Проклятое дитя

Тэхён хмурится, зарывается в одеяла, тычется в подушку и искренне желает, чтобы говорящие из коридора ушли куда подальше, или хотя бы плотно закрыли дверь. Голова не болит, есть лишь некое давление, но мутит и сушит горло. Он переворачивается на другой бок, затем переворачивается на живот и снова на бок, и лишь после этих действий понимает, что в постели один. Поднимает голову, сурово и сонно осматривает вначале пустующую половину, а затем уже и комнату в целом. Хмурится сильнее от осознания, что Джина рядом нет. Глупых мыслей, что вчерашний день был сном или вымыслом не появилось изначально, а чувство стыда лишь немного окрашивает щеки. Происходящее ночью он тоже помнит. Даже разговоры надежным клеймом отпечатались в памяти. Он был пьян, да, но серьезно был настроен на полноценную ночь с супругом, а он… Тэхён глубже зарывается с головой в одеяла и сдерживает порывы закричать от бессилия. В чем дело? Разве он не ради этого потащил его в город? Разве не этого добивался? Сам же говорил, что хочет его, так почему не воспользовался? Это сводит с ума! И злит. Тэхёна в первую очередь злит он сам, потому что за вчерашний день образ Джина, который оставался неизменным долгие годы, вчера окончательно осыпался мелкой крошкой ему под ноги, показывая совершенно иного человека, которого омега отказывался видеть и принимать. И что это получается? Теперь это он злодей, а не Джин? Голоса из коридора раздражают. Они звучат полушепотом, наверняка, чтобы не разбудить его. Тэхён прислушивается и хмурится пуще прежнего. Наречие ему не знакомо. Говорили не по-варварски, не по-имперски, вроде знакомо, а вроде и нет. Он узнает в одном из этих голосов супруга, а второй – детский, кажется, мальчик. От таких доводов ни холодно, ни жарко. Любопытство взяло под руку недовольство и недоумение и предстали перед омегой. Тэхён отбрасывает одеяло в сторону и резко садится. Голова кружится от такого, потому приходится повременить пару секунд, чтобы восстановиться. Спускает голые ступни на пол и недовольно смотрит на исполосованные белыми линиями ноги. Дурацкая сорочка! И почему она такая короткая? Он укутывается в одеяло, накидывая его на плечи и все с той же хмурой серостью и помятым лицом уверенно шагает к двери. Он угадал. Говорил действительно Джин с каким-то мальчиком. Тот взбитый, смуглый, рыжеволосый. С круглым лицом и темными глазами, обрамленными густыми светлыми ресницами. Нос и щеки густо усыпаны веснушками. Он не красивый и даже не милый, обычный, но в то же время необычный. Он другой, нездешний. Сложно сказать, сколько ему лет. Возможно, столько же, сколько и Юнги? Тэхён не уверен. Ребенок не растерялся, когда омега, не скрывая угрюмости, разглядывал его. Взглянул на Джина, спросил что-то все на том же странном наречии, мужчина ответил ему легко и даже не задумываясь. Ребенок широко улыбнулся, закивал активно в ответ. Правитель улыбнулся следом и взъерошил копну рыжих волос, сказал что-то и качнул подбородком. Мальчик ответил короткой фразой, а затем поднял руки, согнутые в локтях так, что ладони оказались на уровне его лица, повернутые тылом наружу. В такой странной позе он поклонился, задержался на пару секунд, а когда разогнулся звонко рассмеялся. Джин слишком доволен, наблюдая за этим ребенком. – Простить. Разбедил, – улыбаясь, обратился мальчишка к Тэхёну и, не дожидаясь ответа, скорее развернулся и убежал. Тэхён осознал, что он сказал только когда за ним захлопнулась дверь. Теперь омега понимал, что имел ввиду Урих, когда сказал, что Тэхён на варварском говорит хуже, чем его отец на имперском. Это был именно тот случай. Видимо мальчик извинился за то, что разбудил. Прелесть. Только почему подобное злит его? Может, не с той ноги встал? – Мы тебя разбудили, – интонация Джина мягкая, как и его рука, ушедшая назад и проведшая по спине, что мало ощущалось из-за одеяла. – Прости, не хотели. – Кто это? – хриплым ото сна голосом все с той же хмуростью интересуется Тэхён. – Кто он тебе? – чтобы сразу обрубить все недомолвки, потому что мало ли, а вдруг это сын? Все же десять лет в чужой стране… Подобная перспектива не радует и превращает злость в ярость, особенно с утра, особенно, когда мужчина ведет себя с этим мальчиком так мило. Особенно, когда ничего не объясняет! Джин всего на секунду тушуется, не ожидав ни подобных вопросов, ни подобных умозаключений, да вообще не подозревав ничего подобного! Молчит гораздо дольше позволенной секунды на что Тэхёну недоверчиво и ревностно уточняет словно помогая подобрать слова: – Твой сын. Еще один. От кого-то другого. Но мужчина и на это не отвечает, тянет пораженную гласную и слабо ведет головой, глядя на супруга сверху вниз с восхищением. – Это на тебя так городской воздух влияет? – Тэхёна злит уже только то, что он тянет с ответом. Не отвечает прямо. Почему? Потому что он прав? – Ревнуешь меня к ребенку? К его папе? У Тэхёна дергается бровь. «Папе»? То есть к омеге? Подобные факт выводит из себя еще сильнее и вынуждает, да, действительно, ревность, дернуть плечом и развернуться, обратно уходя в комнату и делая свои выводы. А что? Джин сам говорил, что у них все «по-настоящему»: свадьба, семья, даже дети имеются общие. Чувства правда не те, которые должны быть, но несмотря на это Тэхён ведь имеет полное право ревновать его к кому угодно, так? Своего супруга к посторонней омеге, от которой у него сын. Сын! Убить бы его поскорее, да ножа с собой нет! – Нет, – словно мысли читает с легкой насмешкой отвечает Джин, ловя так и не успевшего дойти до постели Тэхёна в свои объятия. Омега вырывается, но хватка становится сильнее, а когда горячее дыхание опаляет ухо, вынуждает съежиться и замереть. – Тише. Как мне объясниться, если ты не даешь? – Шанс упущен, – хлестко заявляет супруг. – Забудь. Тэхён не удерживается на ногах, когда мужчина резко отстраняет его от себя, разворачивает, из-за чего он путается в ногах и в одеяле и садится на кровать, так удачно оказавшаяся позади. Джин крепко держит за плечи, наклоняется вперед, ближе к лицу, омега отстраняется, незаметно паникует, смущается, но с опасливым вызовом смотрит в глаза, а затем щурит недовольно и сам показывает характер, который у него вообще-то тоже есть! Муж в восторге! До конца не понимает, что же именно произошло с его омегой, но он оказался диким, и эта изюминка просится наружу, но сталкивается с мягкостью и робостью. Джин усмехается, невольно вспоминая Ники. Он был таким же диким, но чувство стыда или смущения ему были незнакомы, потому, когда он сталкивался с чем-то подобным, злился и становился грубым. Прелесть. – Понять не могу, – выдает мужчина с однобокой ухмылкой после минутного разглядывания супруга, – вроде выглядишь также, а словно совсем другой человек. – Тэхён цыкает, подкатывая глаза и разрывая зрительный контакт – не может больше, щеки пылают и нечем дышать. – Ты точно мой супруг? Второй сын Джебида? – Нет, – робко дерзит Тэхён, – его точная копия. – и ведет плечами, чтобы уйти от прикосновений. Джин прыснул со смеху, но не отстранился и руки с плеч не убрал, затеивая игру. Толкает сильно, но аккуратно, из-за чего омега ложится спиной на кровать и цепенеет, когда правитель нависает сверху. Крошка-смелость, а самое главное яростная ревность, проснувшиеся сегодня вместе с омежкой, вскинули руки и ушли туда, откуда и пришли, посчитав, что им здесь совсем не место. – В чем дело? – скалится муж наклоняясь ниже. – Больше не смелый? Тэхён пусть и смущается, дышит через раз и молит сердце так не стучать, но все же старается держать