Проклятое дитя

Гук постукивает отросшим ногтем по деревянной столешнице, размеренно отсчитывая секунду за секундой. Вторая его рука учтиво подпирает тяжелую голову, а один из пальцев зажат между бледными и обветренными губами. Он смотрит из-под полуопущенных век и из-за темных мешков не просто в глаза, а в самую душу, сканируя и подмечая каждую деталь, а по отображающейся хмурости невозможно понять, что же так сильно беспокоит вождя: то, что он увидел и понял, или же собственное плохое самочувствие. Но Тэхён знает одно – ему не комфортно под этим взглядом. Напряженное молчание (напряженное, скорее, для омеги) длится непозволительно долго. Гук ждал, когда брат первым начнет разговор, но чем больше мыслей наполняло голову, тем ниже опускал ее Тэхён, стараясь избежать прямого зрительного контакта. Ему перед Гуком стыдно. – Тэ, – наконец, выдыхает вождь, да так сипло и хрипло, что омега невольно вздрагивает. Брови жалобно он надламывает тогда, когда Гук заходится в кашле, сгибаясь пополам. Он прибыл пару дней назад в компании Намджуна и Кю. Оба были ранены, а Гук настолько вымотан, что с трудом переставлял ноги и держался в сознании. Все случилось ровно так, как и пророчила Мэй – они попали в западню. И когда, услышав историю, женщина начала вопить «а я же говорила!», Гук рыкнул, что она и благословила их на подобную неприятность. Кю ранен не сильно, а Намджун не серьезно. Узнав это Чимин вновь расплакался, чувствуя отчасти себя виноватым, ведь из-за того, что он такой Гук и решил вернуться домой в таком плохом состоянии. У вождя пока не хватает сил, чтобы переубедить его и принять то, что так захотелось в первую очередь ему – Гуку, но Намджун и Окла помогают справиться и с этой трудностью. В конце концов неприятность меркнет перед радостью воссоединения с семьей. Раны вождя практически зажили, а вот болезнь, которая пробралась в его тело, пока он лежал обессиленный в холодном снегу, все еще лютует, порождая поводы для беспокойства уже у Тиль, но женщина пока не обсуждала этого не с кем, кроме Гука, который даже думать не хотел об этом. По крайней мере не сейчас, не в первые несколько дней, когда он, наконец, в кругу супруга, детей, брата, племянников и других дорогих и близких. В пути Намджун и Кю рассказали о переменах в поселении и, конечно же, не обошли стороной взаимоотношения Тэхёна и Джина. Гук совсем не обрадовался тому, что брат подпустил этого мужчину ближе, чем того позволял ему вождь, но вот несколько дней спустя, переговорив с Чимином и услышав от него довольно дельные мысли, Гук все же пришел к выводу, что ему жизненно необходимо услышать, что поселилось в голове у брата, состояние которого показалось крайне удручающим. Честно, узнав вчера, что у Мими проснулся дар хэварэ, да еще и в таком раннем возрасте – Гук обрадовался. Из его предков только одна женщина обладала подобным, и та на данный момент считается сильнейшей – супруга Лагрэда. Того самого, который сразил дракона и еще много чего сделал для варваров в целом. Для племени никогда не было секретом, почему дух семейства вождя настолько силен – они потомки сильнейшего воина (Лагрэда), но только никто не кричит об этом направо и налево, как это делает тот, в ком течет кровь Визарда. – Гук, не нужно, давай… – взволнованно просит Тэхён и уже собирается встать, чтобы помочь брату, сопроводить его домой, но тот вскидывает ладонь, останавливая его. Он дышит тяжело и шумно, надрывно, а затем также шумно сглатывает, продолжая сипеть и хрипеть, и поднимает красные, налитые влагой и нездоровым блеском глаза. – Просто, – давит вождь из себя. – Скажи, – делая паузы после каждого слова. – Почему? – он не выдерживает. Настоящее состояние раздражает, и Гук проклинает свое тело, которое отказывается идти на поправку так быстро, как ему хочется. Уж лучше бы он страдал от серьезного ранения, чем