Проклятое дитя

Тиль вскидывает руки от сконцентрировавшегося в ней гнева и уходит, не желая больше ничего говорить. И так уже сказала достаточно; больше, чем требовалось. Гук видел ее такой лишь однажды, когда случилось что-то, что не могло привести к увиденному ею будущему и грозило серьезными, а в данном случае смертельными последствиями. – Ты в Логове два дня от силы и уже суешь нос не в свои дела! – негодует Тэхён, повышая голос настолько сильно, что горло с первых же секунд начинает гореть и нещадно драть. Мэй в содеянном не кается. Не считает, что поступила неправильно. Все ведь в конечном итоге закончилось хорошо и потом, она уверена, что ничего не поменяется. Потому и ведет себя расслабленно и непринужденно. Неторопливо потягивает крепкий чай на травах, чтобы отогнать сон и слабо покачивает ногой в воздухе. Она переводит немой взгляд на Гука, не ища у него одобрения. Так. Просто. Послушать, что он скажет. Но старший сын не так многословен, как его брат. Он не говорит ничего. Лишь глядит на мать с убийственной холодностью и редко моргает. Мэй знает – он в ярости. Руки специально скрещены на груди, чтобы не позволять им крушить все вокруг. – Ты совсем уже двинулась со своими скитаниями, – трет лицо Намджун. Это сейчас он уже спокоен и уравновешен, а еще несколько минут назад Гук с Тэхёном с трудом оттащили его от напарницы, с которой он сцепился. Как итог – Тиль вновь пришлось наложить швы на ее плечо, которое сейчас, к слову, нестерпимо ныло и слабо кровоточило. Тэхён нахмурился, впервые слыша подобное выражение, но с обозначением Мэй как «двинутой» полностью согласен. Это же нужно было додуматься до такого?! Женщина незаинтересованно потирает глаз. Она уже не в том возрасте, чтобы слушать нравоучения и беседы о том, что она что-то делает неправильно. К тому же безумно хочется спать – ночь выдалась бессонной. А Тэхён, со своим бойким голосом, слишком пискляво верещит у нее в голове уже несколько часов кряду. – Как я могла отказать в просьбе омеге моего сына? – в спокойном недоумении в который раз интересуется она, слабо вскидывая брови. Действительно! Как? Может, не лезть не в свои дела? Тэхён считает, что это бы принесло радость и спокойствие всем. – Так ты его и надоумила! – все тем же писком-визгом вскрикивает младший сын, не желая держать свою злость при себе. – Дальше что? Юнги мне придет и скажет, что пойдет воевать за трон? – Мэй не смогла сдержать смешок, потому что, да. Как бы омега не старался уберечь своего сына от неминуемого будущего, женщина все равно убедит мальчишку, что на него надеется вся Империя. Юнги уже понемногу начинает принимать дух борьбы и то, для чего был рожден, и за что боролись его дед и отец (пусть Тэхён и всячески противится говорить об «отце»). – Знаешь, – кивает Тэхён, собирая руки на груди подобно Гуку, – если так, то лучше уходи и никогда не возвращайся! – и топает ногой, вновь вскидывая руку и указывая на дверь. Мэй слабо, совсем незаметно улыбается – подобные слова нисколько не задевают. Она слышит их от Тэхёна каждый раз, как приходит, так что женщина лишь высокомерно (по-семейному) хмыкает и тянет губы в слабой, но уже заметной улыбке, что выводит сына из себя. Омега рычит подобно меленькому зверьку и разворачивается к Гуку, ища поддержки и помощи уже у него. – А ты чего молчишь? – все также недовольно. – Твой омега! Твои дети! Твоя семья! – Мне нечего, – буквально выдавил из себя вождь. Нечего, потому что и Намджун, и Тэхён, и Тиль уже все сказали. Все, что он думает. Мэй, как выразился мужчина, действительно «двинулась со своими скитаниями». Совсем не ведает, что творит. Как и не думает о последствиях. – Все и так понятно. – вновь давит из себя Гук и, не желая больше находится в одном помещении с матерью, уходит прочь. Тэхён следует его примеру и вихрем уносится следом, громко хлопнув дверью напоследок. Ох, как же он зол! Намджун хотел что-то сказать перед своим уходом, что-то умное и запоминающееся, что наверняка останется в голове подруги, но так и не нашел подходящих слов, потому вздохнул тяжело и поднялся на ноги. – Не