Проклятое дитя

Наблюдать и делать выводы, подкрепляя их информацией из багажа личного опыта безусловно превосходно, но не в сложившейся ситуации. Тэхён совершенно не хочет принимать тот факт, что с годами приступы Юнги длятся дольше и выглядят серьезнее. Ощущение словно его мальчик… умирает. Когда он был младенцем подобное случалось раз в месяц-три и прекратилось к двум годам. Приступ заканчивался, и он никогда не засыпал – начинал беспокойно кричать настолько сильно, что краснел, давился, задыхался. Следующая чреда приступов дала о себе знать, когда Юнги исполнилось три. И все было иначе. У мальчика нестерпимо болела голова из-за чего ему приходилось давать лечебные настойки и отправлять в вынужденный сон. Просыпаясь, он был вялым, не хотел ничего кушать и капризничал. Возраст с шести до восьми лет был самым сложным. Тэхён рыдал навзрыд, когда Юнги падал и дергался, страшно закатывая глаза. Никакие лекарства, настойки, вытяжки, благовония, эликсиры и прочее не помогали. Сын даже в себя перестал приходить после приступов – постоянно засыпал, но всегда просыпался через пару часов отдыха. Они настигали обычно в утренние или вечерние часы и были либо разовыми нападками, либо чредой повторяющихся конвульсий в период до трех дней. А потом все резко прекратилось. Тиль не знала, навсегда ли или на время, но заверила о возможном самоизлечении, когда мальчик станет старше. Тэхён всем сердцем надеялся, что детская болезнь останется в детстве. Но чуда не произошло. Последний приступ неожиданно ворвался в размеренную жизнь, когда Юнги исполнилось тринадцать, и он оказался куда тяжелее предыдущих. Уже прошла неделя, а мальчишка слабо улыбается, в который раз заверяя папу, что с ним все в порядке и у него ничего не болит. Он просто устал и не выспался, сейчас поспит еще немного и придет в себя. Он потерялся во времени. Совсем не понимает сколько он уже вот так отсыпается, да и день с ночью не оказывают на него никакого влияния. Если в сутки он прободрствует часа два – Тэхён расценивает это как хороший знак. Это же хорошо, да? Приступы не зависят от его сознания и времени суток как раньше. Юнги может мирно спать, а потом начать содрогаться в болезненных судорогах, а после их окончания проспать еще несколько часов, не приходя в сознание. Он мало ест из-за чего Тэхёну кажется, что на лице остались одни глаза. Сын и так был маленьким и щуплым мальчиком, не таким загорелым, как другие дети, а сейчас и вовсе просвечивался. Тэхён стал таким же – бесцветным, просвечивающимся, болезненным. Он практически не отходит от постели сына, а если такое случается, то не дольше чем на пять минут. Ест мало и скудно, так как пища утратила свой вкус и в какой-то мере стала даже отвратительной. Всего за какую-то неделю он заметно похудел, лицо осунулось, плечи опустились, появилась сутулость. Черты лица заостренные, а взгляд безжизненный, холодный. Джин переживает. Не только за сына, но и супруга тоже, как и Мими. Они негласно поделили вахту, чтобы не оставлять Тэхёна одного. Пусть дочка еще маленькая и многого не понимает, но порою она смотрит и делает то, на что даже взрослые не способны. Обычно она лежит на папиных ногах головой и подолгу молчит, пока он неторопливо перебирает ее темные, густые локоны и думает о чем-то о своем. Совсем не говорит и не вступает в диалог, когда его о чем-то спрашиваю и, кажется, иногда и не слышит даже, как к нему обращаются. Единственный, с кем говорит, так это с Юнги, когда он просыпается и то тихим, ослабленным шепотом, остальным отвечает односложно и чаще всего: «Нет», «Не хочу», «Оставь». Иногда он вздрагивает, словно выныривает из темных глубин и шепчет, что совсем забыл приготовить ужин и что это нужно срочно сделать, чтобы не оставить Мими голодной, но с места не сдвигается, тут же погружаясь обратно. Дочка иногда говорит, рассказывая произошедшее с ней за день, как обычно делала это за ужином, а Тэхён иногда слабо улыбается – значит, слушает. Говорит и про брата, вспоминая какие-то смешные истории с его участием – папа, снова-таки, улыбается. Грустно, вяло, но улыбается. Джин обычно не говорит. Молча сидит рядом и тогда настает очередь Тэхёна класть голову на чужие бедра. Иногда он засыпает беспокойным сном, иногда молча лежит, тихонько дыша, греясь о теплую ладонь на своем остром плече. Если нет желания разрывать зрительный контакт со спящим сыном, он может позволить себе устало бросить голову на чужое плечо или расслабиться в мягких объятиях. Руки мелко подрагивают всегда, поэтому пальцы теребили ткани, но в последние несколько дней нашли отраду в кольце, которое без проблем проворачивалось на худом пальце и норовило соскочить. Тэхён не позволял, методично поглаживая гладкую драгоценность. В начале Джин еще пытался накормить супруга, уговорить его оставить сына, пойти поспать, а потом, поняв, что в этом нет никакого смысла перешел на ментальные разговоры и тяжелые вздохи: «Ты снова не поел» – «Не хочу» «Пойди отдохни» – «Не могу» «Все наладится» – «Пока еще верю» «Ты как вообще? Держишься?» – «Держусь» «Я с тобой» – «Спасибо» Мими повадилась ходить спать к Юнги, где безвылазно сидит Тэхён. Она закручивается в одеяло недалеко от папы на полу на мягкой шерсти и спит так до утра. Джин позволил ей подобное лишь пару раз и в последний спал рядом, прижимая дочурку и даря дополнительное тепло, а после стал переносить на кровать, как только она засыпала. Пусть уже вот-вот начнется лето – сидеть вот так на холодном полу чревато своими последствиями, не хотелось, чтобы еще и дочка свалилась от болезни, тем более, что как только Юнги поправится, его место наверняка займет Тэхён. Жаль только, что перенести омегу в кровать также просто, как и дочь, не предоставляется возможным – он просыпается стоит его только коснуться и испуганно вздрагивает, жалобно надламывая брови, без слов прося его оставить – Джин попросту не может ослушаться потому снисходительно кивает, опуская супруга на место, но его не покидает. Вот уже, наверное, третью ночь устраивается удобнее у стены около изголовья сына и притягивает к себе омегу на руки, крепко обнимая. Наблюдательность показала, что, только прижимаясь к его телу, Тэхён действительно мог проспать несколько часов, прежде чем просыпался от увиденного во сне ужаса и сразу же бросался к сыну, прислоняясь к его груди ухом, ловя дыхание и сердцебиение. Юнги просыпается обычно на рассвете и ближе к вечеру. Слабо просит воды, жадно осушая всю пиалу, и проводит, бодрствуя, не больше часа, слушая и пытаясь говорить с папой или отцом. В эти моменты Тэхён старается его накормить и обмыть – Джин всегда рядом, помогает. Тиль часто наведывается. Смотрит, слушает, хмурит седые брови и старое лицо. Тэхён ей уже не верит. Ни единому ее слову. А также и в то, что одна из ее настоек поможет. Раньше не помогла, так почему сейчас должна? Хэварэ не делает ничего, ждет того, к чему все и так идет. Она знает! Наверняка видела