от какой-то хвори. Тиль говорит, что нужен покой. Что состояние ухудшилось после тяжелых недель возвращения. Что, если Гук не будет упрямится и противиться, ей удастся улучшить его состояние, а там уже и поспособствовать выздоровлению, но вождь пока указаниям ее не следует. Он легко машет рукой, обозначая жестом, что хочет услышать все, что произошло за время его отсутствия, услышать почему Тэхён избрал такой путь и что за мысли поселились в его голове. А омеге очень хочется не понять этот жест, очень хочется не говорить с братом на подобные темы. Он не помнил, чтобы раньше Гук вот так садил его перед собой за стол и вытаскивал слово за словом. Да, за прошедшие десять лет они сблизились, став воистину родными братьями, но сейчас омега искренне не понимает, почему он лезет к нему в душу, в его жизнь, в его решения. Не понимает, зачем ему это нужно. Он даже с Чимином не говорил. Избегал. Тэхён на него обижен. После того, как Тиль подтвердила, что у Мими действительно пробудился дар хэварэ, Тэхён взбесился. Кричал до сорванного голоса и нещадного кашля, обвинял всех и особенно Джина. Он вновь запретил приближаться к детям, а на любую попытку наладить контакт действовал крайне агрессивно: бросался с кулаками, кидал первое, что попадется под руку, обругивал, один раз угрожал ножом. Тэхён не считает, что повел себя глупо, когда запретил Мими ходить в дом к Тиль и обучаться у нее даже элементарному врачеванию, которому обучала ее раньше женщина. Юнги тоже попал под удар «запрета». Он не обучается больше всему тому, что в будущем могло бы помочь в правлении Империей. Детей подобное угнетает, из-за чего их настроение мрачное и серое в последние недели, но омега твердо уверен, что так для них будет лучше. Что жить обычной, ничем не примечательной жизнью – самый дорогой и самый редкий дар, который только может быть в этом мире. И он даст им его! Костьми ляжет, но его дети не будут вовлечены в хитросплетения судьбы! Гук негромко ударил широкой ладонью по столу, принуждая к ответам. Тэхён закусил губу и опустил взгляд. Вождь пока будет сохранять молчание, но от его жестов становится только хуже. Тэхёну не по себе. Грудь внутри словно раздирают, медленно полосуют и тут же стягивают в тугой узел. Слова комом подступают к горлу, но омега зачем-то противится. Если честно, он устал держать агрессивную оборону и, кажется, исчерпал весь свой запас сил. Да, пусть раньше он с братом вот так не говорил, но это не отменяет того факта, что он всегда каким-то чудом знал все (может, ему Чимин рассказывал?) и из-за этого давал дельные советы, молчал, когда нужно было, поддерживал и помогал, не сильно напирая со своей заботой и давая волю действовать самостоятельно, подталкивая к верным решениям. Потому Тэхён ждал возвращения Гука, наверное, больше, чем Чимин и его дети. Знал, что брат сможет решить его проблемы, сможет ему помочь. – Я подумал, – тихо и неуверенно начинает омега, – что так будет правильно. – Гук совсем незаметно хмурится, не до конца понимая, что именно является «правильно» для брата, но Тэхён поясняет, неловко потирая шею. – Дети. Они…Они хотели общаться с ним, понимаешь? – Тэхён взглянул с надеждой в глазах, Гук коротко кивнул, продолжая слушать с хмурым лицом. – Они… Я видел их интерес. Интерес к своему отцу, и Джин был вроде… – Тэхён запнулся, облизнул пересохшие губы и спрятал руки под стол, найдя край рубашки и перебирание его в дрожащих пальцах куда более приятное зрелище, чем сосредоточенный и серьезный вид брата. Ощущение, словно он осуждает его за эти поступки. – Мы поговорили. С ним. И я подумал, что… – он замолчал, не зная, как более точно выразить свои мысли. – Что это будет неплохой шанс подарить Юнги и Мими то, в чем они обделены с рождения, – омега закусил губы и совсем тихо и подавленно выдавил: – подарить нормальную семью. Даже от этой