имеет значения сейчас или через неделю, – обратилась к нему женщина, – роды в любом случае были бы такими. Ты же знаешь. А то, что Тиль… – Ты ведь знаешь, – перебивает ее уставшим голосом мужчина на тяжелом вздохе. – Знаешь, что Чимину предначертано умереть в родах. – кулаки невольно сжимаются крепче. – А ты, как и твой сын! Все время подвергаете его риску. – и это было последнее слово перед его скорым уходом. Мэй закусила щеку, закидывая ногу на ногу и заглядывая в практически опустевшую чашу с холодным чаем. Рука невольно поднялась ко рту, и вместо щеки оказалось закушено ребро ладони, погружая в события прошедшей ночи. Честное слово, воительница понимала, почему все были обеспокоены Чимином, его состоянием и предстоящими родами, но не понимала, почему никто не хотел помочь ему. Тиль ведь могла дать ему трав, сказать принять горячую ванну или разделить постель с Гуком! Но нет. Утром ей было видение, что дети появятся через пять дней и волноваться не стоит. Чимин расстроился. Даже заплакал! Но никому ничего не сказал. Потому, когда Мэй сказала, что есть возможность родить уже завтра, потом отказать уже не смогла, да и не хотела. Роды, действительно, оказались тяжелыми. Но не потому что это Чимин и его состояние оставляет желать лучшего, а потому что детей двое. Мэй по себе помнит каково это. Знает, что изначально есть риски и Чимину, учитывая все, что можно и нельзя учесть, деваться некуда. Позже оказалось еще и то, что дети не до конца провернулись. И как бы Тиль не голосила, Мэй не могла поверить в то, что за пять дней они сделают кульбит и станут в максимально удобное положение. В голове до сих пор отголосками разносится душещипательный крик Чимина, когда хэварэ собственноручно старалась повернуть малышей в утробе и принять в этот свет, но ничего не выходило, а время, словно песчинки, утекало сквозь пальцы. Это сейчас Мэй понимает, что именно видела Тиль, говоря, что Чимин «умрет в родах», а тогда, когда она, не взирая на протест вождя, который запретил даже приближаться к его омеге, нагло нарушила его, ворвавшись в помещение, где измученный Чимин все ближе и ближе подходил к грани, искренне не понимала, почему хэварэ не перейдет к «крайней мере». Чимин уже и не кричал, когда женщина вскрыла ему низ живота, не используя ничего, чтобы приглушить боль. На живую полосовала его тело. Омега просто уже не чувствовал себя в себе. Зато малыши заголосили громко и противно, вынуждая его голову повернуть в сторону Тэхёна, держащего одного из них и потухшим взглядом поинтересоваться «кто?». Но у друга смелости сказать, что никто из мальчиков не является омегой не хватило. Что именно делали потом Тиль и Мэй наедине с Чимином омега не знал, да и не хотел знать. Старался занять себя делом, переняв заботу о новорожденных. Окла, присматривающая за детьми с Ярин, Юнги и Джунки (последние трое все же уснули) сидела вместе с Линь за столом, когда на пороге появился омега с двумя маленькими свертками. Она тоже уделила все свое внимание внукам, боясь спрашивать, что случилось с сыном. Когда Тэхён вернулся, Тиль кричала на Мэй, говоря, что теперь не имеет ни малейшего понятия о том, будут ли расти ее, воительницы, внуки в полноценной семье или же с одним отцом. Теперь все, что она видела раньше следует подвергнуть сомнению. Чимин, без преувеличения, был плох и три дня не приходил в себя. Гук тоже словно был наполовину мертв и тоже не приходил в себя. Мальчики (Рэм и Хо) капризничали, просились к папе, но комната, в которой он отдыхал, оказалась плотно заперта. Гук прямо говорил, что папа сильно заболел и лишний раз беспокоить его не нужно. Особенно Мэй, которой вход в дом оказался закрыт. Вождь был в шаге от того, чтобы выгнать ее из Логова, но дети отбирали все силы и эмоции, а еще Чимин, с которым он проводил не меньше времени. Тэхён помогал, как только мог, а вместе с ним Окла и молчаливый Намджун, который за последние дни если сказал хоть три слова, то это было успехом. Помогали и Ярин с Джунки, Юнги и Мими. То, что Чимин слег – коллективное горе, и в одиночку Гук никак не справится, как