яд, который был в иглах Шу не так давно стал отпускать тело, даруя болезненную тяжесть и возвращая чувствительность, от которой молодому варвару хотелось завывать и кричать в голос, ведь голова не то что болела, она раскалывалась из-за уходящей отравы и частых ударов. Парень подавляет в себе ужасное желание заорать и отдаться боли и вымучено, со страхом в глазах, слабо перехватывает мать за руку, заглядывая в глаза. – Чимин… – тяжело и часто дыша выдавливает из себя Гук, мужественно борясь с чем-то внутри. – Он… Он рассказал ему все… Чтобы… – он зло рыкнул, словно этот рык мог помочь изгнать из тела и мыслей все плохое, когда Мэй, взвалив на себя тело сына, помогла ему подняться. – Чтобы защитить…– продолжал Гук сквозь плотно стиснутые зубы, но закончить фразу не дал Чимин, который жалобно заскулил опьяненное «не надо», когда над его телом уже навис Намджун. В бой Шу трусливо вступать не стал. Выбежал из шатра и поднял панику, мгновенно мобилизуя своих псов. В планах Ханзо умирать тоже не было и сражаться до самого конца он не собирался, потому, схлестнув мечи с Намджуном, он медленно пятился назад, пока тоже трусливо не сбежал из шатра и не позволил отцу воссоединится с сыном. Чимин в дурмане шепчет тихо, просит его не трогать, умоляет пощадить и практически проваливается куда-то в другой мир, подкатывая глаза, но стоило Намджуну коснуться одной из его рук, как омега вздрогнул и закричал куда мощнее и громче. Мужчина и не понял вначале, что не так пока, аккуратно не проведя по предплечью сокрытой плотной тканью гуковой сорочки, не ощутил неправильно стоящие кости – у Чимина поломана рука, от него разит терпким вином и сладким дурманом, что объясняет его состояние. Его маленького сыночка опоили и пытали, что вновь заставило звериную натуру проснуться и вырваться наружу, но стоило его малышу жалобно протянуть «па-а», как желание рубить все на своем пути исчезло. – Па-а, – жалобно мямлит Чимин, узнав в мужчине рядом с ним не мучителя, а родного человека, который, наконец, пришел. – Папочка, – глаза наполняются слезами, а Намджун аккуратно поднимает сына, поправляет чужую сорочку, опуская ее вниз и прикрывая стройные бедра приблизительно до середины и поднимает на руки, готовый уходить. – Прости, – тяжело выдыхает он, голова безжизненно откидывается назад, но тут же возвращается обратно – Чимин борется. – Прости… Я не мог… – Намджун и слушает его пока вполуха, качнув головой Мэй, чтобы выходила с Гуком первая, но и мужчина и женщина замирают на мгновение, слыша следующее. – Не мог оставить… Свое дитя… Без отца… У Намджуна сердце пропускает удар. Мэй ощутимо вздрагивает, а у Гука подкашиваются ноги, и он медленно оседает на землю. Вне шатра самая настоящая война, а у Намджуна набатом повторяется одна и та же фраза. Он опускает голову вниз, глядит на сына, но тот продолжает бредить и извиняться, но уже с закрытыми глазами и безжизненно болтающейся головой.