это, поэтому так спокойна. А Юнги должен выкарабкаться сам, иначе – никак, а он у папы сильный мальчик – обязательно справится. Тэхён пока еще верит в это. Остальные тоже захаживают каждый день и по нескольку раз. Советуют, говоря много того, что Тэхён пропускает мимо ушей. Он, конечно, очень любит Чимина с Гуком, Намджуна с Оклой, но их поддержка выглядит навязчивой и больше похожа на укор. Она не помогает, а делает только хуже. К концу недели Тэхён уже не может плакать и не хочет. Слезы высохли, потому, когда они лезут со своей жалостью и советами, становится только хуже. Проще не замечать их, чем принимать во внимание. А с Джином замечательно. С ним спокойно и действительно чувствуется поддержка. Он не говорит, но Тэхён чувствует, а это главное. Как все неожиданно перевернулось. Те, от которых омега получал энергию неожиданно стали ее портить, отнимать, а Джин – наоборот. Но об этом думается меньше всего. На одиннадцатую ночь болезни сына, муж привычно вздохнул, протягивая Тэхёну клубящийся горячий чай, в который повадился капать успокаивающие и приносящие сон травы, как посоветовала Мэй в своем письме. С Джебидом они приехать не могли – риск рассекретить Логово своим возвращением сейчас слишком велик, но Тэхён вряд ли обрадовался еще одной паре «поддерживающих» в своем доме, даже если это его родители. Они все равно ничем не помогут. Так что омега не обижается. Напротив, в каком-то смысле благодарен, что они остаются вершить свой переворот, а не летят стремглав домой, к сыну и внуку. Омега задумчиво потягивал чай, грея озябшие руки и пальцы о теплые бока посуды пока Джин аккуратно переносит сладко сопящую дочь в ее покои, целует напоследок и обеспокоенно хмурится, надеясь, что она не будет безрассудной и глупой, тем более после их серьезного разговора. Уже в коридоре он вновь хмурится, но на этот раз болезненно и пару раз прогибается в пояснице, выдыхая с облегчением, когда позвонки звучно похрустывают. Из-за того, что которую ночь мужчина спит сидя, да еще и с супругом на руках, разболелось тело, но в отличие от Тэхёна муж хотя бы ходит, разминает мышцы, выходит на свет, потому Джину кажется, что еще чуть-чуть и омега забудет как ходить и его придется носить также, как это делал Гук когда-то с Чимином. Однако не говорит ничего, не жалуется. Тихо взбивает подушку у стены, готовит теплое одеяло, и занимает удобное положение, приглашающе выставляя руки. Чай Тэхён так и не допивает, отставляя его куда-то в сторону и приникает к крепкой груди. Он слегка подрагивает от контраста температур, когда Джин накрывает их одеялом, заботливо поправляя его и проверяя не раскрыты ли голые, ледяные ступни и лишь потом мягко касается чужого бока, не ощущая под тонкой тканью рубашки крупных мурашек, но ловя ладонями чужую дрожь. Тэхён обычно не говорит. Молчит долго, а затем засыпает, но сегодня решил изменить своим правилам и установкам: – Можешь, – из-за того, что он мало говорит, голос хриплый, грубый, а общая слабость делает его еще и ослабленным, шепотным, – пообещать мне кое-что? Джин слегка хмурится, опускает взгляд вниз, стараясь высмотреть выражение лица супруга, но тот не смотрит на него, только на сына, чья голова находится напротив. – Что? – также тихо шепчет Джин, словно боясь, что разбудит сына, хотя знает, что тот не проснется пока не накопит достаточно сил. – Когда Юнги умрет… – все тем же тихим, а главное ровным, бесцветным голосом продолжает Тэхён, и Джину это совсем не нравится. Не то, что омега говорит подобные вещи об их сыне, а то, что он уже смирился с таким исходом и не верит в иной. А Тэхён думал много. Долго себя отговаривал. Еще дольше теплил надежду на хорошее. Только с каждым днем огонек его сына становился все тускней и тускней. Тэхён видел это, чувствовал, ощущал их связью папа-сын. И пусть сейчас голос звучит бесстрастно, Тэхёну больно от подобных слов. Больно от мыслей и чувств. Больно от осознания. Оказывается, с прошлого раза прошло не три года, а целых пять. Юнги ведь уже тринадцать. В его возрасте Тэхён пчелкой порхал на дворцовой кухне и не знал каково это веселиться со своими друзьями, делать то, что тебе хочется, что такое родительская любовь и многое другое. Он боялся, что и у его сына будет такая жизнь, а, оказывается, у него не будет никакой. – Нет, – грубо, но тихо перебивает его мужчина. Но Тэхён его словно и не слышит. Вертится среди своих темных, страшных мыслей от которых Джин за секунду выходит из себя, напрягается, сжимая сильнее хрупкое тело в своих объятиях. Омега уже все решил и кроме как у своего супруга просить о подобном не может. Остальные откажут, он знает, а вот Джин – нет. – …ты можешь… – Нет, – вновь грубо перебивает мужчина, повышая голос до обычного, чтобы Тэхён его наверняка услышал, но тот облизывает пересохшие губы и размыкает их, намереваясь и дальше продолжить нести свою чушь. Джин ему не позволит. Резко дергает рукой, слабо встряхивая супруга и, не рассчитав силы, впивается пальцами в нежную кожу сильнее, чем того хотел бы сам. Тэхёну больно. Он замолкает, закусывая губы и жалобно надломив брови, но не просит отпустить его, не старается увильнуть. Наслаждается. Потому что физическая грубость неожиданно заглушает душевную агонию и становиться ненадолго не так больно, как обычно. – Во-первых, он не умрет, – тараторит Джин тихим шепотом, а затем разжимает пальцы, неторопливо принимаясь наглаживать кожу, словно извиняясь и пытаясь загладить таким образом свою вину. Тэхёну жаль. Жаль, что он не вцепился в его шею. Жаль, что разжал пальцы. Жаль, что надежда все еще его не покинула. Жаль самого Джина с его наивными мыслями. Ему по возрасту не положено верить в лучшее, не с его историей. Сам же говорил когда-то, что не может доверять людям. Почему? Потому что они его предают постоянно. Делают это по своей воле, добровольно отказываются от него. Юнги в каком-то смысле тоже его предает. Тэхён не думает, что в таком возрасте он хотел умереть, оставить все, но если бы хотел остаться здесь, с ними, то уже очнулся бы? А глаза у сына все еще закрыты, значит, не хочет он к ним. Значит, ему здесь плохо. Плохо с ними. Именно поэтому он хочет уйти. Потому что они не справились. Упустили. – А во-вторых, – режет строгостью мужской голос, замолкает на секунду, а следом мягче выдыхает куда-то в волосы, – я не стану тебя убивать. – и целует, привычно прикладываясь губами к макушке, удерживая в руках вздрогнувшее тело. – Вот, значит, как, – грустно выдыхает Тэхён и прикрывает тяжелые веки, слушая скорые удары чужого сердца. Это расстраивает. Как Джин понял, чего он хочет? Это настолько очевидно? Или он все же читает его как открытую книгу? А может умеет читать мысли? Тэхёну хочется думать об этом в последнюю очередь. И как ему теперь быть? Он не думает, что сможет сам себя лишить жизни. Ему страшно даже кому-то причинить вред. Даже Джину. Всякий раз, когда он хватался за нож он ведь не хотел никого ранить – только