лицо, которое у него напоминает оробевшего мальчишку. Джин лишь усмехается, потому что не выходит у омеги лгать и скрывать то, что и так понятно. Он даже хочет отступить, но супруг удивляет: – Разрешу поцеловать, как вчера, если расскажешь, кто это, – тараторит быстро, но заикаясь, а затем сглатывает шумно и краснеет из-за собственных слов. Джин считает его невероятно милым вновь проводя параллели с Первым супругом. – Ты же не хотел слушать, – поддельно удивляется муж и опускается на локти, приближаясь и соприкасаясь своим телом с его. Тэхён перестает дышать, из-за чего голос звучит тише, задушено, неуверенно: – Я… передумал… Джин улыбается хитро и хищно, но Тэхёну лишь волнительно; положение смущает. Смущают собственные голые ноги и то, что под сорочкой ничего нет. У мужчины под спальным костюмом, состоящем из рубашки и штанов, тоже. Но брату вождя не страшно. Это в каком-то смысле проверка, попытка убедить себя, что тот монстр, который пугал омегу-слугу, умер вместе с Императором Муном, а перед ним Джин. Просто Джин. Который вздыхает и все же признается: – Это ребенок одного очень важного человека. – Тэхён дергается. Важного человека? Важного для Джина? Или же?.. – Мне нужно вернуть его ему. И нет. – слабо, но Джин повышает голос из-за чего у омеги мурашки по коже и бесконечное желание утонуть в мягком одеяле. – Он не мой сын. Если тебе так интересно, то ты привлекаешь меня гораздо больше, чем его папа. Приятно. И стыдно! Что он такое говорит? Уголки губ так и поддергиваются вверх, но разве можно показать, что подобные слова льстят? Да и следующая мысль как-то слишком хладнокровно бьет по рукам и отвешивает подзатыльник: – То есть, он тебя интересовал, как омега? – кривится Тэхён, стараясь не обращать внимания на то, что снова ревнует. Джин по-императорски игнорирует. – Я рассказал, – игриво, – так где обещанный поцелуй? – У папы этого мальчика, – омега толкает его в грудь достаточно сильно, но правитель все равно поддается и перекатывается на спину. – Я передумал. Супруг обиженно дуется, а Джин лежа на спине тихо посмеивается. Ему вновь нужно укротить чужую дикость. Такие игры ему по душе. А еще ему по душе такой Тэхён. Очень занимательный.

***

Восточное Ханство Более 10 лет назад

Возвращаться назад было нельзя, не в таком состоянии. Неизвестно, кому можно доверять, а кому нет. Дома их все знают и от того небезопасно вдвойне, так что единственным верным решением было отважиться на безрассудство – отправиться в лапы к врагу. Джин отчаянно хватался за жизнь даже с перерезанным горлом, а Джебид во что бы то ни стало искренне хотел оказаться той рукой, которая вытащит его из мрака, в котором оказался друг и товарищ, в их светлый, реальный мир. Вернет к жизни. Воскресит. Действовал быстро и слаженно, забывая про собственную боль и не прекращающие кровоточить раны. Переодел Джина во вражеские доспехи, переоделся сам. Кое-как обкромсал голову, чтобы хоть как-то походить на врагов, а после отрезал пучок волос Императора. А затем выдохнул несколько раз решительно и приложился головой о камень пещеры, затем еще и еще, пока не появился звон в ушах и не хлынула теплая кровь. Пару раз черканул походным огнивом, пожёг сухой мох, который закоптил, задымился, кинул его на тела, которые щедро притрусил сухой растительностью из пещеры и, подхватив Джина под руки, поволок его в пасть к зверю. Дым догонял, не позволял нормально дышать, а силы уходили. Но их встретили. Враги. Что-то говорили, что-то спрашивали, Джебид решил прикинуться невменяемым и стал повторять окончание фразы, которую услышал последней – «хоби». Повторял и повторял, пытался объяснить лишь этим словом, что Джин жив и его во чтобы то ни стало нужно спасти и так хорошо вжился в роль, что враги скорее доставили их в лагерь. Лекарь не хотел лечить Джина, но, наверное, пожалев Джебида, просто заштопал шею и отправился помогать другим. Джина подержали в лазарете сутки, а потом уволокли умирать. Джебид продолжал вести себя странно, что могла бы объяснить рана на голове, но не все воспринимали его поведение и непонимание нормально. Какой-то командир избил варвара, наверное, попытавшись таким способом вылечить. Колошматил так сильно, что сломал нос, но Генерал не отбивался. Беспомощно корчился на земле, притворяясь, что не может постоять за себя и повторял пресловутое «хоби». Очнулся в лазарете, когда врач попытался замотать его голову. Джебид спохватился, нужно было проверить Императора. Лекарь что-то говорил мягким, успокаивающим голосом, но варвар все также продолжал повторять одно лишь слово и судорожно трясти головой. Мужчина сжалился и отпустил его. На всех парах примчавшись к Джину, Джебид обнаружил, что он очнулся. Даже всплакнул по дороге. А собственная нога впервые дала о себе знать нестерпимой болью. Или она болела всегда, просто Генерал игнорировал ее? Лекарь не скрывал своего удивления. Приказал перенести Джина в лазарет, где уже за ним начали ухаживать, как и за Джебидом. Рана на ноге выглядела скверно, воспалилась, наложенные грубые швы доставляли одну лишь боль, но жаловаться было некогда. Джин продолжал молчать, реагировал лишь взглядом, когда к нему обращались. А через неделю они оказались в пункте перераспределения, откуда их должны были отправить домой на поправку. Нужно было уходить. Угроза оказаться рассекреченными достигла апогея. Ночью, обокрав все тот же лазарет, они обессиленные и ослабленные сбежали. Наверное, их искали, но оба искусно умели заметать следы и прятаться. Климат сухой, жаркий, ужасный. Палило солнце, обжигая кожу, а редкие деревья мало спасали от жары. Появились проблемы поважнее – нужна была вода, а уже потом еда и место, чтобы отлежаться пару дней, набраться сил. Пару дней они бездумно брели в никуда, пока Джин не свалился с жаром. Джебид волок его дальше, стискивая свернутый лоскут одежды между зубами. Нога кровоточила и болела настолько сильно, что наступать на нее стало невыносимо. А несколько дней спустя начала источать дурной запах, начала гнить, а это всегда дурной знак. Вот так он, наверное, бродил с неделю, а может и дольше. Ловил степных крыс, чтобы питаться, сделал из желудка недавно умершего животного похожего на дикую корову бурдюк, наполнил его водой и экономно расходовал, а потом наткнулся на небольшой лесок причудливых деревьев, на опушке которого расположилась деревня. Сутки наблюдал за ней издалека, периодически теряя сознание от усталости, боли и обезвоживания, а на рассвете следующего дня разбудил семейство местного лекаря упав на колени и вновь одним лишь словом умолял о спасении, указывал на Джина, пытался объяснить, что они хотя бы дезертиры, чтобы поняли, кто просит помощи. Можно сказать, что им повезло. Семья мало того, что помогла, так еще приютила и не выдала. Они жили под самой крышей порядком трех месяцев. Джин окреп, набрался сил, излечился, а вот Джебид… Нога оказалась в состоянии хуже, нежели горло Императора. Мужчина-лекарь – смуглый, кудрявый, темноволосый – жестами советовал ее отрезать. Генерал не мог расстаться с ней. Лечили, пытались очистить, но часть ее навсегда умерла и делала только хуже крепкому телу. Ногу он оставил, но, кажется, не был уверен, что от нее будет хоть какой-то толк. Вырезал все испорченные ткани, оставив огромную впадину. И Джебиду, правда стало легче. Не сразу. Но боль была такой, что зубы сводило. Женщина (супруга лекаря) такая же темноволосая, смуглая, кудрявая, с вечно собранными где-то наверху жесткими волосами, варила для него кислый отвар, который пусть и ненадолго, но