мысли Тэхёну стало грустно. У его малюток не было того детства и заботы, которые они заслужили. Он ужасный отец и совершенно не заботился о них. Он даже не мог сказать, что старался дать им все. Он просто плыл по течению, пренебрегая чем-то, чем-то жертвуя. И лишь когда в его жизни вновь появился Джин, а в глазах детей – невиданный раннее огонек и потаенное желание, Тэхён понял. Понял, как сильно облажался и искренне, всеми силами, захотел все исправить. Им ведь было весело вчетвером. Тэхёну неприятна компания Джина, но, когда он веселил детей, а те смеялись или засыпали его вопросами, на которые мужчина едва успевал отвечать, Тэхён чувствовал себя хорошо. Чувствовал, что он обычный омега, не прошедший через все те трудности, что его дети ни в чем не нуждаются, чувствовал себя самым счастливым. Но это была всего-то призрачная дымка, которая развеивалась стоило только ужину подойти к концу. Тэхён обменивался с Джином немыми сквернословиями, Юнги, в надежде поддержать и порадовать папу, выпускал иголки, а Мими опускала взгляд, чувствуя себя неловко и виновато. Все это лишь иллюзия. Гук тяжело вздохнул и покачал головой, услышав, как в звенящей тишине Тэхён негромко шмыгнул носом. Омега боязно поднял стеклянные глаза, но наткнулся не на строгие черты, а на мягкую и усталую улыбку. Гуку не нужно было говорить, чтобы Тэхён понял его. Конечно, кто угодно будет твердить, что его переживания пусты, что он хороший отец и его детям очень повезло, но Тэхён так не считал. Он выдавил из себя что-то напоминающее улыбку и запрокинул голову назад, мысленно приказывая слезам закатиться обратно. – Ну вот опять, – максимально недовольно пробурчал он и вновь шмыгнул носом. – Ничего не могу с собой поделать! – он вновь возвращает решительный взгляд на брата, аккуратно отирая уголок глаза и висок, на который все же скатились пара слезинок. – Тебе же не нужно доказывать, что я не жду никакое дитя? – в словах Тэхёна отчетливо прослеживается раздражение, на которое брат лишь слабо усмехается. Ничего смешного! Тэхён приходит в бешенство, когда такое происходит. Мэй заслуживает на крошку меньше гнева, чем ехидно ухмыляющийся Джин. Принять то, что омега снова ограждает его от детей он, конечно же, не мог. И действовать так, как действовал раньше, или даже в момент их ссоры-потасовки в доме Тиль, тоже. Потому обратил всю свою злость и недовольство в словесный поток, двусмысленные шуточки и предложения интимного характера, чтобы «вылечить омежий недуг». Да что за бред вообще! Разве может тело и разум сходить с ума только потому что у Тэхёна не было полноценной интимной близости плюс-минус десять лет?! «Да возьми и переспи уже хоть с кем-то!» – воскликнул не на шутку раздраженный Чимин, когда Тэхён максимально эмоционально обсуждал с другом подобную тему: «Может, подобреешь и разум прояснится!». Именно после этих слов омеги и разругались. Вернее, это Тэхён обиделся и перестал навещать друга, думая, что это именно он перегнул палку, а не его эмоциональные горки. Гук в этом вопросе полностью занимает сторону супруга. Невозможно столько воздерживаться от желания и довольствоваться подручными средствами. Он, когда покидает Логово, уже через пару месяцев становится в разы агрессивнее и вспыльчивее из-за нехватки близости, а у брата годы прошли! Нет, пусть только скажет, и Гук найдет ему самого обходительного партнера, но ведь Тэхён молчит, варит что-то в своей голове, что-то выдумывает… Вождь прочистил горло, вновь обращая на себя внимание и очень тихо заговорил: – Тебе тяжело, – прохрипел он и сделал небольшую паузу, поморщившись – горло раздирает сотни мелких игл и осколков. – А каково им? – он качнул головой в сторону двери. Тэхён понял, что брат говорит о племянниках, но не об их чувствах в сложившийся ситуации. – Ты говорил с ними об этом? – Гук вновь закашлялся, сильнее