бы ему не хотелось показаться сильным и способным на все. Его омега не приходит в себя и не шевелится. Кто может оставаться сильным в такой ситуации? Радует лишь то, что старания Чимина оказались не напрасны. Мальчишки-близнецы в прекрасном состоянии. Гук назвал их Джэй и Кэй. Из-за того, что Джэй спешил появиться на свет раньше своего брата, он уперся плечиком и лопаткой в кости Чимина из-за чего в этом месте у него осталась красная полоса. Тиль говорит, что она пройдет со временем, и что отличать мальчишек по такому принципу не удастся, потому Гук нацепил на крошечные шейки мягкие нити: черную – Джэю и красную – Кэю, чтобы не перепутать их впоследствии. Рэм все еще очарован новыми братьями, но не совсем понимает, кем являются ему эти дети, но Гук почему-то уверен, что в скором времени малыши надоедят вначале старшему сыну, а Хо будет повторять за ним, говоря, что Джэй и Кэй мешают им и что их нужно вернуть туда, откуда принесли. Варвар слабо улыбается, беря супруга за руку и аккуратно целует один из согнутых пальцев, всматриваясь в умиротворенные черты лица любимого, которые при слабом свете от единственной свечи выглядели слишком спокойно. – Вставай, Мини, не беси, – слабым, хриплым голосом шепчет Гук, аккуратно обнимая тонкую кисть большими ладонями, оставаясь сидеть на полу около их постели. В последний раз он нормально отдыхал накануне родов, потому не удивительно, что к привычной хмурости добавились темные круги под глазами и хроническая сонливость и рассеянность. – Или хочешь, чтобы наши мальчики выросли варварами? Семейная жизнь не обходится без ссор, особенно, когда Чимин настаивает на очередной беременности, а Гук старается его отговорить. Омега кричит, что не оставит своих детей, зная о том, что беременность может оказаться тяжелой, но не о том, что он может проститься с жизнью. И в одну из таких ссор, он сказал, что с ним не может произойти что-то плохое, потому что, если его мальчики останутся один на один с Гуком – они станут варварами. И в этот раз это не обозначение их родовой принадлежности, а к тому, что они будут дикие, необразованные, с неукротимой жаждой к крови и насилия, без манер и прочего. Чимин, словно на зло, не отзывается. Словно специально мучит его и терзает, отыгрываясь за прошлое, которое уже и позабыто омегой, но не Гуком. Сейчас он как никогда корит себя за то, что был так груб и жесток с ним, потому что понимает, что за прошедшие без малого десять лет совершенно не успел насытиться ни любовью этого умопомрачительного омеги, ни его молчаливым присутствием. Слишком мало «Гук-и» было в его жизни. Вопреки всем желаниям не спать не удавалось и усталость нещадно рубила с наступлением темноты. Тэхён третий день живет вместе с ним и старается ухаживать за малышами, чтобы Гуку было больше времени на остальных детей, а главное на Чимина, так что их ночные пробуждения не всегда успевали доноситься до слуха варвара, а вот тихое и призрачное «Гук-и» – постоянно. Это все проделки разума. Ему хотелось это услышать, и разум заботливо откликался, исполняя просьбу. За ночь варвар мог проснуться бесконечное количество раз, но Чимин оставался неизменен. Тиль пожимала плечами. Впервые она с абсолютной уверенностью не знала, что случится завтра и находилась в равных условиях, как и все. Духи и предки, как бы упорно она не взывала к ним, никак не откликались и не хотели открывать ей будущее. Около пяти лет назад она увидела Чимина в своих видениях: он лежал неживой на постели в своем доме с застывшими на глазах слезами и едва приоткрытым ртом. Живот его был разрезан и, казалось, что не было ни кусочка на простынях, которые не были запачканы его кровью. Рядом с застывшим ужасом на лице стоял Гук. Его руки буквально по локоть были в крови, а в них – мертвый новорожденный. Именно по этой причине Тиль и не хотела доставать детей таким путем. Здоровая женщина или омега не всегда могли перенести подобные роды. Практически сразу же на следующий день утопали в лихорадке и в конечном итоге умирали. Не все, конечно, но большая часть. А Чимин… А Чимин ведь сказал, что не