защитить себя, но супруг словно специально подставлялся на лезвие, словно пытался что-то показать, доказать. Руки трясутся всякий раз, когда он думает, либо вспоминает, как режет чужое тело. Нет, он не сможет причинить себе вред. Остальные не согласятся. Джин, как оказалось, тоже. Хочет, наверное, чтобы он жил вечность и страдал столько же. Мужчина не может уснуть еще долго. Прокручивает в голове короткий разговор, делает выводы. Тиль не говорит прямо, но из ее речей мужчина сделал вывод, что Юнги может спасти только чудо, и Мими. Девочка уже просилась помочь брату также, как она сделала это с Гуком. Тиль наотрез запретила, сказав, что в этот раз она и сама может умереть. Но кто обращает на ее слова внимание? Маленькая хэварэ точно пропускает мимо ушей. Она хотела ослушаться, потому женщина рассказала про племянницу вождю, а тот уже поставил в известность Джина. Тэхён сейчас вряд ли способен адекватно отреагировать на подобную новость, а Джин с Мими поговорили. Девочка сказала, что ей не снилась смерть брата. Ей виделось многое: далекое будущее, взрослые Джэй и Кэй, постаревший дядя Гук, беременный дядя Чи, Джин в красивых красных нарядах среди золота на троне, смерти дедушки и бабушки, один раз даже беременный папа появлялся, но о всех своих снах она не рассказала, отмахнувшись общим – тем, что ей снится многое. Брат и раньше снился нечасто и вскользь, но сейчас это настораживало. Как духи выбирают, что и кого показывать? Никто не знал. Но Джин знал одно – жертвовать жизнью одного ребенка, чтобы выжил другой – нонсенс. И Тэхён этого не желает. Джин тоже. Мими смиренно согласилась ничего не делать. Но согласилась ли? Сон оказался недолгим, тело онемело и Тэхён, кажется, отлежал ему ногу. Болела спина и поясница, хотелось пошевелиться, растянуться на том же полу, но Джин знал – если он сейчас начнет движения – разбудит Тэхёна, даже несмотря на то, что он выпил трав. Но помимо имеющегося дискомфорта был и еще один – ощущение, словно за ним наблюдают. Джин нахмурился и тяжело разлепил веки. Все оставалось неизменным: Юнги лежал на спине с закрытыми глазами, Тэхён – на нем и чувственно жался к груди временами вздрагивая, на подставке лениво горела единственная свеча, слабо освещая помещение. Никто не смотрел на него. Наверное, приснилось. Хотел вновь провалиться в сон, но краем глаза заметил, как голова сына дернулась и резво зашуршала по подушке. Сон как рукой сняло – мужчина решил, что снова началось, но вновь взглянув на сына ничего в его положении не поменялось. Отец буравил его взглядом несколько секунд, а потом решил, что глаза уже не те, подводят и показывают то, чего нет. Или кто-то упорно старается скрыть, что проснулся. Сын приоткрыл один глаз, не меняя своего положения постарался выяснить уснул ли отец и, не увидев, наверное, решил еще какое-то время полежать с закрытыми глазами, но уже через секунду закусил и без того впавшие щеки и слабо вытянул губы, стараясь сдержать улыбку. Джин вскинул бровь в легком недоумении. Вот же паршивец! Губы предательски растянулись в улыбке, а радость сладким облегчением прокатилась за грудиной, разливаясь теплом. Так всегда бывает, когда сын просыпается – это вселяет надежду. – Ты же не спишь, – еле слышно шепчет мужчина, чтобы не разбудить все еще спящего Тэхёна. Не нужно ему пока просыпаться. Пусть еще немного отдохнет. Юнги тихонько хихикнул и, к огромному удивлению Джина, резво перевернулся на живот, подпирая голову руками. Можно ли сказать, что что-то не так, если сын выглядит иначе? Глаза горят ярче, бледные щеки с живым румянцем, на лице не вечная маска из боли и загробной усталости, а неприкрытая детская радость и смущение. Даже ноги, которые согнул в коленях мальчик и неторопливо поочередно сгибал не напоминали мужчине о том, что этот самый ребенок всего несколько часов назад был похож на живого мертвеца. Все обошлось? Или Джин просто спит? Но Юнги не похож на сонную иллюзию, когда тихонько шепчет в ответ: – Не хотел вас будить, – и закусывает губы, отводя взгляд в сторону. Джину хочется рассмеяться, когда румянец на бледных щеках вспыхивает ярче. Он смущен! Сердце внутри клокочет, вновь бьется о ребра и если не остановится, то наверняка разбудит омегу, ухом прильнувшего к груди. Джин не может перестать улыбаться как умалишенный и сквозь улыбку интересуется: – Почему? Сын переносит тяжесть головы на одну из рук, тогда как второй принялся разглаживать видную только ему складку на простыне и вырисовывать тонким, маленьким пальцем только ему понятный узор. Не отвечает несколько секунд, хмурится, подбирая слова, а затем ну уж совсем тихо шепчет: – Вы выглядели уставшими, – мужчине приходится напрягать слух, чтобы услышать его, потому он не до конца уверен, что это было именно то, что он сказал, – и милыми. Это забавляет. Джин и раньше видел, как смущается сын, но, чтобы так сильно – впервые. – В чем дело? – с насмешкой в голосе интересуется он. – Мы тебя смутили? Юнги не отвечает, продолжая увлеченно вырисовывать причудливые узоры, подминать губы, держа их, чтобы не улыбнуться, а сам заливается краской до кончиков ушей. Джин усмехается. Рад видеть сына таким живым. – Давно проснулся? – радушно меняет тему отец. Юнги жмет плечами. Честно не знает, сколько времени прошло, но ему кажется, что очень долго, ведь ему было скучно и одиноко. – Час… Два? – неуверенно предполагает он, а Джин не в силах скрыть свое удивление – это ведь так долго! – Не знаю. – честно признается он. – Все уже спали. Я поел, несколько раз. Посидел на крыльце, разглядывая небо. Вот вернулся. – он вновь жмет плечами. А Джину снова дышать тяжело, так как самого главного сын еще не озвучил. – И чувствуешь себя… – наталкивает на ответ мужчина, с нетерпением и волнением ожидая его ответ. – Хорошо. – заявляет сын и уверенно кивает. Отец верит его словам не до конца, потому скептически суживает глаза, словно сам старается понять, так ли это. Юнги все понимает, потому спешит заверить в правдивости своих слов. – Нет, правда, хорошо. И начинает уверенно рассказывать, что пусть и смутно, но он помнит свои пробуждения, помнит, что не было сил ни на что, что болело тело и голова, как она готова была расколоться и ему поскорее хотелось бы уснуть, чтобы та перестала. Как не хотел пугать папу такими подробностями и отцу рассказал сейчас только потому, что он не примет все близко к сердцу и не начнет плакать, а ведь Юнги не нравится, когда папа плачет, нравится, когда он улыбается, когда он счастлив. Мальчик запинается на полуслове, явно хочет что-то спросить, но начинает говорить что-то иное, расспрашивая про сестру, про друзей, про родных, про отца и папу в конце концов и снова запинается, не зная, наверное, как правильно спросить. Джин не хотел давить, но и его пробрал интерес, потому он мягко, ненавязчиво поинтересовался: – Что? В чем дело? – и чтобы сын не понял, что его раскусили: – Что-то болит? Мальчик активно закачал головой, сказал, что