стискивая рукой горло, а второй давя на грудь, но на этот раз приступ завершился быстро. Еще через несколько секунд он продолжил. – Им нравится все то, что ты запретил. – Гу-ук, – капризно протянул Тэхён, перебивая. Он жалобно надломил брови и вновь готов был расплакаться. Он ведь не тиран и не эгоист какой-то, чтобы запрещать детям заниматься тем, что им нравится. – Я просто… – от бессилия он слабо покачивается на стуле. – Я просто не хочу, чтобы от них что-то зависело. Не хочу, чтобы Юнги был Императором, а Мими – хэварэ! Почему именно у моих детей такая участь? – в этом вопросе столько искреннего непонимания и желания услышать ответ, что Гук стал невольно искать его, но так и не мог найти. – Я хочу, чтобы они были обычными, понимаешь? Чтобы на них не охотилась Королева, не брали в плен, не пытали, не издевались, не хочу, чтобы их подвергали опасности, понимаешь? – на этот раз слова даются поразительно легко и вылетают раньше, чем Тэхён может понять их суть. – А если их втолкнут в эту жизнь… – на секунду он замолчал крепче сжимая кулаки. – Юнги будет притворяться мужчиной и до конца своих дней будет подавлять омежью сущность. Знаешь, что это значит для него, Гук? – Гук знает, но говорить не хочет. Так проще закрывать глаза и принимать решения, которые все ждут с замиранием сердца. Тэхён так не считает, потому голосом совести озвучивает очевидное. – У него не будет настоящей семьи, Гук. Не будет любящего мужа. А даже если такой и появится, то мой Юнги не сможет подарить ему ребенка. – Тэхён звучит так, словно подобное уже произошло, словно он разбит из-за того, что не уберег своего малыша от дальнейшего одиночества. – Откуда тогда появится наследник для этого проклятого престола? Юнги умрет, рожая еще одного проклятого? Или Мими родит следующего принца? – с каждым вопросом голос повышается. – Разве это достойная плата, чтобы быть Императором? – Тэхён решительно хлопает ладошкой по столу. Дышит поверхностно и часто, недовольно раздувая ноздри, но уверенно и пронзительно, давая собеседнику мизерные секунды, чтобы осмыслить услышанное. Гук не знает. Честно, не знает ответ на эти вопросы. Империя нуждается в Юнги, но вот нуждается ли Юнги в Империи?.. Мальчик ни раз воодушевленно делился с ним мечтами о будущем, где он спасает всех от Королевы и правит достойно. Даже выдвигал несколько действительно дельных реформ, которые помогут в более рациональном правлении, что нехило удивило Гука, потому что прийти к такому решению в столь юном возрасте… Юнги – идеальный Император уже сейчас, но принять столь важное решение в таком юном возрасте, взвесить все, хорошо обдумав, он не способен. – А Мими? – не унимается Тэхён, возобновив порыв после небольшой паузы. Добивает. – Первый раз, когда Тиль изменила увиденное будущее – она чуть не умерла, а второй раз навсегда лишилась дара! Она не смогла позволить Чимину умереть. Думаешь, Мими сможет смириться с тем, что должно неизбежно произойти? Думаешь, сможет не вмешиваться, когда увидит твою, мою, или чью-либо еще смерть? – с каждым сказанным словом Гук мрачнеет, начиная пропитываться пониманием к заботам брата. – И что я должен по-твоему сделать? Позволить Тиль научить ее говорить загадками, чтобы все сами догадывались о предстоящем будущем? Ты ведь знаешь, что и это не проходит бесследно! А если она не сможет? Если умрет через год или два от этого дара? – голос медленно стихает, но пробирается неустойчивой эмоциональностью, потому следующие фразы Тэхён уже выплевывал вместе с подступившими слезами. – Что мне делать, если моя девочка?.. Что бы ты делал, если кто-то из твоих детей?.. Дальше не смог. Тэхён всхлипнул, спрятав лицо в ладошках и заплакал так горько и отчаянно, что у Гука заболело сердце. Он снова не подумал о таком. Не подумал о возможных последствиях. Думать о том, что кто-то из его детей может