оставит детей на Гука. Не позволит им вырасти варварами. Потому очередное «Гук-и», на которое вождь отреагировал тяжелым вздохом, совсем не удивило. Гук и не хотел вновь открывать глаза – знал, что увидит перед собой, и лишь крепче сжал одну из рук, но не почувствовав под ней ладонь супруга. Брови слегка нахмурились, а глаза с трудом разлепились. И в этот момент его густую шевелюру слабо взъерошили чужие пальцы, а после эта кисть безжизненно упала рядом на постель. – Бешу? – тихим, ослабленным шепотом поинтересовался омега, глядя на него сквозь поволоку на полузакрытых очах. Чимин вроде и спал три дня, но все равно не выспался. Последние силы ушли на то, чтобы коснуться супруга, так что на улыбку для него же уже не было ничего. Помимо смертельной слабости, ужасно болит голова, живот и все тело. Жарко. Хочется пить. Гук не отвечает. Слишком резко, но максимально аккуратно бросается к верхней половине тела, аккуратно просовывает руку под шеей и совсем немного приподнимает, придерживая голову, словно младенцу, обнимая его. – Безумно, – еле слышно, но в самое ухо. – Безумно бесишь, Мини. Хотя, нет, есть у Чимина силы и на то, чтобы слабо улыбнуться, блаженно прикрывая глаза, и даже взвалить свою руку на спину возлюбленного, слабо цепляясь пальцами за ткань обычной хлопковой рубашки. – Ты напугал меня, – также тихо шепчет Гук, отстраняясь и с такой же предельной осторожностью опуская супруга обратно на подушки, подмечая для себя, что то, о чем предупреждала хэварэ (лихорадка) не обошла его омегу. – Так что не делай так больше. Чимин громко выдыхает, наверное, смеется. – Врешь, – тяжело сглатывает он и Гук молниеносно зачерпывает немного воды из чаши рядом, поднося небольшую пиалу к губам омеги. Чимин делает всего глоток и давится, слабо кашляя. В голове каша и мысли путаются. Всего три дня прошло, а он уже забыл, как это делается, как пить воду. Вождь тихонько советует не спешить и терпеливо продолжает поить его. – Врешь, – мысли учтиво напоминают то, на чем остановились. – Любишь же. Гук облегченно выдыхает, с упоением глядя на прикрывшего глаза супруга. – Вру, – соглашается он, слабо растягивая уголки губ и аккуратно зализывая назад густую чеку грязных, мягких и влажных волос. – Безумно. – все так же тихо и интимно. – Безумно люблю, Мини.

***

У Чимина лихорадка и слабость, но это все равно не мешает ему приходить в себя все чаще и чаще. Тиль вновь отвечает неопределенностью (она все еще не знает, что случиться – духи больше не посылают ей видения), а Тэхён уверенно убеждает всех (и себя) в том, что Чимин сильный, что он справится, выкарабкается. Рэм, Хо, а также Джэй и Кэй навещают папу, когда тот не спит. Рэм, как и следовало ожидать, забавно дует губы и говорит, что новопоявившиеся братья ему не нравятся (а прошло всего десять дней с их рождения). Слишком много шума от них, слишком много внимания к ним!.. Зато Хо совсем не кажется обузой. Чимин и сам прошел через это, но уже в старшем возрасте, когда появилась Линь – эта детская ревность не пугает его и не заставляет задуматься о чем-то серьезном – Рэм перерастет это. Он уверен. Гук страшно хмурит брови, сидя напротив Чимина на кровати, собрав ноги по-турецки. Температура спала сутки назад и в целом выглядел он неплохо. Сейчас сил значительно больше, но они никак не мешали ему нервно и требовательно просить Гука позволить (да, когда это было, чтобы Чимин выпрашивал разрешения понянчить своих малышей?!) заботиться о его детях. Вождь считал, что норджэ нужно позаботиться вначале о себе, но почему-то даже сейчас он сидит с Кэйем на руках, слабо покачивая его, пока Чимин тихо мычит под нос приятную мелодию, кормя Джэя из небольшой бутылочки с соской. И когда Гук стал потакать желаниям своей омеги? Этот момент он почему-то упустил. Странно. В последний раз он позволяет супругу нечто подобное! Варвар оборачивается намного раньше, чем дверь в их комнату успевает отвориться – входная тихо скрипнула, предлагая Гуку в ближайшее время смазать петли. Лицо Тэхёна расплывается в умилении, стоит ему переступить порог комнаты, а брат