***

Чимин, обнаженный до середины бедер и стоящий на коленях, стыдливо опускает взгляд, закусывая дрожащие губы и старается прикрыть руками свою наготу и выпирающий живот. По его подсчетам ребенку внутри больше трех месяцев и именно о нем намеревался поговорить омега, что сегодня, что в тот злополучный день, когда Тэхён словил их с поличным. Чимин не собирался скрывать от Гука такие радостные вести, намереваясь сказать все в тот же день, как узнал, но возлюбленный, в который раз оказался не в настроении из-за навалившихся проблем и крупной ссоры с Мэй, потому так грубо обошелся с ним. А потом еще и заточение отца… Как-то раз Чимин сказал Тэхёну, что окажись он благословлён Асхвой, то сможет скрывать свое положение вплоть до рождения дитя. И это у него замечательно получалось, пока он справлялся с собственными чувствами в момент заточения, да и сейчас тоже. Омега не позволял «беременным» повадкам хоть как-то выбраться наружу, искоренив их с самого начала, но Ханзо что-то увидел, пристально наблюдая за сыном бывшего друга. Шу оказался несказанно рад такому повороту событий. И, конечно же, не смог сдержать пошлых фраз, комментариев и каких-то историй. Но они не обижали Чимина, как взгляд Гука, а вернее то, что он отвел его, стоило омеге затравленно поднять глаза. Но вдоволь обдумать причину, по которой он это сделал, омежка не смог – на голову накинули пыльный мешок, а потом и вовсе ударили по голове, благородно отправляя его в такой необходимый сон. Очнулся он уже в шатре с завязанными за спиной руками и привязанный к столбу-опоре. В своих шароварах, заботливо натянутых выше живота, и гуковой рубахе. Варвар тоже был здесь. Чимин чувствовал, как он ёрзал и, видимо, пытался освободить руки. Их короткий разговор выдался неприятным и закончился слезами Чимина, которые он всеми силами старался скрыть. Гук ругал его, обвинял в том, что он поступает неразумно и что он – предатель, раз почти выдал местоположения Логова. Слышать то, что омега так поступил, потому что боялся, что его ребенок останется без отца – не хотел. Нарочно перебивал и приказывал не говорить ничего об этом. В отличие от Чимина у него было много времени, чтобы принять и переосмыслить, если не все, то многое. Теперь ему стало понятно, почему омега был так уверен в том, что Намджун одобрит их свадьбу. А вот вспомнить тот момент, когда Гук потерял самообладание и позволил их «играм» понести такие серьезные последствия – никак. Он даже не упускал той возможности, что это и не его дитя вовсе, но Чимин… Этот омега, чтоб его, любит его и не позволил бы никому другому касаться себя. Это сводит Гука с ума! Он не хочет и не может обзавестись семьей сейчас или в ближайшее время и уж точно не с Чимином. Одно радует и вызывает истеричный смешок – теперь Намджун его не убьет, а жаль. Уж лучше смерть, чем то, что его ожидает в будущем. И к тому моменту, как Ханзо пришел за Чимином, ему было уже абсолютно плевать, чья смерть это будет: его, Чимина или ребенка, который растет внутри омеги. А у Шу даже мыслей не было, чтобы хоть как-то навредить своим пленникам, по крайней мере пока он не будет обладать необходимой информацией. Он наивно думал, что Чимин выдаст все как на духу, стоит ему пригрозить лишить жизни варвара, но Гук своими злыми речами настолько сделал больно, что Чимин закрылся и отказывался разговаривать, избрав верной спутницей молчание. Терпению Шу нужно отдать должное. Он достаточно долго закрывал глаза на молчанку и отказ от еды. А потом раздражённо и шумно вздохнул и кивнул Ханзо. Мужчине даже делать ничего не пришлось. Он крепко стиснул омежьи плечи, когда Чимин уже утонул в слезах, начав кричать и вырываться. Бывший друг отца пригрозил, что, если пленник так и продолжит противиться, он покалечит Гука и превратит его жизнь в то, что и жизнью назвать нельзя будет. Этого было вполне достаточно, но стоило заикнуться за ребенка, как Чимин с воем накинулся на еду. Он этого не хочет. Только не этого. Во время позднего ужина Шу рассказывал много разного, например, кто такой Ханзо, какое он отношение имеет к семье Ким и откуда у него такой уродливый шрам на лице (мужчину заставили разделить ужин вместе с ними, так что маску пришлось снять). Затем разговор (монолог) плавно перешел к Императору (по семейным узам), а там уже и вспомнился омега, который немало крови попортил несколько лет назад. – Как его там звали? – нахмурился Шу, обращаясь к Ханзо. – Ту шлюшку Муна. Тоджон… Тэмён… Чимин задышал чаще и выпучил глаза, уставившись в свою тарелку. – Тэхён, – мысли вслух. Он даже не хотел размыкать рта и позволять хоть чему-то вылетать из него. Это был скорее испуганный выдох, который приобрёл звучание имени друга. Господин искренне удивился и призвал Чимина выпить вина, к которому он даже не притронулся, за здравие общего знакомого. Отказ не принимался, но и омега действовал непозволительно медленно. За всем напускным удивлением скрывалась ярость. Если этот омега знает Тэхёна… Он жив! И жив отпрыск – прямая угроза – Муна. Но как такое возможно?! Шу ведь отравил его! И Мэй. Так как он выжил? Но теперь, по крайней мере, то, что он пропал без следа (и даже тела его не нашли) объяснимо. Шу озверел. Он впивался пальцами в пухлые щеки Чимина, придавливая его к земле и заливал в горло терпкое вино из причудливого сосуда с длинной шеей. Омега давился, кашлял, умывал себя этим