погибнуть – нестерпимо. Гук не для того рискует собой, медленно, но верно выстраивая тот мир, в который будет не страшно выпустить тех, кого он так отчаянно прячет в Логове. – Тэ, – выдыхает вождь так мягко и заботливо, как он только может в своем состоянии. – Я в шаге от того, чтобы усомниться в твоих словах. – Тэхён, отирая слезы рукавами, непонимающе хмурится. – Точно не беремен? – Гу-у-ук! – плаксиво и возмущенно пищит Тэхён, а вот брат слабо улыбается. Вождю требуется не малых усилий, чтобы подняться и, опираясь рукой на небольшой стол, подобраться к брату. Он это делает настолько редко, что и не умеет даже. Чимин бы наверняка рассмеялся, наблюдая за тем, как супруг боязно и неуклюже поглаживает (скорее постукивает) Тэхёна по голове, всхлипывающего в собственные ладошки. – Поговори с ними, – также тихо советует Гук на тяжелом выдохе. Тэхён вероломно сглатывает, усиленно держа слезы при себе. – Объясни свои переживания. Пусть они не поймут их, но так часть вещей точно наладится. А что на счет дяди… – Не нужно, прошу, – перебивает его омега, моментально задирая голову и сталкиваясь с удивленным и уставшим лицом брата, крепко вцепившегося в спинку его стула, – ничего не хочу о нем слышать. – Могу снова запретить ему приближаться к тебе. – искренне предлагает Гук. Тэхён слабо покачивает головой из стороны в сторону: – Это сделает только хуже.

***

Гук долго думал над словами брата. Они действительно не давали ему покоя. Не то, чтобы раньше он не задумывался над судьбой Юнги; ему не преподносили все в таком ключе. Как отец отца Гук отчасти понимал брата (был бы у него сын-омега было бы проще), но вот как вождь… Их восстание все ближе и ближе к свержению Королевы. Но кто займет трон после нее? Джин вновь может править, но он ведь не будет жить вечно. А если он погибнет еще до того, как враг падет? Было бы все намного проще, если бы народ воспринимал омег всерьез. Придерживаясь стереотипов, никто не последует за Юнги, если правда вскроется. Однако, если ситуация с племянником еще могла подождать хоть немного, то Мими… Гук ощутил горечь от слов брата касательно ее отношения к вещим снам как нельзя остро. Это случилось спустя несколько недель после его возвращения. Гуку не становилось хуже, но и лучше тоже. Временами он задыхался, когда лежал, потому все чаще старался сидеть. Стоять или ходить он тоже не мог. Тиль перепробовала многое из того, что знала. Просила лишь единожды у вождя, чтобы тот поговорил с Тэхёном и позволил Мими переговорить с духами и спросить совета. Гук ответил категорическим отказом, уважая решение брата. Он готов был пожертвовать собой, готов был умереть. Он воин и не боялся этого. Единственное, что его злило, так это то, что он уходит вот так, оставляя свою семью. На Чимина смотреть было страшно. Это рядом с Гуком он держался, шутил, много смеялся и рассказывал, вспоминая что-то из прошлого или строя планы на будущее, забавно играл с детьми, которые так и липли к отцу, наверное, тоже что-то чувствуя, но вот тогда, когда супруг его не видел… Болезнь омеги все еще не отступила, но у него был значительный прогресс – он мог стоять без посторонней помощи и даже сделать пару неуверенных шагов, прежде чем колени подкашивались, но несмотря на это он все еще продолжал летать на костылях. Накануне случившегося Логово всколыхнула масштабная ссора между Чимином и Тэхёном. Они и без того стали отдаляться друг от друга последний месяц, а данная ситуация и вовсе развела по разным сторонам. Чимин всего-то попросил Тэхёна дать свое согласие, чтобы Мими воспользовалась своим даром всего разочек на что получил категорический отказ. Они наговорили многое друг другу, сцепились в драке, словно не поделившие что-то дети. Вдоволь изваляться в осенней грязи и пыли не получилось – их разняли Намджун и Джебид и то не без труда. – Так и скажи! – вопил