подкатывает глаза, переводя взгляд на Чимина, который совсем не обращает внимание, полностью сосредоточившись на мальчишке. Он пока не заводил свою любимую песню про «омежку, как у Тэхёна», млея от одного вида близнецов. Гук надеется, что после случившегося он еще не скоро заговорит об этом, а лучше всего – никогда. – Гук, – тихо зовет Намджун, появившийся сразу за Тэхёном. Он слабо качнул головой, намекая на то, что им нужно поговорить, но не смог не умилиться улыбнувшемуся ему сыну, который охотно вступил в тихий разговор с Тэхёном. Вождь не сильно торопился, передавая сына брату и поднимаясь с постели, давая время, чтобы мужчина вдоволь насмотрелся и на сына, и на внуков. К слову, о них. Гук только открыл рот, чтобы поинтересоваться о Рэме и Хо, но Намджун его опередил. – Мальчики с Оклой, – и получив положительный кивок продолжил. – У нас срочное собрание. Обычная фраза выбивает всякое семейное тепло и машинально заставляет облачиться в серьезность. Поводов для ближайших «собраний» нет, если только не случилось что-то серьезное. Тем более Намджун выглядит слишком напряженным. Мужчины лишь когда выходят за порог гукового дома вновь вступают в диалог. – Что произошло? – коротко бросает Гук, торопливо спускаясь по ступеням. – Разведка с Восточных Границ. – коротко оповещает Намджун, нагоняя варвара и вместе с ним так же быстро пересекая двор. – Кажется, назревает новый конфликт. Гук цыкнул, стискивая кулаки.

***

Скучно. Юнги отталкивается носками от деревянного пола, слабо покачиваясь на папином кресле-качалке, которое в далеком прошлом смастерил дядя Намджун. Хочется спать. Ночь выдалась бессонной из-за звездопада. Юнги со своими друзьями и сестренкой тайком прошмыгнули к обрыву и часами пялились на небо. Не то, чтобы папа запретил, спроси он у него разрешение на подобное. Он скорее, если бы узнал о таком явлении и сам бы пошел, но сейчас папе некогда из-за дяди Чи. Юнги не хотел его беспокоить, да и без спроса куда интереснее. Чувства накалены до предела! И все ощущается и воспринимается немного иначе. Обычно в это время дядя Гук или же мэносу Кю обучают будущих воинов и охотников. Папа против того, чтобы Юнги занимался чем-то подобным, не раз пытался его отговорить, настаивая на том, что он хрупкий омега, а один раз они очень сильно поругались, когда сын сказал, что Империя нуждается в нем. Папа расстроился. Очень сильно. Больше Юнги не говорит с ним на подобные темы, заверяя родителя, что ему просто нравится учиться чему-то новому (и это действительно так). Мэй держать в секрете то, кем является отец Юнги и Мими, конечно же, не стала. В детстве омежке нравилось слушать ее рассказы об Императоре и Джебиде (об отце и деде). Об их храбрых миссиях, да и о жизни в целом. Это было интересно. И нравилась мысль о том, что он, когда вырастет, станет новым императором. Какое-то время мальчик грезил этими мечтами, пока не начал взрослеть и не понимать определенные моменты. Например, почему папа так против всего этого. Юнги думает, что папа его не любил (ну, Императора), хотя дядя Чи как-то сказал, что дети не рождаются, если родители не любят друг друга или кто-то из них этого не хочет, а это наталкивает на мысль, что папа все же безумно любил отца (иначе откуда у него не один, а два таких замечательных ребенка? – опять же, слова дяди Чи, с которыми Юнги полностью согласен), но он его чем-то обидел, заставив затаить злобу. Именно поэтому папа и отказывается что-либо говорить о нем, рассказывать, всегда уходит от ответа и злится. Как-то Мими спросила об отце. Она была тогда совсем маленькая. Юнги подхватил интересующую тему и капризно пытал папу, едва ли не превращая свой допрос в истерику. Папа тогда впервые ударил их. По заднице, которая болела после два дня. Юнги это хорошо запомнил потому что впервые увидел, как папа плакал вместе с ними извиняясь, пытался успокоить плачущих и испугавшись детей и сказал, что откроет один секрет: «Кто бы и что бы вам не говорил, но ваш отец был ужасным человеком. Об этом Мэй вам ни за что не расскажет". Юнги было безумно интересно, почему папа