позволял не чувствовать тело и забывать про боль. Эти люди были молоды, выглядели не старше тридцати, потому и имели маленькую дочь. Забавная такая, озорная. Мужчины пропитались к ней искренней любовью. Она же и начала учить их новому, неизвестному языку. Хозяева сразу поняли, что мужчины нездешние, но все равно не выдали. Сами пытались обучить каким-то словам, элементарным фразам, рассказывали и показывали все на пальцах, потому к концу своего пребывания здесь мужчины уже могли что-то да понимать. Лекарь разбудил их глубокой ночью в суматохе. Женщина ткнула сумку, показала большой бурдюк и указала на Джебидову ногу. Девочка подала трость, которую сделали специально для варвара. Джин был в полном порядке, так что обошелся без гостинцев. Убегали впопыхах, а утром увидели в небе густой черный дым где-то далеко-далеко. Обсуждать подобное не стали. И так все было понятно. В плен взяли у реки, около которой они остановились через несколько недель скитаний. Джебид дальше идти не мог – закончился отвар, и нога не позволяла. Именно тогда их привезли в главный город и бросили в темницу. Хотели казнить. Хотели, но не казнили. Почему? Джебид выиграл время для… побега? На это потребовалось пять лет. Пять долгих лет в клетке, как два диких зверька. Пять лет Джебид день за днем мрачнел и таил злобу на Джина, на надзирательницу, которой он приглянулся – грязный, неотесанный, грубый дикарь – и делил постель, на мир и судьбу. Ненавидел всех, желал себе же смерти, проклинал ногу, которая и оказалась рычагом давления. Он ведь не сразу пошел на это. Не сразу изменил Мэй. Надзирательница поила его настойкой, которая помогала куда лучше, чем кислый отвар, а потом перестала. И, как оказалось, если вот так резко прекратить его пить, тело начинает сгорать изнутри, а боль, которая подавлялась все это время, разом охватывает тело. Его ломает, выкручивает, а мысли сводятся только к тому, как бы еще заполучить эту настойку, или умереть. Появился ультиматум: Джебид смиренно греет надзирательнице постель, когда она этого пожелает, а она взамен избавляет его тело от боли и делает полноценным. А еще сохраняет жизнь ему и другу, но это так, мелочи, приятный бонус. Генерал хотел умереть. Все, что угодно, лишь бы не нарушать слово, данное Мэй на свадьбе. Столько было всего между ними, столько приключилось, но он ни разу не запятнал ее честь, ни разу не лег в постель с другой. Джин на коленях умолял поступиться принципами. Давил на то, что так необходимо ради их общей цели. Необходимо, если они хотят вернуться домой. Он победил, не оставил выбора, можно сказать – приказал. Вернувшись обратно в камеру через сутки с омерзительно огромными пятнами на шее, Джебид подрался с другом и заявил, что забирает все свои слова. Что их пути разойдутся, как только они вернуться домой. Что больше он не будет тем, на кого мужчина может положиться. Несколько лет спустя Джебид мастерски прятал отвращение и изображал интерес, заполучив сердце надзирательницы. И помимо постыдных дел в постели еще и обучился чужому языку так, что мог разговаривать с ней и расспрашивать об устройстве страны, о людях, которые ей управляют и о тех, кто хотел бы управлять. Давал ложные надежды и пустые обещания. Ему удалось выбраться из темницы, но оказаться узником в женских покоях. Джин оставался бездумно мерить расстояние от стены до стены одинокой камеры. За столько лет он подружился со стражниками, которые его охраняли, разговаривал с ними, расспрашивал о своем. Мог даже выпивать, получая чаши с напитками через прутья решетки. Чем не знак дружбы и доверия? Джебиду позволено было навещать друга раз в месяц и в такие дни его заковывали в кандалы и цепи и словно опасного преступника сопровождали с конвоем. Они разговаривали, делились планами и полученной информацией, готовились к бунту, к побегу, к перевороту, к убийству, к освобождению, к возвращению домой. В тот день охранник привел того самого, с которым Джин заключил сделку. Пообещал, что поможет захватить власть и закрепиться на троне, а взамен он поможет бежать и в будущем сделает тоже самое и для Империи. Этот человек оказался достаточно глуп, чтобы довериться словам незнакомца. Этой же ночью Джебид заколол надзирательницу ее же ножом, вогнав его столько раз, на сколько хватило сил, превратив женское тело в непонятное месиво, так что перед Императором он предстал позже обговоренного времени, заставив его поволноваться, с мрачным лицом и весь в крови. Поддерживающие Джина стражники помогли выбраться и первое время пересидеть бурю. Чуть позже вопросом их безопасности занялся будущий Хан. Оказалось, что он уже готовил восстание, имелись силы и ресурсы, но не было того, на кого можно было спихнуть ответственность в случае провала, так что Джин оказался как нельзя кстати. Потребовалось еще время, чтобы переманить на свою сторону остатки ханской свиты, чтобы они не вогнали нож в спину новому Хану и не испортили планов Джина. Переворот оказался кровавым. Пришедший к власти Хан не пощадил никого, кто был ему когда-то неугодным или не согласился подчиниться. А спустя год после начала своего правления, заявил, что желает самую красивую омегу, которую он когда-либо видел, которая когда-то ему отказала. У него уже была супруга, родившая ему двоих сыновей совсем недавно вступившие в возраст совершеннолетия. Да, она уже не так молода, но все еще красива и полна сил, зачем ему еще нужен был омега Джин не понимал, да и раздражало его то, что он у кого-то на побегушках, словно дворовой пес. Сказал, что это будет последнее, что он сделает. Что приведет ему омегу и вернется домой. В Империю. Хан согласился. Омега правда оказался красив. А еще замужем и ожидал третьего ребенка. Цеплялся за одежды Джина, падая на колени, умолял его, чтобы отпустил, чтобы солгал Хану, сказал, что не нашел его. Джебид, поставивший на колени мужа этой омеги и держащий у его горла изогнутый меч с толстым лезвием взглянул на него и окликнул, потому что Джин уже готов был согласиться. Император использовал его, своего близкого друга и брата, но пощадит омегу, которую видит в первый раз? Этого варвар не простил бы. Рядом плакали их дети – два сына, старший из которых был омегой – и просили пощадить родителей, обещали слушаться. С другой стороны строго смотрел Джебид своими темными глазами. Его пленник просил того же, что и омега. Обещали сбежать из Ханства, если их отпустят. Джин закрыл глаза, сглотнул тяжелый ком и пообещал, что Хан пощадит омегу и его семью, если он станет его, в противном случае их ожидает только смерть. Омегу в дворец они буквально волокли. Орущего и истерящего. Просили успокоиться, подумать о ребенке. Но куда там? Мужчины перерубили путь отступления, навеки разлучив его с семьей. Кто в такие моменты будет сильным? Хан пообещал тоже, что и Джин: позволит родить и благосклонно отнесется к его супругу и детям, в противном случае уже завтра их головы буду радовать прекрасные омежьи глазки. Столько злобы в этих глазках видел Джин… Позволил себя ударить разок, поцарапать щеку острыми ноготками, и пообещал, что защитит его семью. А ночью покинул Ханство. Сбежал. Джебид, как и обещал, сказал, что их пути расходятся на этом. Джин согласно кивнул, но на вопрос: «Что планируешь теперь делать?», ответил то, что друг не одобрил: «Как и обещал – возьму в мужья твоего сына». Пришлось пересмотреть планы, потому что ничего общего больше варвар не хотел иметь с этим мужчиной. Но уже имел внуков, общее прошлое и будущее. Он просто обречен и разлучить их может только смерть. Возможно.