тогда Чимин. Ноги не держали, потому он обмякал в отцовских руках словно кукла, но все равно пытался вырваться и вцепиться в Тэхёна как можно сильнее, чтобы тот не морально, а физически ощутил всю его боль, которую он испытывает. – Скажи, что тебе наплевать на жизнь Гука! Тебе даже на своих детей наплевать! Ты просто эгоист, которого заботят только собственные чувства! Тэхён вырывался так же отчаянно, вопил излюбленное «ты не понимаешь!», ответно называл Чимина эгоистом и даже вырвался из оков Джебида, подло ударив его по больной ноге, из-за чего тот с трудом сумел устоять, но вырвавшегося Тэхёна тут же грубо схватил за плечи Джин, с нечитаемым лицом отвесил ему не такую уж и сильную пощечину чтобы успокоить и пользуясь его замешательством грубо дернул за руку молча уводя в дом Кю. Тэхён, конечно же еще вырывался, сыпал ругательствами, бил и даже попытался укусить разок, но Джин не реагировал. А несколько минут спустя его песочила Мэй, Джин хмуро наблюдал за ним, прислонившись к стене и собрав руки на широкой груди, а Джебид сидел на кровати и всеми силами старался не показывать, насколько сильно болит нога. Мими, ставшая свидетельницей ссоры дяди и папы посмотрела на Юнги, который крепче стиснул кулаки и вернулся в дом. Он не знал, что им делать, сестра – тем более. Папа разговаривал с ними. Разговор давался тяжело, они втроем плакали, но все же. Папа рассказал все, как есть: почему против того, чтобы учились Юнги и Мими, почему не хочет, чтобы они продолжали делать то, на что незаметно толкают их взрослые, не подбирая слов сказал, что они могут умереть в любую секунду и то, что не смогут порадовать его внуками. Это и пугало и будоражило одновременно, но тогда дети сказали, что не хотят его расстраивать, потому не пойдут по тому пути, который им предначертан. Но судьбу не обмануть. Тем ранним утром Гуку не спалось. Он с трудом добрался до крыльца, чтобы вдохнуть все еще осеннего, но уже морозного воздуха. Зима в этом году началась рано и первый слой едва заметной белой крошки единым монолитом укрыл двор Логова. Мэй и Тиль вышли сонные и уставшие из дома последней. Они направлялись не к вождю, но, увидев его, о чем-то переговорили и Тиль направилась к мужчине, а Мэй вернулась в дом, а через несколько секунд нагнала подругу. – Выглядишь совсем неважно, – честно призналась хэварэ, а Гук лишь ухмыльнулся, не желая еще заходить в дом. Долгое время женщины перебирали книги, хранящиеся в Логове в надежде найти какое-нибудь снадобье, чтобы не сидеть без дела до тех пор, пока не придут вести из других деревень (неделю назад практически во все варварские поселения были отправлены птицы с единственной просьбой, но ответы, пришедшие от шаманок, живущих неподалеку оказались не утешительными – духи либо не отзывались на зов, либо говорили делать то, что Тиль делала и без их советов). Теплилась надежда, что сильнейшая (после Мими) хэварэ удастся достучаться и ей откроют решение. В архивах нашлась старая, потрепанная книжка с выцветшими страницами. Часть листов в ней отсутствовала, но она оказалась полезным советником. По ее указаниям женщины сварили лекарство, которое сейчас держал Гук в руке, внимательно разглядывая маленький, пузатый, коричневый флакон. Он не думал, что это поможет, но все равно готов был выпить, не задавая лишних вопросов. Тогда-то и появилась Мими. В виду своего состояния никто не заметил, как эта девочка подбежала к дяде и, решительно выхватив флакон, когда Гук уже поднес тот к губам, разбила у своих ног. Мэй хотела было отругать ее за такое поведение, ведь была на взводе и совсем не хотела хоронить еще одного своего ребенка, Тиль сощурилась, а вот Гук удивился. На улице довольно прохладно, а эта малышка одета всего лишь в белую ночную сорочку и не подходящие погоде обувь-лодочки. – Нельзя! – решительно воскликнула девочка. Вид ее был