так сказал даже сейчас, но заговорить с ним пока еще не хватало смелости, а бабушка, действительно, ничего не рассказала, сказав лишь, что папе вечно все не так. Юнги тяжело и шумно вздохнул. Сейчас ему до безумия интересно учиться драться, охотиться, управляться с разными видами оружия, нравится разговаривать с мужчинами, которые рассказывают много чего интересного о мире там, за скалами, и о том, как этот мир устроен и как нужно им управлять, нравится учиться читать и писать. Юнги действительно все это интересно, и он частенько мечтает перед сном, как выйдет на свет из их укрытия (дома), как свергнет Королеву, как взойдет на трон и всех спасет. Мечтает, что создаст мир, в котором папе будет хорошо и безопасно. В котором Мими сможет заниматься тем, что ей нравится. В котором никому из близких не будет угрожать злой рок. Он понимает, что это опасно, понимает, что ему нужно будет до конца жизни притворяться мужчиной, а не омегой. Законы не запрещают наследовать престол не мужчине. Все дело в народе. В их глазах мужчина всегда сильнее женщины или омеги. Так будет проще. Так будет легче. Юнги не против этого. Против – папа. Только сын еще не понимает почему. Джунки мученически стонет, переворачиваясь со спины на живот, случайно задевая одну из ног Юнги при этом и вынуждая его приоткрыть покраснение глаза. – Может, Чимин уже проснулся и нужно помочь дяде Тэ? – с нескрываемой надеждой в голове интересуется он и получает слабый пинок ногой в бок, пришедший от Ярин. Девочка, в отличие от друга, который расположился на полу, раскинулась на кровати Юнги. – Мы же только ходили к Тэхёну, – напоминает она. – Забыл, что брат посоветовал нам пойти поиграть с детьми? Джунки надулся, недовольный подобным предложением. Они действительно не так давно напрашивались на помощь Чимину и Тэхён, но первый уснул, так как еще не пришел в норму, а второй готовился в который раз укладывать близнецов. Так что троице, действительно, было нечего делать. А всему виной внезапное собрание Совета. Оно продолжается уже несколько часов и, к слову, не дает покоя Юнги. Джунки с Ярин вздыхают в унисон, наверное, думают о том, чем же можно заняться в ближайшее время. И на всеобщее обозрение почти выходит предложение пойти и помочь Окле с приготовлением ужина, либо к Мими, которая играет с Рэмом, Хо, Сокчолем и другими детьми во дворе, но Юнги опережает: – Хочу послушать, – выдает он так, словно только-только набрался смелости и решился на что-то отважное. Он решительно бьет себя по бедрам, садясь ровно, и не менее решительно глядит на друзей. – Хочу послушать, что обсуждает Совет. Ярин загорелась подобной идеей. Её глаза опасно заблестели. Она резко села на постели, заражаясь решительность друга. – Я не хочу, – сразу же бубнит Джунки и неторопливо ворочается, поднимаясь и садясь по-турецки. – А если Гук с папой нас снова заметят? Папа обещал уши пооткручивать, если вы забыли. Джунки не трус, но сейчас таким кажется. Он пытается быть взрослым, мыслить здраво и не совать нос туда, куда не следует, хотя отрицать то, что ему тоже интересно, что на повестке дня на сей раз, не может. – Ну и ладно, – хмыкает Ярин, лениво сползая с постели. – Пойдем Юнги-я. – качает она головой и омега, не раздумывая, покидает удобное кресло. – Никто мешать не будет. – Че сказала?! – зло воскликнул Джунки, сразу же вскакивая на ноги. – Забыла уже, что это из-за тебя нам попало в прошлый раз?! – Да ну! – восклицает девочка, выкидывал вверх густые брови. Она собирает руки на груди и оттопыривает ногу в сторону, Юнги лишь подкатывает глаза, ну вот они опять начинают... – А не потому ли, что ты начал верещать, как девочка? – Нет, – врезается недовольно Юнги, сводят брови к переносице и неторопливо плетется на выход. Объяснять ничего не стал. Лишь довольно и коварно улыбнулся, слыша за спиной, как друзья упорно доказывают, кто же во всем всегда виноват. На деле оба. Они начинают ругаться по пустякам, поднимают шумиху, а Юнги прилетает вместе с ними за компанию. Прекращают эти двое только тогда, когда они приближаются к постройке внутри пещеры, где