***

Тэхён, когда просил закончить рассказ, не думал, что он оставит неприятный, мерзкий осадок на его душе. Джину говорить было подобное в тягость, потому и рассказ вышел не такой, какой бывал раньше. Он скупился на подробности, не шутил и говорил со сквозящей, ледяной вьюгой в голосе. Омеге от этого становилось холодно, по телу бродили отвратительные мурашки. Лес уже не так пугал, не так радовал город, по которому они в последний раз прогулялись, прикупив для детей гостинцы, и дружелюбные варвары, которые сопроводили их окольными путями до леса тоже. Тэхён мыслями был где-то там: на поле боя, в военном лагере, под крышей чужого дома, в темнице, в доме неизвестного омеги, во дворце Хана… Не всегда хорошо знать правду, не всегда нужно ее знать. Теперь омега это понимает. А Джин ведь мог солгать, мог воспротивиться и не рассказать, мог упустить добрую половину истории. Хотя, он возможно и так не рассказал всего, утаил что-то, что-то приукрасил. – Скажи хоть, что ненавидишь меня, – слабо дергает его за руку мужчина, продолжая неторопливо брести сквозь лес по направлению к дому, – что зол и все такое. Тэхён лишь сейчас понимает, что не сказал ни слова с тех пор, как Джин начал рассказывать омерзительные вещи про его отца и про себя тоже. Но с другой стороны, разве он виноват в этом? Джин просто хотел выжить, хотел вернуться домой. Тэхён его понимает. – Ты очень жестокий человек. – слишком легко выдыхает омега. Джин усмехается. А через пару секунд от легкости не остается и следа. Тэхён вздыхает, хмурится и осуждающе интересуется: – Это действительно было так необходимо? Муж вздыхает тяжело, шумно и протяжно. – Я хотел выжить, – повторяет он мысли омеги, – хотел вернуться. Не мог упустить шанс. – А ты пожертвовал хоть чем-то? – вопрос-упрек прозвучал даже раньше, чем муж успел закончить фразу. – Ну, не считая твоей гордости конечно, – сарказм. Императорская гордость – самая большая плата для Империи, которая только может быть. Именно по правителю делают выводы о его государстве, так что высказывание омеги разозлило. Джин недовольно нахмурил брови, взглянул на супруга, но тот с тоскливой грустью и разочарованием смотрел только вперед, слегка выпятив губы. – Это малая плата? – в голос врывается возмущение, но Тэхён и злость в нем слышит и нисколько не удивлен. – Твой отец тоже… – Я не о нем сейчас. – спокойно перебивает омега и останавливается, поднимая грустные глаза на мужа. – Хосок… – замолчал, отвел взгляд, закусывая губы, а потом вздохнул звучно и вернул опечаленный взгляд. – Да, он любит Мэй, раскаивается из-за того, что сделал, но… – по лицу видно, что он не может подобрать правильных слов, чтобы точно озвучить то, что пришло ему голову. – Вы ведь… Джин терпеливо ждет, старается смотреть не давяще, но Тэхён опускает глаза на свою ладонь, которая все еще остается мирно почивать в ладони мужчины и пораженно опускает плечи, вновь не спеша начав движение. Однако пару шагов спустя встретил препятствие – Джин якорем оставался стоять на месте. – Скажи прямо, – в голосе присутствует раздражение, на которое Тэхён удивительно мягко улыбается и склоняет голову на бок. – Я не могу прочесть твои мысли. Что жаль. Подобная способность избавила бы его от многих проблем. И вот кто знает, что творится в этой пушистой голове? Особенно сегодня. Тэхён делает небольшой шаг вперед, отцепляет свою руку, впервые с выхода из города переставая цепляться за мужа и прячет их за спиной. Отступает на шаг, затем еще на один и еще. И образовав приемлемое для себя расстояние, размыкает звучно губы и судорожно выдыхает. Джин делает шаг вперед, потому что знает уже, что, если его не обнять после такого вздоха, слез не миновать. Однако омега в этот же момент отступает, давая понять, что сейчас это расстояние необходимо и вскоре становится понятно почему. – А что, если бы это был я? – Тэхён закусывает нижнюю губу и надламывает брови, глаза поблескивают, но в целом он неплохо держится. Джин не отвечает, не понимает пока, что «он», потому ждет продолжения, заводя руки за спину и расправляя плечи, занимая позицию активного слушателя, только выглядит он в этой позиции угрожающе, и это немного пугает. Самую малость. – Давай, – неуверенно просит омега и опускает голову, взглянув на руки, которые мигом подхватили ленту пояса и принялись теребить, – давай представим, что мы, – он вновь замолкает, закусывает губу неловко, а затем набирается смелости и вдыхает глубоко, силясь набрать побольше воздуха. Не выходит. – Мы встретились на мосту в императорский сад, – боязно начинает Тэхён, – полюбили друг друга с первого взгляда, – кажется, он дрожит. – Император был благосклонен и даровал нам помилование. У нас был дом, – быстро шмыгнул носом и утер рукавом глаза, так и не поднимая головы. Он плачет? По голосу не похоже. – Появились Юнги и Мими, и мы были счастливы. У Джина дрожь по телу от его слов и выдуманной истории – неприятная, потому что понимал он к чему клонит супруг – эта история самая настоящая трагедия. – Я жду третьего ребенка, – он поднимает голову, взглянув на супруга и у мужчины, не остается сомнений, что он – главный герой этой истории, особенно когда сталкивается с несчастным взглядом, потому что и Тэхён тоже. У омеги мокрые и красные глаза, а еще слипшиеся ресницы и блестящие щеки. Дрожат губы и голос дрогнул на этой фразе, но он не собирается останавливаться. – От тебя. Это не просто какая-то там история, иначе почему по спине холодок пробегает и конечности горят в огне? И третий ребенок… от него… Джин проглатывает колючий ком и думает, что было бы неплохо, что он не против. Третий ребенок… Тэхён шмыгает носом, вытирает рукавом глаза, а когда отнимает его от лица выглядит уже не так жалобно, словно история имела значение только до этого момента, а потом стала ему совершенно безразлична. – Император считал меня красивым, – бросил даже как-то брезгливо, Джин почему-то почувствовал себя отвратительно. – Захотел себе. – а после делает несколько уверенных шагов вперед, становится не просто перед мужчиной, а вплотную и задирает голову вверх, заканчивая историю. – Чтобы ты сделал, если бы кто-то возжелал твою омегу себе, Император? У Джина перехватывает