задумался о своем и это совсем не важно. Джин мягко улыбнулся, потому что Юнги редко говорит так несвязно. Перескакивая с темы на тему, добавляя в свои рассказы воду, описание, слова, которые не раз вычитывал из книг, но никогда не употреблял их в обычном разговоре. Наверное, его действительно что-то интересует, что-то важное. Может и не для Джина, но для его сына так точно. – Юнги-я, – мягко останавливает он поток бесконечной информации, не подумав почему-то, что за столько дней мальчику элементарно хочется хоть с кем-то поговорить, хоть о чем-то. – Спроси. И сын замолкает, вновь опуская взгляд и закусывая губы, и вновь краснеет. Спрашивать не торопится, но и отмахнуться, сказать, что отец его не так понял тоже. Понимает, что его раскусили и нет смысла продолжать отрицать это. Но подобное смущает! Хочется спрятаться глубоко в одеяло, чтобы отец не смотрел так пристально и пронзительно, но в тоже время мягко и заинтересованно. И мужчина это понимает, потому опускает взгляд на спящего Тэхёна и аккуратно поправляет одеяло, подтягивая его выше и укрывая им плечо омеги. Подобное не помогло, а только сильнее смутило. Мальчишка ёрзает на постели, переворачивается, садится, подбирая ноги по-турецки, и накидывает свое одеяло на голову так, будто бы замерз, оставляя на виду одно лицо и тихо бурчит, готовый спрятать и его: – А вы с папой помирились? – это правда его интересует сейчас больше всего на свете. – Помирились и снова любите друг друга? Для него это странно. Юнги помнит, какие были взаимоотношения между родителями до обострения его болезни. Помнит, что периодически то папа, то отец мелькали перед глазами, когда он просыпался, говорили с ним, ухаживали как за младенцем, но не видел того, что видел сейчас. Проснувшись, он первым делом хотел разбудить хоть кого-то, но тут же спрятал эту затею глубоко в ящик: Мими редко выглядела умиротворенной, когда спала, а родители – вот. Он немного недосказал всей правды, потому что, проснувшись, он долго смотрел на родителей и смущенно любовался ими. Юнги ведь не такой маленький как Мими и далеко не глупый! Дядя Гук с дядей Чи, дядя Нам с тетей Оклой, дедушка с бабушкой и другие семейные пары – Юнги иногда смотрел на них и надеялся, что и сам когда-то найдет того, кого сможет полюбить всем сердцем и у него будет также, как и у всех – хорошо, тепло, уютно. Это пока детские грёзы, но они уже начали появляться. Папа тоже об этом говорил довольно часто, а потом появился отец и Юнги подумал, что у них тоже будет также. Был очень счастлив свадьбе, но того, что было между супругами у родителей не было. Юнги ведь не слепой и папу знает даже лучше, чем себя, так что понимал, что все его улыбки, слова, действия, реакции на отца были вынужденными, наигранными, не настоящими, словно кому-то в угоду. Его это беспокоило. Хотелось с кем-то поговорить. Но было не с кем. Ведь самый ценный собеседник – папа – был замешан в беспокойных мыслях. Мысли и наблюдения так и продолжали копиться и в какой-то из моментов Юнги решил, что просто еще не понимает чего-то, нужно подождать и все станет на свои места, так что он старался не обращать внимание на частые ссоры, хмурое лицо папы, которое все реже улыбалось и строгий, холодный взгляд отца. Думал, что это всего-то какие-то временные трудности. И верил в то, что родители не просто так снова сошлись, что у них еще есть какие-то чувства, которые эти двое стараются спасти, как в рассказах, которые пересказывают молодые девицы друг другу томно вздыхая. А потом в их доме все покрылось льдом. И папа тоже. Юнги было неуютно рядом с родителями, совсем; хотелось сбежать. Проводить время вне дома. Мыслей стало еще больше. Они уже не помещались в голове, делали больно не только морально, но и физически. Голова вначале просто болела под их наплывом, затем стало больно смотреть на свет, а звуки стали раздражающими, звонкими, приносящие боль. Состояние становилось нестерпимым, но сказать родителям об этом он не решался. У них и так проблемы, а тут еще и Юнги со своими. Он подождет, пока папы не разберутся, а потом, если само не пройдет, скажет про свое самочувствие. Даже сейчас не понимает, что нужно было сказать невзирая ни на что, но понимает, что оставит этот секрет при себе, чтобы не обременять родителей чувством вины. Так что проснувшись и увидев родителей у него наконец появилась… надежда? Юнги просто хотел, чтобы папа вновь улыбался, чтобы отношения его родителей были похожи на отношения других пар, чтобы они были счастливы. Стали настоящей семьей. Еще ни разу он не видел, чтобы отец так обнимал папу, не видел папу таким расслабленным и спокойным в объятиях отца. Они впервые не казались чужими людьми, потому Юнги и подумал, посмел предположить, что может то, что он смолчал о своем состоянии сделало только лучше? Если так, если родители будут вместе только когда он болен, мальчик согласен не вылезать из постели до конца своей жизни. Глупо, возможно, но ему очень хочется, чтобы родители были счастливы. Папа заслужил, отец, возможно, тоже. Джин ожидал чего-то подобного, но «помирились и снова любят друг друга»? Снова? Раньше ему не было интересно, что говорил детям Тэхён, как объяснил то, почему у них нет главы семейства, кто их отец, почему не с ними, но сейчас захотелось. Супруг не омрачал его память? Не говорил, что он чудовище и самый отвратительный человек на свете? Не говорил, как поступил с ним? Детям, конечно о таком не раскажешь, но Тэхён мог что-то и придумать, на это фантазии ему хватило бы. Он ведь любит придумывать всякие глупости, особенно о Джине. Но чтобы «помирились и СНОВА любят друг друга». Здесь явно какое-то недоразумение. Ну, или Мэй постаралась. Это в ее стиле. Откуда же знать сыну причину их «ссоры»? Верно, Юнги и не знает. Они же с сестрой до сих пор верят в то, что придумали сами. Что родители были когда-то влюблены, у них родились дети, а потом случилось то, за что папа отца простить не может до сих пор. Ну, или уже простил? Именно это и интересует ребенка. Но ответ предоставляется странный. Мужчина мягко и приятно улыбается, говорит, дескать, а ты сам как думаешь, ну же, угадай, а затем мягко и неторопливо поглаживает спину, бок, плечо омеги и громче, аккуратнее шепчет: – Тэхён-а, – Тэхён супит брови и слабо дергает головой. – Просыпайся. – настаивает Джин. И этого хватает. Тэхён промаргивается, расфокусировано пытается ухватиться хоть за что-то. Щурится очень сильно, задирая голову и встречаясь взглядом с мужем. А потом переводит на сына. Смотрит на него и не понимает, почему тот сидит на постели укутанный в одеяло и улыбается, глядя на него, а потом доходит – очнулся. Джин шикает, просит быть тише и аккуратнее, когда омега слишком резко подается вперед, не думая, что, сползая с рук мужчины, может причинить дополнительную боль и дискомфорт его затекшему телу. Бросается на сына и крепко обнимает. Мальчик обнимает в ответ. Обошлось. Ведь обошлось же?