и проходит собрание. Бесшумно они проникают внутрь никем не замеченные. В небольшом коридоре, ведущем на склад с оружием, помещение с важными книгами и документами и, собственно, помещения Совета, уже слышны громкие разговоры, но Юнги пока не вникает в их суть. Он с ребятами так же бесшумно отодвигает пару досок, которыми отделаны стены, и проникают в совсем узкий, пыльный и темный коридор. Пробираются немного дальше и останавливаются около небольшого отверстия, через которое, если постараться, можно увидеть часть помещения. Юнги в нем еще ни разу не был. Его туда не пускают, а папа категорически против, чтобы он даже приближался к этому месту. Однако, запретный плод сладок. Потому он стал ошиваться вокруг да около, пока и не обнаружил то, что за деревянной стеной пустота. Когда-то Гуку тоже безумно хотелось быть на вот этих собраниях, принимать участие, познавать что-то новое. Этот узкий коридор... Варвар и сам не знал, зачем его сделали и никогда не спрашивал. Человека, построившего это помещение уже и нет в живых, так что узнать не предоставляется возможным, а остальные даже понятия не имеют, что он существует. Даже Гук забыл про него, пока не словил сестру с друзьями, которые стояли около тех самых досок, которые и являлись замаскированным проходом. Он усмехнулся тогда, но запрещать или как-то наказывать не стал. Лишь вспомнил, как усердно он долбил маленькое отверстие в стене, через которое подслушивал и наблюдал за всем. Только сейчас это вновь вылетело из головы, потому что Гук приближается к точке невозврата. – Неужели ты не слышишь? – уже давно разговаривает на повышенных Мэй. – На Восточных границах что-то происходит! – Мы не будем ничего предпринимать, – сквозь зубы продолжает Гук. – Подумай хорошо, Гук, – хрипит старенький Министр. – Если это очередная война… – Империя может лишиться еще части Восточных земель! – бьет кулаком по столу Мэй. Гук понимает ее рвение. Это же Восточные границы, чтоб их! Для нее принципиально важно отвоевать земли, где погиб отец. Сын понимает, но не будет отдавать приказ варварам нападать первыми. За прошедшие годы Гук ни разу не повел их в наступление. Лишь обороняться. Он защищает то, что захватили отец и дядя и пока Империей управляет Королева – он и пальцем не пошевелит, чтобы завоевать для нее новые территории или свести на минимум возможную опасность. Её это, кажется, вполне устраивает. – Мы не можем знать наверняка, – учтиво, но сквозь зубы настаивает вождь, – это может быть Королева. Мэй злится, рычит, подкатывает глаза и глядит на Намджуна, сидящего напротив. Как обычно, ища у него поддержки, но мужчина уже давно не разделяет с ней одно мнение. – Бросаться в бой, не узнав ничего, – безрассудно, – озвучивает свои мысли Намджун и тут же получает кучу негодующих комментариев от единомышленников женщины. Тиль тактично молчит и не занимает ничью сторону. Духи больше не общаются с ней, не отвечают на ее зов, так что будущее ей закрыто. – Неразумно будет бездействовать, – заявляет варвар-военачальник, который и принес с границ подобные вести. – Разведчики не скажут чего-то иного. Прости, вождь, но это новая война. Мы должны быть готовы. – Вот именно! – подхватывает Мэй. Гук скрипит зубами, крепче стискивая кулаки. – А если нет? – подхватывает легкомысленно Кю, прекрасно понимая опасения вождя. – А если это попытка Королевы убить Гука или тебя? – он смотрит в упор на Мэй, та недовольно цыкает. – Или еще что-то? Возможно, войска для того, чтобы их новый правитель, наконец, заключил торговый договор с Империей? – Во дворце не говорят ничего такого, – оповещает мужчина, приблизительно такого же возраста, как и Гук с Кю. – Но Королева ведет себя странно. Не исключено, что она что-то задумала. Около пяти лет назад этот имперский парень (один из выживших детей), сумел пробиться во дворец, став тем, кто постоянно общается со всеми – лекарем. Королеву он, конечно, не лечит, но вот болтливых слуг... Он прибыл буквально несколько часов назад, напев в уши наставникам про умирающую мать. – Тем более. – Вот именно! – в унисон с Намджуном