дыхание, а ответ звучит сразу же: – Убил. Тэхён невесело усмехается, и его усмешка быстро исчезает в неуместной улыбке, а следующий вопрос и вовсе выбил почву из-под ног: – Тогда ты жив только потому, что супруг того омеги уже мертв? Вопрос задан некорректно, ведь это не Джин хотел себе эту омегу, а Хан, но прекрасно понял, что тоже пожелал бы смерти тому, кто попытался отобрать его человека. Мужчина шумно сглатывает. Оказывается, это больно признавать последствия своих поступков и пытаться понять того, кому навредил. Но Хан ведь пообещал позаботиться о семье этой омеги, потому Джин надеется, что жив он потому, что вовремя сбежал. Тэхён вновь усмехается. Ему действительно радостно. Джина ему совсем не жаль. Подумаешь, Император прислуживал кому-то. Что в этом такого? Упал низко в своих глазах? Бедолага. Сильно, наверное, ушибся? Тэхён прислуживал все свое детство и юность, так что не велика потеря, тем более сомневается, что Император делал какие-то постыдные и унижающие его вещи. Хосока тоже совсем не жаль. Тоже Тэхёну жертва! Пять лет делил с женщиной постель, пользовался ею, играл с чувствами, а потом безжалостно зарезал. Да в этой истории омеге больше жаль не отца, а эту самую надзирательницу. Подумаешь, слово не сдержал. И что? Очень нужно было его слово Мэй, если бы он не вернулся. Нет, Тэхён понимает, это неприятно. Его тоже почему-то расстроило, что Джину мог родить сына кто-то еще, а это даже Тэхён просто принял тот факт, что он его (его!) супруг, а не полюбил. Но даже если так, на месте Мэй, Тэхён был бы рад, что его возлюбленный ни смотря не на что вернулся домой. К нему! Кого ему действительно жаль, так это семьи, которые эти двое разрушили, пока шли к своим целям. Та молодая семья лекарей, которые приютили их – сожжены заживо! Хотя, возможно, и спасены, кто же их там знает? Но вот тот омега и его семья… Его историю Тэхён воспринял на свой счет. Да как вообще Джин посмел разбить его семью? Именно поэтому омега считает его жестоким. Не потому, что он убивал кого-то, отдавал свои приказы, да даже обращался с Тэхёном, как с бездушной куклой, а потому, что безжалостно отобрал счастье у этой маленькой семьи. Счастье, которое было у них и никогда не было у Тэхёна. Вот это обижает и злит. Вот это заставляет улыбаться, потому что Джин не лишен чувства сострадания и совести, которые давят, посылают фантомные боли. Плечи сами расправляются шире, а когда от мужчины не следует никаких слов, омега победно и снисходительно хмыкает, разворачивается на пятках и важно шагает в ту сторону, куда они шли до этого. Джину и правда не по себе. В груди болезненная тяжесть, мурашки по спине колючие, залезают под лопатки и режут мышцы, шкрябая кости. Лицо непроизвольно искажается в ярости, а ладони за спиной сжимаются в кулаки. Он смотрит на спину удаляющегося неторопливыми шагами Тэхёна и так сильно хочется ему доказать, что он не тот, кто ради веселья разбивает семьи, причиняет боль, что все было для дела. Важного дела! Омега пугается, когда его хватают за плечи, стискивают крепче положенного, встряхивают, словно какую-то тряпку, и приближаются к лицу, рыча в него подобно дикому зверю. …загнанному в угол. – Не тебе меня судить, ясно? – вопрос явно не требует ответа, но Тэхён и не смог бы дать его даже если бы захотел. Слишком напуган неожиданной резкостью. – Я заставил друга нарушить слово, а омегу, которую увидел впервые в жизни, пощадить? – Да! – выкрикивает Тэхён мгновенно, заставляя Джина удивленно вскинуть брови и даже ослабить хватку на его плечах. Омега пользуется моментом, упирается руками в крепкую грудь и отталкивает мужа от себя. – Твой друг, который все для тебя, – Тэхён специально делает ударение на эти слова, чтобы высмеять и задеть поглубже, – ублажал женщину и что? – разводит руки в стороны, а потом снова толкает, потому что зол. Безумно зол! – Что? – вызывающе вскидывает подбородок. – Домой вернулся? К любящей жене и детям? Живой? Тэхён вновь хотел его толкнуть, но нескольких раз было вполне достаточно, потому Джин перехватывает его руки, соединяет вместе и разворачивает к себе спиной, обнимая крепко, сковывая движения. Он, кажется, плакал совсем недавно. Теперь что? Злится? Удивительно! Джин между прочим тоже злится, но не толкается, как некоторые. – Только Боги знают, как я тебя ненавижу! – восклицает омега, дергаясь и стараясь выбраться. – Такой отвратительный, не могу! И Хосок такой же! Вы уже очистили вашу гордость, а тот омега… – Ты просто невыносим! – орет в ухо Джин. – Закрой рот! Все! Мне не интересно! – Словно ты сносный! – не жалея голоса орет в ответ Тэхён, а после дергает головой и случайно бьет Джина по носу, да так сильно, что у того звезды перед глазами появляются и вчерашние фонарики. Пользуясь замешательством, он сбегает и несется вперед, словно Джин не его супруг, а лесной бандит, который его убить хочет. Такое желание имеется, когда мужчина срывается с места и бежит следом, требуя остановиться, угрожая расправой. А Тэхёну даже не страшно, ему просто хочется скрыться от него, подождать пока утихнет буря в душе, а потом можно продолжать. Вот такие их отношения вполне себе привычные, а не какие-то там глупые заигрывания и прочее. Сутки в мире провели – хватит на этом. – Стоять, кому говорю! – раздается совсем близко. Джин старается ухватиться за накидку омеги, но случайно толкает его и его бег превращается в такой стремительный полет с кувырком-приземлением, что страшно стало даже мужчине. Тэхён еще и лицом по земле проехал и травы с листьями наелся, но пострадал, кажется, не сильно, раз принялся отплевываться и сыпать проклятиями. А затем вскинул голову и замер, не смея моргать, потому что в шаге от него голову на тонкой шее подняла змея! Раскрыла пасть, сверкая страшными клыками, задергала беспокойно раздвоенным языком. Слова эхом отозвались в памяти про один укус и все – смерть. А когда эта зверюга сделала первый угрожающий выпад, омега закричал, закрывая глаза, и выставил ладони, утыкаясь лицом в землю, чтобы хоть как-то защититься. Где-то над головой выругался Джин, цыкнул болезненно и раздраженно, а затем поднял супруга за капюшон накидки словно нашкодившего котенка. Быстро ощупал