вином, но господин не останавливался, продолжая спрашивать, откуда Чимин знает Тэхёна. Но и на этом ничего не закончилось. Вылив вино и освободив щеки, он переметнулся к руке, наступая на предплечье ногой и подцепляя кисть. Он даже не дал толком прийти в себя, как Чимин закричал от нарастающей боли. Попытался освободить руку, но все оказалось тщетно. Просил пощадить его, но Шу продолжал, желая наконец услышать ответ на свой вопрос. И Чимин сдался. Прокричал, что папа привел Тэхёна в безопасное место вместе с тетей Мэй, но ничего не прекратилось после этого. Мучитель задал еще один вопрос, а Чимин прокричал еще один ответ касательно ребенка, любезно сказав, что он выжил. Кости затрещали, а вместе с ними заверещал омега. Мужчина в бешеной ярости. Ходит по своей палатке, переворачивает все вверх дном, а Чимин корчится на полу, кричит, плачет и старается двигаться как можно меньше. Ханзо оставался все таким же сдержанным и молчаливым, предложил сообщить об этом Королеве (немедленно) и продолжить допрос. Шу ничего не сказал, но резкими движениями выудил из общего беспорядка бумагу, кисти и чернила и черканул коротенькое сообщение, передав его мужчине и велев отправить. Чимина вновь вернули в шатер к Гуку, но только для того, чтобы над ним поиздевались уже на глазах варвара. Показать ему, как Шу обходится с его омегой и ребенком. Чимин кое-как еще сопротивлялся под скрежет зубов Гука, его шумное и разъяренное дыхание и слабые подергивания – яд все еще не покинул тело, не позволяя тому откликаться на приказы хозяина. Шу не стал избивать его, рассказывая, как он обошелся с Тэхёном во время их встречи в Ледяных Горах и приговаривать, что Чимину еще повезло. Шу решил обойтись с ним иначе – он стягивал шаровары, намереваясь овладеть чужим телом. Несмотря на поломанную руку и адскую боль, омега еще мужественно держался, но мучитель оказался не впечатлён появившейся воинственностью и вновь грубо схватил Чимина за щеки, вливая из небольшого флакона настойку дурмана, закрывая рот и нос ладонью, не позволяя выплюнуть. Чимин еще не глотнул настойку, а в голову уже ударила странная легкость, которая опустилась вниз по телу, приглушая боль и затыкая вопившие мысли, вместе с настойкой. Он брыкнулся пару раз, а затем расслабился под тяжестью чужого тела и протяжно, с неким облегчением выдохнул. Потолок шатра плясал перед глазами пока Шу наконец без сопротивления снял с него шаровары и перекинулся с Гуком надменными фразами и угрозами. Пришел Ханзо, демонстративно надевая толстые металлические кольца. Шу трогал Чимина, любезно задрав рубаху до самой шеи, чтобы Гук видел, а попутно спрашивал у него что-то, целовал, присасываясь к его губам пиявкой и неустанно повторял, какой он сладкий. Омега даже с поплывшим мозгом осуществлял какие-то попытки к сопротивлению, но слабые и жалкие. Шу спрашивал то, что его интересует вначале у Гука, демонстративно трогая Чимина – варвар крепче сцеплял зубы, тогда Ханзо бил его, но и после этого парень продолжал настойчиво молчать. Шу не сильно расстраивался, потому что Чимин всегда отвечал на его вопросы, правда односложно, короткими предложениями и сквозь тяжелое дыхание. Тело охотно реагировало на удивительно приятные ласки, но омега этого уже этого не понимал. Его качало по волнам теплого спокойствия и нежного наслаждения. А Гука рвало на частички изнутри. Мерзко было смотреть на происходящее, Чимин бесил, Шу злил, а еще Ханзо… Гук никогда не был таким беспомощным! Если он не может защитить даже одну проблемную омегу (беременную омегу – нарочно не всплывает в памяти), то какой из него мэносу? Как он защитит целую деревню? Он – позор своей семьи, а Чимин – предатель. Вот так парочка. Они точно дети своих родителей? Шу терся между расставленных ног Чимина (Гук просил духов, чтобы кто-то из них двоих умер до того, как Шу снимет с себя штаны), а потом, поддавшись животному порыву рывком перевернул омегу на живот, придавливая поломанную руку. Чимин закричал, моментально завладевая разумом и даже умудрился как-то встать на четвереньки, опираясь на одну здоровую руку. Но Шу схватил его за бедра, притянул к себе, грубо врезаясь бедрами, а после и вовсе поднял корпус, крепко хватая за горло и с ехидной улыбкой глядя на Гука. У того ноздри от ярости раздуваются, а окровавленное и уже немного опухшее лицо делают его взгляд пугающим. Чимин подкатывает глаза, потому что дурман вновь понемногу захватывает разум, но все еще продолжает царапаться здоровой рукой и умолять не трогать его. Шу выпытал у Чимина все и даже чуточку больше. Но каким-то чудом Гуку удалось пробиться сквозь дурманный занавес и напомнить омеге об их лжи про Логово. У варваров есть последняя легенда о воине Лагрэде (том самом, который победил дракона). Ходят слухи, что он в глубокой старости, отправился со своей супругой –сильнейшей хэваре – на остров. Только на какой – никто не знает. Женщина с помощью чар спрятала этот остров и тот, кто его отыщет, сможет узнать ответы на все вопросы и постичь знания, которые неведомы больше никому. Гук надоумил Чимина сказать, что Логово находится именно на этом острове, что оно до сих пор спрятано недалеко от Южных берегов Империи и что, если плыть по четкому маршруту, можно проплыть сквозь брешь в защите и попасть на остров. Шу в такие сказки не поверил, но продолжить допрос не смог – родители пришли за своими детьми.