воскликнула Мэй, только имели ввиду они совсем разные вещи. Гук тихо вздыхает, прикрывая глаза. Вновь разгорается перепалка. У него уже начинает болеть голова. Мэй перешла на крик, не щадя горло, упорно доказывая свою точку зрения и пытаясь переубедить всех в своей правоте. Намджун уже не выдерживает и тоже переходит на повышенные, пытаясь словесно выбить поселившуюся дурь в голове непрошибаемой подруги, или хотя бы докричаться до нее. Собрание превращается в балаган. Каждый, найдя своего оппонента, упрямо старается переубедить его в своей правоте. Гук думает, что, если так будет продолжаться и дальше никакого свержения Королевы не произойдет – они быстрее перегрызут глотки друг другу, нежели ей и ее прихвостням. Он сидит тихо с закрытыми глазами, слушая всех и сразу, пока Мэй не переходит все границы. – Это проявление трусости! – восклицает она, ударов ладонями по толстой деревянной столешнице и вскакивая на ноги. Стул падает с оглушительным грохотом. – Когда вождем был Джебид... Внутри перемыкает, и неприятная ярость поселяется в каждой клеточке. Гук словно оживает от долгого сна с невероятным запасом сил и энергии. – Но вождь не он, – сквозь зубы, но настолько громко, что это затыкает всех, убийственной интонацией давит из себя Гук, смотря на мать так, словно готов разорвать ее на мелкие частички. – Что очень жаль! – выплевывает Мэй и не думая останавливаться. Намджуну кажется, что она уже и сама не понимает, что говорит. - Если бы он не погиб... – Но он погиб. – голос грубее и звонче. Гук не щадит мать, тоже говоря то, что думает, не пытаясь не задеть ее чувств. Вождь напрягается и совершенно не замечает того, как Намджун, в попытке успокоить его, крепко стискивает запястье. – Смирись наконец! – а вот это уже требовательно и практически криком. Мэй демонстративно хмыкает и подкатывает глаза, собирая руки на груди. – Только посмотри на себя! – не унимается женщина, кивая подбородком на сына. – Думаешь, он гордился, увидь бы тебя сейчас? Так и скажи, что стал мягкотелым! Что боишься! И твоя омега!.. Гук, подобно матери, оглушающе ударяет по столу кулаком и угрожающе вскидывает палец, указывая им на женщину. – Не смей говорить о моей омеге или моих детях! – сорвался. Просто, задела за живое. Не все ведь могу отставить возлюбленных и детей на произвол и полностью уйти в дела и месть, как это сделала она. – Не забывайся! Мы обсуждаем здесь не это! – Варвар и не думает сбавлять громкость, и это немного шокирует присутствующих, потому что за все годы знакомства с вождем они еще ни разу не видели его таким. Кю думает, что это плохо – у Гука есть слабое место и, если хорошо его не защищать, рано или поздно кто-то сможет нанести смертельную рану. – Я отказываюсь нападать первым не потому, что боюсь или не хочу! Это может оказаться провокацией, попыткой Королевы убить нас, войной, мирным соглашением – чем угодно! – не унимается Гук, сильно стискивая кулаки на каждом слове. – А если нет? – не унимается Мэй. – Если... Мэй не вздрагивает, когда сын вновь что есть силы бьет кулаком о столешницу. – Ждем разведчика! – рявкнул Гук грозным басом. Мать раскрывает рот, чтобы сказать еще какую-то ересь, но с криком Гука тяжелая дверь в помещение Совета отворяется, привлекая внимание присутствующих к тому, кто нарушил этот балаган. – Вести с границы, – тихий, хриплый голос разведчика звучит слишком контрастно в этом помещении. Гук меняется в лице, а на голову падает что-то тяжелое и сковывает в тиски. Мэй теряет всякий пыл к спору, да и остальные из присутствующих тоже. Она отшатывается немного назад, хватается рукой за столешницу и, затаив дыхание, смотрит на разведчика с непонятной мольбой в глазах. – Войны не будет, – все также хрипит мужчина и слабо тянет уголки губ в стороны, добавляя: – если вам интересно. – Кто это? Что за шутник? – шепчет Ярин одними губами, стараясь заглянуть за плечо Юнги, который припал к отверстию в стене и пытался увидеть разведчика, но ничего, кроме спины Мэй, изредка мелькающего серьезного лица Намджуна, нечитаемого профиля Гука и явно удивленного Кю он не видит.