***

Мими счастлива проснуться и первым делом увидеть перед собой лицо хитро улыбающегося брата. Они валяются в постели и много смеются, пока папа готовит завтрак. Вот так просто. Джин все еще помогает, все также молча крутясь рядом. Оба уставшие, не выспавшиеся, но определенно счастливые. Тэхёну не помешало бы провести этот день в постели, но кто его сейчас сможет отправить туда? Джин даже и пытаться не будет, а вот глупо улыбаться и управляться с мясом или шастать туда-сюда с тарелками, не зная, что еще сделать – запросто. Гук с Намджуном скептически переглядываются. Странно это все. Нет, хорошо, конечно, что эти двое поладили и не пытаются строить из себя пару, пытаться убить друг друга, но надолго ли? Мужчины даже разговаривать с ними не стали, поняв, что раз оба супруга не в комнате Юнги – все наладилось. Тэхён искренне удивляется, когда находит в комнате не только своих детей, но и брата с названным отцом, их супругов и Ярин с Джунки в придачу. Чимин хотел заскочить на пару минут, чтобы успеть до пробуждения детей. Просто посмотреть, поменялось ли что-то и столкнулся с Гуком на крыльце тэхёнового дома. Супруг как раз шел за ним. А вот Намджун забежал поделиться с Оклой радостной новостью, это услышал Джунки и посчитал своим долгом сообщить об этом подруге, вытянуть ее из постели и приволочь к Юнги. Виновник оказался таким же счастливым, как и в день рождения. Хотя нет, даже еще счастливее, потом что они весь день провели вместе: родители и они с сестрой. Папа даже разрешил сегодня проваляться целый день в их с отцом постели и даже кушали они в ней, что было впервые. Обычно он ругается, если кто-то из детей тянет что-то из еды в комнаты, постоянно спрашивая для чего им столовая. А еще они много смеялись и шутили. Джин читал им книгу со стихами, которую принес из своей комнаты сын. Тэхёну понравилось, это было красиво. Они пытались сочинить что-то свое. Вышло бы даже что-то достойное, если бы они не дурачились. А потом, утомившись читать и ссылаясь на пересохшее горло Джин сказал, что настала очередь Тэхёна их развлекать. Омега ничего и ответить не успел, когда дети подхватили идею и затребовали сказку. Папа упирался, ссылаясь на то, что они уже давно не маленькие, но устоять не смог. Мими принесла куклы, захотев не просто слушать, но и смотреть и даже взвизгнула, радуясь не чуть не меньше, чем ее брат, когда папа начал рассказывать что-то новое. Джин усмехнулся, но и ему понравилось, это было интересно. Оказывается, Тэхён, правда, не обделен этим. Не так, как Ники, совершенно иначе. Он тоже много выдумывал, но его истории были абсурдными, не имели никакого заложенного смысла, ничего, что могло бы зацепить. Но пел он красиво и красивые песни. И после этой мысли Джину нестерпимо стало интересно, как поет Тэхён. Мычит под нос он всегда приятные мелодии, но слышать его голос супругу не удавалось. Большая кровать могла позволить всем спать вместе, но дети и Джин решили, что позволят папе выспаться этой ночью вдоволь. Юнги даже сочувственно надломил брови, но целовать папу, который уснул еще до того, как вечер перешел в ночь не стал, чтобы не разбудить его. Тэхён, правда устал за эти одиннадцать дней, потому проспал до самого позднего утра (как и Джин, к слову), а проснулся неизменно на груди мужчины, в его объятиях. Смутился, выпутался тихо и с упоением понял, что может заняться сегодня своими обычными, повседневными делами, но все равно по большей части крутился рядом с сыном. Он еще приглядывался, старался высмотреть что-то, что осталось от болезни или будет предвестником новых приступов, но Юнги был обычным. Это не успокаивало, потому что в прошлый раз сын был таким же. А вот отношения с Джином… не поменялись. Он продолжал быть пусть и немолчаливым, но в меру сдержанным, не говорил вещей, которые раздражали раньше, много шутил, обнимал только ночью, из-за чего Тэхён уже пятый день просыпается в его объятиях. Это смущает, об этом нужно поговорить. Сказать, что хватит, что не нужно больше его поддерживать, что все хорошо. Но Джин ли виновен в этом всем? Тэхён засыпает быстро. Быстрее, чем его голова успеет коснуться подушки, но спит беспокойно, метается по постели, бубнит что-то про сына, про дочь и мешает Джину спать. Он и не хотел его обнимать в первую ночь, хотел разбудить, заверить, что все хорошо. Разбудить не удалось, но от его прикосновений и голоса пробирающегося через сон успокоился, а умостившись на плече и вовсе облегченно выдохнул, словно это ему и нужно было. Джину не жалко. Так спать уже даже приятно и привычно. И пока его омега не говорит ничего, он притягивает его каждую ночь даря покой не только ему, но и себе.

***

Родители еще спали, когда Юнги проснулся из-за потревожившей его головной боли. Это началось снова, и мальчик уже заведомо знал, по какому сценарию будет развиваться его болезнь. Прошло всего ничего, чуть больше недели, с его чудесного исцеления и вот он снова мучается от нестерпимого звона. В ушах пищит, что-то давит на глаза, которые пекут и слезятся. Юнги больно, но пока терпимо. Он на распутье: сказать родителям, что все возвращается вновь или смолчать? Взрослые, наверное, посчитают его выбор глупым, но ребенок есть ребенок, каким бы смышлёным и сообразительным он не был – ошибаться свойственно. Тем более у омежки благая цель – окончательно помирить родителей. Он вновь свалится, вновь проспит какое-то время, а папы уже навсегда сблизятся и ни за что больше не поругаются. А если он скажет? Они ведь начнут что-то делать. Возможно, предотвратят приступ и все останется так, как есть. Юнги этого не хочет. Он хочет счастья для них всех. Мальчик пошатнулся, поднимаясь с постели, и ухватился за пульсирующую голову, плотнее прижимая ладонь к виску – так немного легче. Но не успел он и шагу ступить, как в комнату ворвалась Мими. Она ничего не сказала. Своими быстрыми босыми ножками стремительно пересекла комнату, а Юнги только и успел, что произнести ее имя удивленной интонацией, когда девочка что есть силы толкнула его в грудь. Он осел на кровать. – Ты же не дурачок, – капризно, но злобно прошипела она задушенным, надрывным голосом. Юнги по-дурацки хлопнул ресницами. – Или, правда, хочешь умереть? – Умереть? – удивленно переспрашивает он. – Мими, я не… Но девочка не дает ему договорить. Вновь толкает в грудь, ударяет кулачком, а после срывается на слезы и вешается на шею, обнимая так крепко, что даже больно. А омежка так и сидит, хлопая глазами. Грудь, куда ударила сестренка, болит, еще сильнее разболелась голова, а от ее слез заныло где-то внутри, потому что проницательность взяла свое – сестра видела, видела, как он умрет. И от этой мысли в груди защемило еще сильнее и быстрее застучало сердце в висках. Он не хочет умирать, совсем. Юнги боится смерти. Он не хочет оставлять родителей, сестру, родных, друзей, Логово – не важно кого, даже торчащий в дереве гвоздь мальчик оставлять не хочет. И от перспективы возможного ухода внутри холодеют внутренности и грудь сжимают в тиски. Он почти не плачет. Папа научил с детства, поселил мысль, что он – сильный омежка, который горы может свернуть, когда вырастет, а такого мальчика сломить очень и очень трудно. Но сегодня Юнги не может держать эмоции при себе. Ему грустно и больно. Он крепче обнимает сестру, пытается спрятать хлюпающий нос у нее на плече и, не ожидая от себя, громко всхлипывает. Младшая жмется ближе всхлипывая точно также. Так и сидят вдвоем, обнимаются, плачут. – Тиль не поможет, – шепотом завывает девочка, – только я могу, но никто не разрешает, Юн-и, – она и жмется теснее и обнимает крепче, неосознанно давая понять, что совсем не хочет отпускать брата. – Все думают, – Юнги всхлипывает с ней в унисон, – думают, что я умру из-за этого. А это не так, – заверяет она уверенно и отрывается от брата, заглядывая во влажные и покрасневшие глаза. – Не так, понимаешь? Но никто не верит. – и вновь жмется ближе и теснее, шепотом повторяя: – Никто. Юнги хочется поверить ей и в нее. И он верит! Возможно он еще слишком впечатлен, мал и совсем не думает о последствиях. – А ты сможешь сделать что-то? – с надеждой интересуется он после непродолжительной паузы. Мими отстает от его груди и вновь смотрит в заплаканные глаза, а после быстро и уверенно кивает. Конечно она может! Правда, не знает еще, что именно, но точно уверена, что сможет. – И не умрешь сама? – все с той же неприкрытой надеждой. Мими не уверена в этом, но вопреки всему качает головой, утверждая, что с ней ничего не сучится. Тиль говорила, что мысли хэварэ имеют поразительную закономерность воплощаться в жизнь и, если шаманка овладеет им, – она может творить самые настоящие чудеса. Главное – поверить в это, и в себя. Девочка в себя верит, но все равно есть сомнения. Все, чего она хочет, так это спасти брата. Ей тоже не хочется умирать, тоже страшно, но у нее шансов выжить больше, нежели у него. – Спаси меня. – шепчет Юнги, вновь выдержав паузу и, надламывая брови, отчаянно выдохнул: – Я не хочу умирать. А голова разболелась сильнее. Нестерпимее.