***

Гук туго соображал, а покалеченное тело требовало разум устроить перезагрузку и отключиться на время, но молодой варвар зачем-то противился этому. Мэй не могла взвалить вес его тяжелого тела на себя. Какой бы сильной женщиной она не была, такую ношу (пусть и родную, пусть и очень хотелось) она нести не могла. Помог один из варваров, оставив Мэй на поле боя даже не сражаться – безжалостно вырезать всех, кто попадался ей на пути. Немой приказ Императора предельно ясен: никто в живых оставаться не должен. Но вот Намджун упрямо не намерен его выполнять. Он зол и шокирован настолько, что совсем не обращает внимания на происходящее вокруг, а в голове набатом: Чимин… его маленький мальчик… ждет дитя… от Гука… А следом перед глазами появляется мерзкая улыбка Шу, его руки, которые трогают… Намджун скалится, напрягается всем телом и нарочно на бормочущего что-то совсем тихо и слабо сына смотреть не хочет. Чем занимался Гук?! Как он мог допустить подобное?! Если не Чимина, то свое дитя он защитить обязан был! Все же, оставив омегу за пределами лагеря вместе с Гуком (на которого тоже смотреть не хотелось) и варваром-охотником, Намджун вновь высвободил меч из ножен и тяжелыми шагами направился обратно в лагерь, привычно описывая лезвием круг. Если Гуку сегодня, может, и повезет, и мужчина оставит его в живых, то Шу доживает последние минуты. Император Мун нарочно скрыл свое лицо за маской. Он, конечно, не допускал возможности, что кто-то выживет, но лучше перебдить, чем недобдить. Когда он обернулся, чтобы приметить очередного врага, Намджун уже сражался с Шу и последний проигрывал. После его смерти появятся проблемы. Мун его убивать передумал – прекрасно понимал, что пока еще совершенно не готов к последствиям и вполне может потерять трон, потому обдумав все несколько раз решил, что возьмет Шу в плен, отрежет ему язык и пальцы и демонстративно вызволит из плена, подкупив парочку чужестранцев на нестабильной границе. Однако у Намджуна были свои планы на этот счет – сильным и резким движением он перерубил руку Шу, а после нанес размашистую и глубокую рану через всю грудь. А напоследок, для достоверности проткнул его мечом. Шу испустил вздох и застыл. Он бы лишился головы, но Император не позволил, схватив Намджуна за руку. – Довольно, – прорычал он. – Хватит. В нем не взыграли родственные чувства к сводному брату, скорее злость, потому что Намджун сделал что-то противоречащее его желаниям, и Император не прочь наказать его прямо сейчас, но окликнувшая мужчин Мэй придерживала с трудом стоящего на ногах Генерала Ким – он ранен, а кровь насквозь пропитала одежду. Еще один варвар, уже находился в агонии, лежа среди трупов предателей. Нужно было уходить, тем более женщина заверила, что лагерь опустел. Увидев, отца Намджун и не вспомнил о Ханзо, который вновь схитрил и не бросился в бой как безмозглое стадо, а надежно спрятался. Он еще не готов умирать. Он еще не достиг своих целей, потому, в выборе между жизнью сына Королевы и шпионажем за маленькой группой людей, которые могли привести его к своему убежищу, Ханзо выбрал первое, ведь сердце господина на удивление слабо стучало по ребрам и вопило о том, что тот, кто выглядит как мертвец, на самом деле пока еще жив.