встревоженный и Гук с трудом узнавал в ее чертах малышку Мими. Племянница схватила его за рукав рубашки и потянула за собой. Гук едва сумел удержаться на ногах и не свалиться кубарем со ступеней. Он не пытался ее остановить лишь потому, что был действительно шокирован и пытался сам найти ответ в гудевшей, ослабленной голове. Мэй и Тиль старались поспевать следом. Они обе задавали вопросы касательно ее поведения, но Мими игнорировала. – Ты попросишь папу, чтобы он меня не ругал? – совсем тихо прошептала девочка, вынуждая Гука остановиться. Мими обернулась, жалобно надломив брови. Вождь все понял. – Нет, Мими, – прохрипел он мягко и осторожно. Варвар закачал головой, поняв, что маленькая хэварэ что-то видела и теперь, быть может, хочет это исправить, а такое допустить никак нельзя. Гуку неимоверно холодно. Грудь пылает, а от любого вдоха хочется согнуться пополам и кашлять без остановки. Голова идет кругом и на плечи настойчиво давит усталость. Он опускается на одно колено не только для того, чтобы взглянуть на девочку вровень, глаза в глаза, но и потому, что нет уже всяких сил стоять на ногах. Вождь накрывает своей ледяной ладонью ее маленькую теплую ручку и вымучено, болезненно улыбается. – Не нужно, Мими, – уверенно шепчет он. – Пусть будет то, что будет. Я готов. Девочка отчаянно закачала головой, глядя на дядю не моргающими, огромными, стеклянными глазами. – Ты умрешь сегодня… – Не надо, – перебивает ее Гук, но Мими не согласна. Впервые она оказывается непослушной и идет наперекор старшему. – Ты умрешь сегодня, не дожив до вечера, – Гук столбенеет, но держится мужественно. Мэй выпрямляется подобно струне. На ее лице можно проследить каждую эмоцию, которая сменяется друг за другом. А вот Тиль строго нахмурилась, но никак не вмешалась в чужой разговор. – Упадешь на пол, начнешь кашлять кровью, – ее подбородок задрожал, а с глаз вот-вот сорвутся первые слезинки. – А потом… – Гук слышать не хотел, но Мими, эта маленькая девочка, за одну секунду превратилась во взрослую женщину, которая повидала слишком много боли. – Рэм видел, как ты умирал и запомнит тебя именно таким. Дядя Чи будет казаться сильным, но он никогда не оправится после твоей смерти. Он заколет себя вашими свадебными клинками. А папа, – ее голос дрожит и лишь сейчас слезинки побежали по похолодевшим пухлым щечкам, – он, – она шумно сглотнула прежде чем продолжить. – Он поругается с Ярин очень сильно после похорон дяди Чи. Будет винить себя за то, что был так упрям. Он тоже не сможет справиться, – она закусывает губу, а затем мягко касается такой же холодной щеки дяди. Гук и сам не заметил, как начал плакать. – Ты готов, дядя, но мы – нет. Она смотрит и не говорит дальше – молча роняет слезы, не надеясь ни на что. Мими и сама сейчас не знает, что делает, зачем рассказывает так все складно, но проснувшись сегодняшним утром девочка задыхалась так, словно это не Гук корчился на полу в своем доме, а она. Ей приснилось лишь то, что умер дядя, но откуда взялось все остальное – она не знала, но была точно уверена в том, что и все остальное – правда. Дядя Чи возненавидит первый снег именно потому, что в этот день умер дядя Гук, потому, когда в окне коридора она увидела белую накидку – испугалась, скорее побежав к дяде, потому что именно то лекарство, которое не позволила выпить Мими и привело бы к такому концу, только об этом она умышленно промолчала. Мэй и Тиль не особо вмешивались, когда девочка завела дядю в дом Тиль, уложила его на постель и со знанием дела вкинула в небольшой костер, находящийся в середине помещения комбинацию пахучих трав. Она не говорила ничего, неторопливо шагала от одной стены к другой, напевая неизвестную, но приятную мелодию, которая убаюкивала и без того уставшего Гука. Тиль тихонько наблюдала за девочкой со стороны, отмечая, что то, что она делает ей не