***

Старость хэварэ не отличается от старости других долгожителей, просто у каждого она протекает со своей изюменкой. Что касается Тиль, так у нее болит спина и держать ее ровно просто невозможно, из-за чего она вот уже несколько лет горбится, тянется к земле, а еще колени. Они нестерпимо крутят в непогоду, но она уже привыкла. Сон медленно оставляет ее, поэтому женщина поздно ложится и рано встает, но это, наверное, больше привычка, чем старость. Вот и сейчас: вечер сменился глубокой ночью; поселение поборол сладкий сон; Логово окрасилось в тишину, а она все еще занимается своими делами. Тиль вот-вот будет готовиться ко сну. Сейчас она соберет последний мешочек с травами и оставит работу на сегодня. Дряблые, подрагивающие пальцы как раз крепко ухватили небольшой тряпичный футляр, когда тяжелая деревянная дверь без стука и скрипа отворилась, впуская ночных гостей. Дверь прикрыла Мими, ни на секунду не отпуская руку брата. Выглядят они не так, как обычно. Юнги мнется, избегает взгляда, опуская голову, которую придерживает свободной рукой, ниже, закусывает истерзанные губы и дышит вроде через раз. А вот Мими выглядит воинственно: высоко поднятая голова, бесконечная уверенность не понятно в чем, и слишком уж серьезный взгляд суженых глаз для десятилетки. – У Юн-и голова болит, – озвучивает она даже как-то хладнокровно, без должного волнения, которое наверняка было бы у нее будь все как обычно. – Дай ему что-нибудь. Тиль не торопится. Внимательным взглядом сканирует брата с сестрой, а затем тяжело вздыхает, аккуратно кладя мешочек на толстую столешницу, захламленную различными травами и порошками. – Мими, – устало вздыхает она, – ты снова? Юнги вздрагивает и крепче сжимает руку сестры. Переживает, боится, но не сестра. Мими слабо склоняет голову к плечу, ни капли не поменявшись в лице. – Я больше не хочу с тобой разговаривать, – заявляет девочка и слабо выпячивает губы, потому что обижена на женщину, потому что: – Ты же знала. Знала и ничего не сделала. Юнги округляет глаза, взглянув вначале на сестру, а затем уже на шаманку, которая не выглядела удивленной, злой или сокрушенной. Все такой же доброй, немного усталой бабушкой. Голова учтиво отозвалась болезненным прострелом и в ушах зазвенело с удвоенной силой. Обычно в такое время он спит и не ощущает «предвестников» болезни. Сейчас ему хочется закричать от боли. – Делала, – сдержанно говорить Тиль, – но до того, как узнала, что твой брат обречен. У Мими дернулись мышцы на лице, и сама она напряглась, хотелось крикнуть, чтобы женщина замолчала и не говорила такие вещи, потому что Юнги не обречен. Если Тиль не может спасти его, это не значит, что Мими не способна! – Знаю, о чем ты думаешь, – заверяет хэварэ, – но ты должна помнить и то, о чем я говорила тебе изо дня в день. Плевать! Мими абсолютно плевать на ее предупреждения. Духи написали историю для всех, кто когда-либо жил, живет и будет жить. У них есть свои планы на каждого, будь то не рождённый ребенок, умерший в утробе своего родителя, или злой человек, погубивший немало невинных жизней, или добродетель, спасший тысячи. Для всех написана своя история, а, чтобы она не отклонялась от написанного, шла своим чередом и люди были готовы к определенным моментам, духи выбрали достойных и сделали их хэварэ. Мими давно решила, что не хочет быть простым наблюдателем, но сегодня окончательно убедила себя в том, что хочет менять истории, дарить жизнь достойным, помогать им, невзирая ни на что. В ее голове поселились слишком взрослые мысли, не ее вовсе, словно какой-то взрослый стоит за спиной и нашептывал их, а Мими, словно наивный ребенок слушалась этого шепота. Это видела Тиль. – Глупо было давать мне этот дар и думать, что я буду просто наблюдать, как и все вы, – заявляет она и выпускает руку брата, делая несколько уверенных шагов вперед. – Я не боюсь их. Мне совсем не страшно. – Дело не в страхе, глупая, – вздыхает Тиль, качая седой головой. Духи будут в ярости. Они не любят, когда кто-то им перечит. Им проще отобрать дар, убить, отдать его другому, но не давать шансы тому, кто их не слушается. – Я не отдам им ни свою жизнь, ни свой дар, – и подобное заявление равносильно объявлению войны. За окном поднялся ветер. Завыл, пробираясь сквозь щели. Послышался раскат грома. Наверное, и молния ударила, но ставни уже плотно закрыты, потому увидеть ее не предоставляется возможным. А через несколько секунд по крыше козырька забарабанили тяжелые капли. Погода обязывала быть приятной и мягкой, и никакого ливня не намечалось – духи гневаются, протестуют. Мими и так ходит по грани со своим вмешательством в жизни. Гука в живых уже быть не должно. Джебид, за отсутствием лекарства, обязан был исчахнуть через три месяца после смерти старшего сына. После этого Мэй обязана была вновь податься в политику и открытому противостоянию Королеве и по глупости попасть в засаду из которой выбраться не удалось бы. Чимин старался бы быть сильным, но и он сломался бы. Она спасла двоих, но изменила судьбы тысяч, если не миллионов. Каждое действие, идущее вразрез планам духов, полностью стирает будущее. То, что видела когда-то Тиль в своих видениях уже вполне может и не произойти. Мими тоже это заметила. Ее сны, те, которые уже снились, – изменились, приобретя совсем иные последствия. Женщина согласна лишь с тем, что действительно было глупо давать этой девочке такой дар. Они хотели наказать Тиль, ведь это ей они ниспослали видение накануне чиминовых родов. Из-за действий Мэй умереть должны были все трое. Почему они так резко поменяли свои планы касательно этой омеги хэварэ не знала, но знала, что ей не стоило разрезать ему живот и доставать детей таким образом. Но она не смогла убить троих, за это у нее и отобрали дар. Она – взрослая женщина – пошла против воли духов, так что говорить о маленькой девочке? – Юнги, – прохрипела шаманка. Мальчик, приросший ногами к месту, вздрогнул, поднимая голову. Он чувствует себя отвратительно. Во-первых, головная боль от разговоров этих двоих и бесчисленных попыток попытаться понять только усилилась, а во-вторых, чувствовал вину, ведь если бы не он не было бы ни подобного разговора, ни упертости сестры. – Ты хоть понимаешь, что она может умереть? Думаешь, твой папа будет счастлив потерять двоих детей за раз? Мими разозлилась лишь сильнее, остановившись в паре шагов от женщины. Она уже открыла рот, чтобы нагрубить, но брат не позволил. – Мы не умрем, – голос слабый, с хрипотцой, но донельзя уверенный и твердый. – Мими сильная. Она справится. Я верю. От таких слов у девочки прилив сил и плечи расправляются шире, а вот Тиль хмурится сильнее и безысходно вздыхает: – Я должна сообщить вашему дяде. Даже этой фразой и попыткой к действию духи намереваются остановить маленькую девочку! Непогодой на улице – разбудить ее родителей, чтобы те проверили комнаты детей, обнаружили их пропажу, помешали. Но Мими была готова к этому, потому подмешала в их чай травы для лучшего и крепкого сна. Что касается Тиль, так девочка изначально знала, что она будет против, будет мешать, потому и приготовила порошок с мгновенным эффектом. Женщина даже шага не успела ступить, когда маленькие крошки полетели с ладошки ей в лицо, забились в глаза, в нос и рот, раздражая слизистые. Она закашляла, ухватилась рукой за столешницу, медленно осела на пол, а после безжизненно бросила голову вниз. – Мими, – испугано воскликнул Юнги. – Все в порядке, – заверила его девочка и судорожно выдохнула, качнув в сторону низкой койки. Она до сих пор не знает, что ей делать, но верит, что что-то из далеких глубин подскажет ей.