плечи, руки, взял лицо в ладони, покрутил его, стряхнул прицепившуюся грязь, оценил тело и ноги на наличие ушибов и повреждений. И выдохнул с каким-то облегчением, сменяя беспокойство отцовской серьезностью. – Видишь, до чего твои игры доводят? – еще и отчитал как ребенка. У Тэхёна глаза огромные, перепуганные. Дыхание тяжелое и загнанное, а сердце уже давно в Логово убежало! И так хочется заплакать, потому что он не виноват даже! Это Джин! Все он! Если бы он не был таким!.. Муж бубнит что-то недовольно себе под нос, вытаскивает меч, который вогнал в землю рядом с телами двух перерубленных пополам змей (Как двух? А вторая откуда?) и вытирает лезвие о подол плаща, пряча его в ножны. – Смотри, – тыкает он в лицо Тэхёна ребро своей ладони. – Доволен? Из-за тебя меня укусили! Омега вздрагивает, да так сильно, что это пугает мужчину. Если раньше Тэхён был испуган, то сейчас в ужасе. Схватил за руку, выпучил глаза, увидев четыре аккуратные точки и мигом потянул в рот. – Ты что творишь? – воскликнул Джин, одергивая руку. – Сородичам помогаешь? Оскорбление пролетает мимо ушей и не достигает разума. – Дай! – настаивает Тэхён, вновь хватая мужа за руку. – Нужно высосать яд! Джин неподдельно удивляется: – Какой яд? – честно не понимает, потому что змеи в этих краях не ядовитые и никогда не нападают, если их не трогают, а Тэхён просто ходячая катастрофа! – Который убьет тебя через минуту! – капризно тянет супруг. Джин замирает всего на секунду, которой достаточно, чтобы не спросить, кто сказал омеге такую глупость, и вспомнить, что это был вообще-то он и вчера. Но Тэхён выглядит таким взволнованным, что неимоверно льстит. Ну как тут не подыграть? Мужчина оступается, потом и вовсе падает на землю, мычит что-то болезненно, хмурит брови, прикрывает глаза, старается не улыбаться, когда спутник в панике присасывается к его руке и пытается избавить от яда. Было бы даже мило, если не так больно, потому что омега, кажется, руку готов был откусить ему, если это поможет! – Все-все-все, – капризно, но болезненно тараторит он, стараясь высвободить кисть, – уже слишком поздно. Вот уж не думал, что умру вот так. А потом сглатывает тяжело, откидывает голову назад, роняя ее на все еще теплую землю и прикрывает глаза. Хочет еще драматизировать, но мгновенно теряет запал, когда слышит привычное шуршание собственного меча. Тэхён не обнажал его, лишь немного высунул из ножен, порезав большой палец. Джин перехватил его руку аккурат после этого. – Ты что творишь? – вот теперь-то не до шуток стало, совсем. – У меня тоже есть секреты! – голос твердый, уверенный, без дрожи, но Джина сбивает с толку это поведение, потому что щеки вновь мокрые, а ресницы слиплись. Тэхён плачет? Из-за него? Смешанные чувства. А омеге просто не хочется, чтобы он умирал. Не хочется, чтобы кто-то умирал из-за него. И это, наверное, хорошо, что за собственным испугом и паникой он совершенно не замечает, что мужчина уже не притворяется умирающим. Противится почему-то, вновь перехватывая руку и не позволяя поднести порезанный палец к губам. – Моя кровь спасет тебя! – отчаянно восклицает Тэхён. – Просто сделай глоток, и я все объясню! Джин хмурится, считает, что пора сказать, что все это не взаправду, потому что ложь и шутка вышли из-под контроля и как только делает глубокий вдох, открывая рот, чтобы сказать это, Тэхён впихивает ему свой порезанный палец. Мужчина обескуражен. – Я спас так Мэй, – заявляет он и снова резко перестает плакать. Вытирает щеку о плечо, нависая сверху и больно впивается локтем в грудь правителя, но этого он не говорит. – Господин Шу отравил меня и ее своими иглами тогда, в Храме Асхвы. – он закусывает губы и отводит взгляд понижая голос до шепота. – Можешь мне не верить, но я, как и Визард, одарен Богами. – Джин щурит глаза – не верит, но, кажется, в памяти что-то всплывает. – Никакой яд в мире мне не страшен, – слишком откровенно шепчет Тэхён. Джину кажется, что где-то он слышал подобную сказку, но вот не помнит, где именно, и не помнит, сказка ли это была. Помнит отрывки о которых говорит супруг, но время создало большие пропасти в его воспоминаниях. Он проводит языком по пальцу (Тэхён вздрагивает от таких действий), а затем мягко подцепляет его руку и вытаскивает весь обслюнявленный и медленно кровоточащий. – Мне, кажется, лучше, – зачем-то говорит таким же шепотом, а из груди омеги такой вздох облегчения вырывается, что Джину захотелось оказаться присмерти, чтобы еще раз излечиться и услышать его. – Но станет еще лучше, если поцелуешь. Тэхён замирает, смотря на то, как мужчина дует губы и тянется к нему, а потом краснеет и бьет его раскрытой ладонью по груди, тут же оказываясь в крепких объятиях. – Отпусти! Я тут!.. А он!.. – возмущенно вопит омега, вырывается, а Джин смеется и никуда не отпускает. Решает оставить эту большую ложь, своим маленьким секретом. Но это было мило, то как отчаянно Тэхён хотел спасти его. Они так и лежат на земле, когда солнце понемногу начинает садиться, а мир плывет в сумерки. Тэхён ухом ловит ровные удары чужого сердца, а Джин просто держит его в своих объятиях и думает, что эти несколько дней впервые были наполнены жизнью. Впервые после смерти Ники. – А тот мальчик… – подает голос супруг. Он, как оказалось, совсем не о проведенном времени думал. Мужчина опускает на его макушку одни глаза. – Это сын того омеги? – С чего ты взял? – мягко интересуется правитель, а Тэхён жмет плечами и выворачивает голову, чтобы, не поднимая ее, взглянуть на мужа. – Ты сказал, что он сын важного человека. – и быстро добавляет: – Омеги. Джин по-доброму усмехается: – Думаешь, в Ханстве всего один омега? Тэхён оставляет вопрос без ответа, но смотрит пристально несколько секунд, а затем усмехается: – Гук, наверное, места себе не находит. – Джин и сам усмехается, и вот только откуда во всей этой истории взялся старший брат омеги? – Полежим так еще немного, чтобы он убил тебя? – Ну уж нет, – Ники тоже пугал его старшим братом от того усмешка превращается в улыбку, которую мужчина не в силах сдержать. – Что? Так понравилось в городе, что и возвращаться не хочется? Тэхён смущенно улыбается, опуская взгляд и тише признаваясь: – Я бы еще сходил.