знакомо. Мэй пришлось уйти, чтобы в случае чего остановить Тэхёна от неминуемой ярости. И она была! Тэхён ой как лютовал практически весь день, но Джин с Мэй обманом заперли его в комнате, а потом и вовсе силой заставили испить усыпляющей настойки. Омеге было интересно только одно: зачем Мэй так яростно сражается за своего сына, когда может умереть ее внучка? Неужели ей совсем не жаль ребенка? Неужели она совсем ничего к ней не чувствует? А Джин? Она же его дочь! Гук очнулся раньше Тэхёна, проспав целый день. Это было впервые. Его разбудили тихие перешептывания Тиль и Мими: – Это были не духи? – удивленно переспросила женщина, аккуратно приподнимая голову вождя. – Но, тогда, как? Даже я не знаю, что это за эликсир! Мими беспечно пожала плечами слабо, но устало улыбаясь. – Не знаю, я просто знала. – Ты как? – тихо поинтересовался Гук, а Мими улыбнулась еще шире. Это ему стоит задать такой вопрос, потому что чувствует он себя…хорошо? Нет, была слабость, на грудь давили и дышать лежа было все еще тяжело, но тело не ощущалось больным, а разум затуманенным. Гук буквально ощущал, как оно шло на поправку и это ему не понравилось. Он взглянул на Тиль – женщина выглядела взволновано и напугано одновременно, а все потому что Мими превзошла все ее ожидания. Девочка сама не понимала, что она делала, а вот Тиль – вполне. Ей потребовалась вся жизнь, чтобы вытворять со своим духом немыслимые вещи, а Мими даже не напрягалась! Но подобное колдовство бесследно не проходит… Тэхён столкнулся с Джином на крыльце в дом хэварэ, собираясь сразу же вступать в бой, но тормозит, видя на руках мужчины дочь. В голову разом закрадываются всякие злые мысли, но девочка всего лишь уснула, потому Джин несет ее домой. Тэхён суетится рядом, забывая цель визита, но лицо Мэй учтиво напоминает ему об этом. Джин цыкает, подкатывая глаза и обходит мать и сына стороной, продолжая свой путь. Юнги встречает на пороге и суетливо распахивает все двери, а после бережно снимает обувь сестры и маленьким вихрем вылетает в коридор. Джин усмехается, глядя ему вслед, а после с доброй улыбкой возвращает взгляд на дочь. – Девочка моя, – шепчет тихо и ласково, аккуратно ведя по волосам, – я горжусь тобой, – и мягко целует в лоб. Мими вначале морщится смешно и по-детски, а потом открывает сонные глаза. Джин хочет сказать, чтобы засыпала, хочет извиниться, но девочка не позволяет, шокируя своим действием. – Маковое молоко больше не поможет, – заверяет она, а у Джина холодный пот прошибает по спине. Она протягивает маленькую ручку, раскрывая ладонь, в которой небольшой длинный флакон, надежно закупоренный пробкой. – Только чтобы никто не знал, – покачивает она головой. – Даже деда. Иначе не поможет. – Джин, словно заколдованный, берет флакон, не смея отрывать от него глаз. – Пусть деда пьет его с горячей водой по одной капле пока не закончится. Джин заторможено кивает.

***

Гук выздоровел спустя двадцать четыре дня стремительно набирая растраченные силы и мышцы. Тэхён лютовал, но Мими его злость не досталась. Она плакала, когда просила прощение и говорила, что не хотела, чтобы дядя Гук умирал. Конечно Тэхён простил, не мог иначе, тем более, после такого благого дела Мими всего-то спала четыре дня. Тиль сказала, что девочка просто восстанавливала силы, что оказалось правдой лишь наполовину. Духи не прощают перемен в своих планах, потому, очнувшись, Мими никому не рассказала, насколько ей плохо. Ей снилось, что ее раздирали животные, но ее тело восстанавливалась раз за разом. Не пошевелиться, не закричать, не защититься – одна сплошная боль. Спустя двадцать семь дней после своего выздоровления Гук вновь подумывал поговорить с братом о его детях, но он пришел к нему сам, неуверенно замялся на пороге, неловко взглянул на Чимина, убравшего от него взгляд и сказал то, что шокировало не только омегу, но и Гука.