***

Скандал не разразился только потому, что Тиль молчала. Юнги искоса поглядывал на женщину, но та не выглядела так, словно осуждает его или сестру за что-то. Все было, как и всегда и это было странно, не давало покоя. А чуть позже Мими заверила его в том, что женщина элементарно не помнит событий того вечера, что девочка сделала что-то еще, помимо того, что, кажется, спасла жизнь брату. Они все еще не уверены в этом. Прошло три недели. Голова все еще побаливает, но это скорее легкое давление. А вот в первые дни после… (а после чего? Ритуала? Юнги даже не знает, как охарактеризовать то, что тогда происходило, но пусть будет ритуал) ритуала состояние было ужасное – мальчику-омеге все еще казалось, что он умирает. Но это не сравнится с той болью, которая раздирала каждую частичку его и без того измученного тела в момент колдовских штучек. Он не уверен, что то, что видели его глаза и слышали его уши было правдой, и уж тем более не знал, чем все закончилось по итогу, что потом сделала Мими, так как его словно чем-то тяжелым ударили по затылку и вынули душу из тела, заставив отправиться куда-то далеко за пределы Логова и Империи. Но до этого он видел побелевшие глаза сестры, слышал не только ее голос, но и тысячи других и, кажется, видел кого-то, кто стоял за спиной сестры и словно управлял ею. Но это все могло быть и его воображением, потому что воспоминания скудны и тусклы. Но на ритуале его лечение не закончилось. Месяц после этого он должен держать за щекой небольшой кругляш тонизирующего горького корешка, а на ночь выпивать глоток вина и намешанной сестрой сладости, от чего спалось крепко и хорошо. До этого мальчик ни разу не пил алкоголь, потому вино предсказуемо оказалось кислым и мерзким, спустя три недели мало что поменялось, но Юнги уже не кривился всякий раз, как в его рту оказывался папин любимый напиток. Родители, к слову, ничего неладного не заподозрили. Все еще, переживая, спрашивали о самочувствии, приглядывали и заботились. Мальчик делал тоже самое по отношении к сестре, ведь та сказала, что они узнают, подействовало ли ее лечение, или нет. Потому Юнги с ужасом ожидал того, что сестра в любой момент может упасть замертво без какой-либо причины. И не напрасно. С момента ритуала прошел ровно месяц. Но утро ничем не отличалось от предыдущих, разве что Юнги проснулся без головной боли и ни единого намека на нее, а Мими оповестила его о хорошем сне. Они позавтракали семьей, прежде чем папа ушел в огород, отец – на раннее заседание Совета, решать важные дела, Юнги сказал, что потренируется с друзьями где-то в Логове, а на деле вновь пробрался с ними на заседание Совета за стену зала, а вот Мими воодушевленная ускакала вначале в свою комнату, а потом уже к Окле. Она не все свое время проводит с Тиль. Не считает, что женщина может научить ее большему, что уже известно девочке. В последнее время Мими частенько заглядывает к Окле, где готовит папе подарок. Нет какого-то особого повода, просто ей захотелось порадовать его сшив платок, на котором будут вышиты красивые узоры. Не для того, чтобы папа куда-то ходил с ним или кому-то показывал – чтобы спрятал и смотрел иногда, тепло улыбаясь. И к обеду он был готов. Окла неустанно нахваливала девочку за ее работу. Конечно, не идеально, много огрехов, но это ведь ее первый подобный опыт, да и сама малышка, кажется, счастлива, а это главное. Ждать до вечера Мими не хотелось, уж очень велико желание вручить папе подарок! Жители Логова, встречая веселую, бегущую девчушку, предостерегали ее с доброй усмешкой не торопиться так, она лишь хихикала в ответ, приятно улыбаясь. В саду она ожидаемо споткнулась, но не упала. Неудачно выронила платок на мягкую, зеленую траву и испугалась того, что он мог испачкаться. Однако опровергнуть свое опасение не удалось – озорной ветер подхватил легкую ткань и понес куда-то вперед. Догонялки со стихией уже глупая и одновременно странная затея. Он насмехается, усиливает свои порывы, унося ткань глубже в сад, подальше от людских глаз, туда же и уводя девочку, которая ни о чем не подозревая хотела лишь вернуть себе папин подарок. В завихрениях платок поднялся вверх и зацепился за сухую ветку одной из высоких яблонь и, кажется, никуда больше лететь не собирался. Девочка и камушками пыталась его сбить, и палками, даже нашла сухую длинную ветку, но ее длины все равно не хватило, чтобы дотянуться. Воинственно выдохнув, она посмотрела на могучий ствол, проследила за его ходом до тех пор, пока не наткнулась глазами на легкую ткань, а затем решительно стала карабкаться наверх. Ноги скользят из-за неудобной обуви, но ей удавалось хвататься за ветви и надежно держаться. Сердце застучало быстрее, а руки и ноги немного дрожат. Ей бы плюнуть на кусок обычной ткани, забыть про него, сшить новый, но Мими ведь так старалась не для того, чтобы какой-то ветер унес ее подарок в небытие. Земля все ниже, а девочка все выше. Уже почти верхушка; ветви становятся тоньше, но девочка так мало весит, что ее с легкостью может подхватить тот же ветер и унести куда-то за горизонт. Последний рубеж. Она крепко держится за не такую уж и надежную полусухую ветвь, переступает ногами по другой, ощущает, как та прогибается под ее весом, но упрямо тянется за платком. Не достает – длины пальчиков не хватает – всего пара сантиметров. Переступает еще дальше – ветвь наклоняется ниже, кажется, уже начинает похрустывать, угрожая сломаться. Ветер не такой уж и сильный, но и он колышет неустойчивое дерево туда-сюда, а Мими упрямо тянется за куском ткани. Под ногами раздается оглушительный треск, и девочка теряет опору, висит всего секунду, держась одной рукой, но она не настолько сильная, чтобы держать маленькое тельце. Мими соскальзывает, падая вниз, но и метра не пролетает, как приземляется животом на очередную ветвь, выбивая из горла странный, но громкий вскрик. Воздух разом выбило. Сердце стучит в висках, а лицо покраснело и разболелась голова. Паника нещадно схватила за горло, не позволяя отдышаться. Страшно. Холод вместе с ветром гуляет по спине. Кажется, она ободрала руку, а еще болит и немеет живот от удара-приземления, а земля еще так далеко… И лучше поскорее спуститься, чтобы не свалиться и не получить травмы посерьезнее. Она аккуратно двигается ближе к ветвям основного ствола, также аккуратно перелазит на другую, по которой и взобралась на верхушку. Пятится задом, целится ногой не глядя, но кто-то словно специально переставляет спасительную ветвь в другое место и Мими промахивается. Соскальзывает вниз, держится крепко, что есть силы, за что успела схватиться, барахтается, старается найти опору, но на этот раз не находит. Руки соскальзывают и маленькое тельце стремительно летит вниз. Полет быстрый и вечный. Мими старалась ухватиться за каждую попадающуюся на ее пути ветвь, но все, что у нее выходило, так это удариться о нее, перевернуться новым боком, свести нежную кожу, сломать хрупкую косточку. Но самым болезненным оказалось приземление. Она просто упала на землю в ту же мягкую траву лицом. Рука, что оказалась под ее телом совсем не болела, она попросту не ощущалась. Очень сильно болела грудь и спина. Жгло одну из ног. А через несколько секунд стало и вовсе нестерпимо. Однажды Мими обожглась раскаленным воском, когда готовила с папой свечи, сейчас ей чудилось, что ее с ног до головы окунули в этот воск, купали в нем. Она не может пошевелиться, не может вдохнуть полной грудью, не может закричать, позвать на помощь. Она не может ничего. Просто лежать и ждать. Чего вот только? Помощи? Своей кончины? Панически страшно лишь до того момента, пока не приходит осознание – у нее получилось. Брат будет жить, а духи не прощают изменений в своих планах. Они могли отобрать у нее дар, но решили убить. Не значит ли это, что у них не получилось лишить ее силы? Мими в это верит. Она жадной никогда не была, а эгоисткой так тем более, но отдавать свой дар, свою жизнь, своих близких кому-то точно не будет. Стараться кричать смысла нет, на это все равно не хватает сил, но она и не переживает об этом. Закрывает глаза и мысленно взывает к тому, кто наверняка услышит.