***

Только ленивый не заметил перемены, которые последовали за Джином и Тэхёном после их маленькой прогулки в город. Никто не мог дать точного определения этим переменам, не мог описать их или же дать какую-то характеристику, они просто были. Тэхён ну уж очень сильно напоминал Юнги после охоты, бесперебойно рассказывая про город, подмечая даже такие детали, на которые люди и внимание не обращают. Был доволен. А Джин был доволен собой, оттого и тянул лыбу, да такую мерзкую и широкую, что Гук неустанно спрашивал не треснет ли у него лицо. Вот кто-кто, а он, почему-то, болезненно отнесся к переменам. Да, сам когда-то хотел, чтобы они настали, но сейчас желает вернуть те дни, когда Джин для Тэхёна был монстром, а не супругом. Чтобы у него была веская причина спустить всю свою бесконтрольную злость на мужчину, чтобы был повод. Чимин хохочет и раздражает. Говорит, что это ревность. Вздор! Тэхён не его омега, чтобы ревновать его к кому-попало. Но Тэхён его брат и достаточно быстро оттяпал в сердце вождя одно из лучших мест, поэтому Гук переживает, что Джин отберет его такое же место в сердце брата. И вот вроде взрослый, полноценный мужчина, с семьей и детьми, воин, вождь, а ведет себя, как мальчишка! Даже Рэм не так часто ревнует родителей к братьям и даже питает к ним слишком большой интерес, а его отец – вот. Намджун хохочет вместе с Чимином, полностью разделяя его мнение и пытаясь заставить взглянуть на ситуацию с другой стороны. Но с какой не посмотри Гука раздражают их обоюдные шуточки, смешные диалоги, которые порою на голову не натянешь и выбивающие из колеи взаимодействия! Это же когда такое было, чтобы Тэхён, словно юная озорная омежка, подбежал к Джину, который рубил дрова и разговаривал о предстоящем ходе восстания с мужиками, невинно чмокнул его в губы, рассмеялся, когда мужчина, схватил его убегающего за талию, вывернулся, скорчил смешную рожицу и убежал к хохочущим Чимину и Линь, крича: «а я же говорил»! И Джин еще, как полоумный улыбается вслед, мужики хохочут, даже Намджун по-отцовски одобряюще улыбается, а Гук крепче стискивает топор в руках и вгоняет его в бревно настолько сильно, что он потом торчит вот так несколько дней, пока общими усилиями не вытаскивают. И вот что это?! – Гук-и, я не понимаю, что тебя не устраивает. – расположившись на постели мягко признается Чимин. Он бережно достает из большой плетеной корзины на полу детские вещи и так же бережно складывает сортируя. – Не вижу в этом ничего плохого. А если завтра Тэхён придет к тебе и скажет, что скоро третьего родит? Ты за меч схватишься? У Гука глаза выкатываются настолько сильно, что Чимин в первую секунду переживает о том, что они у супруга просто выпадут, а уже в следующую становится смешно. – Он что?.. – выдыхает варвар с усилием, а Чимин спешит его успокоить, потому что не хочет, чтобы мужа удар раньше времени хватил. Гук слабо, но поддается. Отодвигает корзину, падая на пол и занимая ее место, и устало кладет голову на постель рядом с ногой супруга. Он просто переживает. А вдруг Тэхён действительно влюбится в Джина, пока тот будет морочить ему голову? Катастрофой это станет в тот момент, когда Император отойдет в мир иной, или омега ему надоест, а Гук знает брата достаточно хорошо, чтобы предвидеть страдания. Именно это и беспокоит его в первую очередь.

***

Год замужества пролетает незаметно. Даже прошедшие неприятности и ссоры и те улетают с обрыва в море. Зима выдалась по-южному не зимней. Снег не выпал ни разу, что совершенно не удивляет и не кажется парадоксальным. А в последнем ее месяце Тэхён ошеломляет супруга предложением вновь сходить в город, если это возможно, но уже с детьми. Приходится подождать несколько недель, так как неожиданное желание омеги совпадает с очередным бунтом и Королева ожесточает контроль в городах. Но в начале весны Тэхён искренне поздравляет Уриха и Мюри с грядущим пополнением и не верит своим глазам, когда видит Мэй и Джебида. Они были неподалеку, а Джин решил их оповестить, если вдруг эти двое успели соскучиться по внукам и сыновьям. Гук увязался следом, прихватив с собой еще одного варварского воина. Тэхён против не был, даже пытался уговорить брата взять с собой Чимина, но тот сказал, что не собирается жертвовать своей омегой «в случае чего». Тэхён тоже не собирался никем жертвовать, особенно детьми, но Джин заверил на лучшее, а омега поверил. Не было никакой опасности. Зато были невероятно счастливые дети и Тэхён вместе сними. А через несколько дней после их возвращения Юнги исполнилось четырнадцать и Тэхён, не без уговоров Джина, позволил ему посетить ритуальную охоту, на которой мальчик самостоятельно изловил пару кроликов и даже подстрелил кабана, но добил его уже отец. Гук, почитая традиции, оставался сторонним наблюдателем, готовым вмешаться только в том случае, когда дела приобрели бы скверный характер, но такого не произошло. Тэхёну признавать то, что он чувствует себя счастливым было страшно. Кажется, он достиг, наконец, предела мечтаний. Но со счастьем оказалось точно также, как и с проклятьем когда-то. Если о нем никому не говорить, даже себе, это не значит, что его не отберут одной холодной, дождливой, весенней ночью буквально через пару дней после дня рождения сына. Тэхёна словно сбросили с высокой башни и сейчас он приземлился, распластавшись на земле. Новости его не обрадовали. – Неужели ты расстроился? – удивляется в тишине Джин, наглаживая влажные волосы омеги, который по-хозяйски уложил голову на бедра мужчины. Муж читает отчеты, собранные в единую книгу для его удобства. Тэхён бездумно наблюдал за тенью, которую отбрасывали его руки, и книга на стену и словно танцевали, когда озорные огоньки свеч покачивались из стороны в сторону. Омеге нравилась как шуршала бумага, нравилось, как перелистнув страницу, мужчина впутывал пальцы в его волосы и массировал голову, нравилось не о чем не думать. А затем стало пусто. Тэхёна будто выпотрошили как тушку и не оставили ничего. Но ему не больно от этого, не грустно, не злостно. Ему никак. Одна лишь пустота. – И когда ты вернешься? – он и сам не знает, зачем старается притворится, что слова не произвели на него никакого впечатления, но получается на удивление хорошо. – Не волнуйся, – не отвлекаясь от чтения, усмехается Джин, – соскучиться не успеешь. «Я скоро уйду», – это Джин говорил, когда они вернулись из города в первый раз. Когда именно не говорил, отмахиваясь неопределенным «скоро», поэтому Тэхён и перестал обращать на это внимание, а порою бросал напутственные слова в дорогу. Это веселило, но вот «Я уйду послезавтра на рассвете» оказалось приговором. Джин продолжал читать свою дурацкую книжку с глупыми отчетами, приятно массировать его голову, перебирать и гладить локоны, а Тэхён не мог нормально вдохнуть. В его «никак» просочилась грусть и стало понятно, как день – супруг еще не ушел, а он уже скучает. А еще, ему не хочется, чтобы он уходил. Совсем. Джин взглянул на него одними глазами, не поменяв положения, когда Тэхён поднялся с