***

Тэхён безжизненным взглядом буравит пространство перед собой. Под глазами вновь залегли глубокие тени – он вновь почти не спит, а из-за того, что ест через раз и щепотками, вновь осунулся, вновь похудел. Он снова сидит на полу у изголовья кровати, но на этот раз дочери, и не сдвигается ни на миллиметр. История вновь повторяется. Юнги лежит на папиных коленях и притворяется спящим, пока тонкие пальцы бездумно перебирают его пряди. Это он нашел сестру. С Джунки и Ярин. Услышал, как она зовет его и сразу же бросился, не думая куда, – на противоположный конец Логова, в глушь, где без цели сбора урожая никто не ходит. Она была похожа на поломанную куклу. Юнги вначале оцепенел, не до конца веря, что эта девочка в неестественной позе живой человек и его сестра. Джунки и Ярин побежали за взрослыми, а вот мальчик остался с сестрой. Плакал, просил не умирать. Он только в тот момент понял, насколько серьезны могут быть последствия и начал жалеть о том, что попросил ее помочь. Мими не говорила, лишь шевелила губами и, кажется все понимала. Юнги не слышал ее голоса ушами – он набатом гремел в голове. Сестра заверила, что не умрет, что не сдастся, что справится, попросила продолжать верить в нее и не винить себя. Юнги не винить не мог, но всем сердцем верил в нее, знал, что она, правда, сильная. Чего нельзя сказать о взрослых. Они затаили дыхание, ждали чего-то, что точно нельзя было назвать чудесным выздоровлением. Тиль не говорила ничего определенного, лишь смотрела на отца, словно намекала ему быть готовым. Джин и сам понимал, что не каждый взрослый выживет после падения с такой высоты, а тут ребенок. Папа отказывался видеть то, что видели остальные, вновь закрывшись в своей скорлупе, которая приоткрывалась для сына, дочери, когда та просыпалась и супругу, который вновь молчаливо поддерживал и не лез с советами и неисполнимыми просьбами. Чимин вновь притворяется, что несчастья друга и его детей ударили не так сильно, как это было на самом деле, Гук такой же хмурый, каким был во время болезни Юнги, Намджун с Оклой стараются поддержать, вновь незримо помогая Тэхёну ухаживать за домом и семьей. Тиль говорит, что у Мими сломано как минимум четыре ребра и рука в трех местах. Ниже талии на боку кожа свезена настолько, что видна торчащая кость. Та же история и с плечом, но там еще и вывихнута рука. Одна из ног тоже вывихнула в бедре. А еще свезенная практически везде кожа, и огромные черные гематомы. Хэварэ не знает, есть ли какие-то внутренние повреждения, но девочка вся бледная, сильно потеет, а когда приходит в себя мучается от нестерпимой боли из-за чего ее вновь поят травами и отправляют в сон. Тэхён не говорит, но Джин прекрасно видит сосредоточение чистой ненависти в его глазах, когда омега смотрит на Тиль. Он думает, что женщина специально ничего не делает, специально разводит руки и говорит неопределенно. Она хочет убить его детей! Хочет лишить его их! Поэтому дочери он доверяет намного больше нежели хэварэ и поэтому дает то, что она просит, даже если шаманка категорически запрещает что-либо давать девочке. Зачем жители Логова все еще слушают эту старуху? Духи лишили ее дара! Даже Мими большая хэварэ, нежели она и лучше знает, как себе помочь! Джин тяжело вздохнул, тихо опуская большую подушку и одеяло около стены. Опускается на корточки около своих омег и мягко перехватывает руку супруга, которая продолжает бездумно перебирать гладкий волос сына. Тэхён оборачивается, безжизненно глядя на мужа, а тот мягко целует его пальцы и кивает, вновь заверяя его на хороший исход. Тэхён кивает в ответ – пока еще верит. Мужчина аккуратно подхватывает спящего сына, унося его в соседнюю комнату. Тэхён провожает их усталым взглядом, а затем переводит его на свою руку. В той, на которой кольцо, зажата приятная на ощупь ткань с неумелым, но красивым рисунком, которая крепко была зажата в детской ручке, когда омега увидел дочь. Тэхёну хочется улыбнуться, хочется обрадоваться, но ни одной положительной эмоции так и не преподнесенный подарок его малышки не вызывает. Слезы наводняют глаза и срываются, раньше, чем Тэхён успевает всхлипнуть и спрятать лицо в ладонях, кожей ощущая приятную мягкость платка. Он не слышит, когда возвращается супруг, но вздрагивает, когда он притягивает его к себе на колени и обнимает, мягко наглаживая по голове, плечам, спине. Не говорит ничего, чтобы успокоить, как и в прошлый раз, но Тэхёну это более чем достаточно. – Это потому что я ненавидел ее… Поэтому они решили забрать ее у меня… – всхлипывая, шепчет омега. Джин крепче стиснул зубы. Тэхён вновь невыносим. Вновь заставляет одними словами ощутить проекцию своей боли и увеличить ее мощность с каждым новым словом. Но мужчина не перебивает, слушает про то, как Тэхён считал ее убийцей, почему ненавидел, как обходился. Обнимает крепче, иногда отирает слезы, целует в макушку, гладит пальцы. Игнорирует собственную тяжесть в груди и безумно скучает по тем временам, когда супруг был сильным, кидался в лицо, огрызался. С такой омегой он знал и умел обращаться. Со сломленным и разбитым он чувствует себя таким же.