нагретого места и вышел в коридор, направляясь в сторону детских комнат. Никак это не прокомментировав даже в своей голове, он вернулся к чтению, а через несколько минут мимо открытой двери все в том же коридоре пролетело привидение в белом. Тихо скрипнула створка печи, послышалось шуршание дров. Пусть уже настала весна, но на улице и, соответственно в доме все еще холодно, потому Логово будет продолжать топить печи, чтобы прогреть дома еще несколько недель. Поэтому и двери во все комнаты открыты, чтобы насытить их теплом из коридора. Однако Тэхён, возвращаясь, закрывает ее за собой из-за чего мужчина вновь отрывается от чтения и вопросительно вскидывает бровь. Омега свои действия никак не комментирует. Обходит постель, забирает книгу, закрывая ее и слишком бережно кладет на пол рядом. Видно сразу – хочет поговорить о чем-то серьезном. Джин собирает руки в замок на животе и показывает, что он весь во внимании. – Ты, правда, уедешь? – голос тихий, расстроенный, но мужчина не видит в нем подвоха, потому усмехается. – А что? Хочешь попросить меня остаться? – резонирует: голос озорной, хриплый, радостный. И лицо такое же беззаботное, не видящее проблем. Но супруг не улыбается и не шутит в ответ. Выглядит так, словно стоит перед судьей вот-вот озвучившим его приговор. – Джин, – у мужа улыбка пропадает в ту же секунду и желание шутить тоже. На ум первой приходит мысль, что Тэхён вроде еще ни разу не звал его по имени и это настораживает. Настораживает и то, что, произнося его, Тэхён и умоляет, и упрекает, и ругает, и все сразу. – Это действительно необходимо? – взгляд не отводит, но заламывает пальцы, нервничает. Джин шумно выдыхает, закусывая щеку изнутри. Смотрит на супруга, что-то подмечает, а затем подцепляет его пальцы, чтобы не хрустел ими, садится, скидывает ноги с кровати и расставляет их достаточно широко, чтобы между поместился омега. – Если я упущу момент, то, возможно, никогда не верну себе трон, – честно признается Император, потому что, действительно, положение сейчас затруднительное. Королева привлекла другие государства, пообещала им несбыточное и теперь даже нахождение варваров в Империи ставится под сомнение. Делать нужно было что-то радикальное и прямо сейчас. – А ты не можешь бросить все и остаться здесь? Со мной, – а затем, видимо, понимает, что сказал и быстро исправляется, – с нами. С Юнги и Мими, – уточняет, нервничает. Да и руки подрагивают. Джин в ответ красноречиво вздыхает. Набирает в легкие побольше воздуха и намеревается сказать что-то серьезное, что наверняка не понравится Тэхёну, но он перебивает раньше, не желая расстраиваться еще сильнее. – Я понял, – обиженно и расстроенно буркнул супруг. – Не нужно ничего говорить. Я просто… – он опускает голову, смотрит на свои руки и на то, как большие пальцы мужа поглаживают кожу, успокаивая, но сказать что-то дальше не отваживается. – Тебя расстраивают эти новости? – потому что Джин не понимает. Думал, что омега обрадуется, ведь он, наконец, оставит его. Больше никто не будет надоедать, злить, не будет с кем ругаться и не нужно будет больше притворяться. Жизнь Тэхёна на какое-то время станет прежней, но что-то совсем не видно улыбки на лице. Брат вождя закусывает губы, не осмеливаясь поднять взгляд. Понимает, что предлагать вариант, где они подождут, когда Королева сама умрет от старости и они вернут власть законному наследнику не вариант, бубнит себе под нос: – Можешь поцеловать меня? – Джин не расслышал, потому и переспросил, на что Тэхён поднял голову и, чуть громче и внятнее, выдохнул: – поцелуешь? Мужчина не отвечает, лишь аккуратно тянет за руки на себя, вытягивается и мягко прикладывается к губам на пару секунд в целомудренном поцелуе, несколько раз сминает эти губы и отстраняется. Но ведь Тэхён просил не этого. Потому тянется следом, выдергивая руки и обнимая ими колючую линию челюсти, и впивается в слегка приоткрытый рот так отчаянно и с таким напором, что кусает Джина за губу и вызывает легкое шипение. Он ведет головой в сторону, зовет, но Тэхён не реагирует, пока муж силой не отстраняет его от себя. – Тэ, – только и успевает выдохнуть он. – Так сложно просто поцеловать меня? – шикает омега, а в голосе обиды столько, словно Джин не целовать его отказывается, а оскорбил на всю Империю. Еще и смотрит также, с каким-то отчаянием, словно умирающий. И смысл сопротивляться? Правитель даже не понимает, зачем вообще предпринимал эти попытки. Подается вперед и целует так, как целовал в саду в городе. Сминает губы, ведет языком, обводит и изучает будто заново. Покусывает, зализывает, оттягивает; возбуждается, когда Тэхён взбирается на него сверху, расставив ноги в стороны и крепко обнимает, прижимаясь мягким телом. Придерживает его за талию, контролируя руки, чтобы держались четко на ней, не лезли под сорочку, которую Тэхён сам задрал до бедер, чтобы оседлать мужа, не спускались на бедра или ягодицы. Дает себе еще несколько минут, медленно сжимает складки ткани, а затем всеми силами старается оторваться, потому что хватит. – Тэ… – сбившемся шепотом просит Джин, изворачивается, но омега вновь находит его губы, потому оставшееся «…хён» утопает в поцелуе и через секунду повторяется все тоже возбужденное: – Тэ… Тэхён либо правда не слышит, либо просто притворяется глухим. Цепляется всем, чем только можно, хватает за волосы на затылке, стараясь зафиксировать голову, чтобы не уходила никуда, и льнет ближе, теснее, нетерпеливо ерзает и делает только хуже. Желание продолжать с каждой секундой крепнет, а остановить это безумие – ослабевает. Джин заваливается на спину, перекатывается, нависая над омегой, и, просунув руку между их телами, крепко и грубо схватил его за горло, придавливая к постели, уходя, наконец, от поцелуя. Тэхён предпринимает попытку вернуть себе губы, но Джин перехватывает руку, хватаясь за линию челюсти, удерживая его на расстоянии. – Хватит, – говорит он мягким голосом, но дыхание сбито, а в глазах опасные огни. У Тэхёна заалели щеки, напухли губы и раскраснелись. Покраснела и кожа вокруг рта. Он дышит судорожно и шумно, но, когда пытается сглотнуть слюну, затаивает его и вновь распахивает влажные губы добившись успеха. Глаза понимающие. В них и страх, и смущение, и желание, и тоска. Джин смотреть в них не может, потому первый отводит взгляд и предпринимает провальную попытку отстраниться. Тэхён хватает его за ночную рубашку на груди, наматывает на кулак, еще и ноги на пояснице скрещивает, так и напрашивается. – Ты сказал, – слова даются с дрожью и тяжело, – что когда я попрошу… – Не нужно, Тэхён, – перебивает Джин напряженным голосом и зажмуривается, слабо покачивая головой, чтобы вытрусить оттуда пришедшую дурь. – Ты не обязан делать это только потому, что я ухожу. Твои условия… – Я их отменяю, – боязно, но решительно. Мужчине даже кажется вначале, что он ослышался, но Тэхён продолжает говорить странные вещи. – Не потому, что ты уходишь, а потому что я остаюсь. – Джин, кажется, не дышит. – Я хочу этого. Я хочу тебя. – выдыхает омега, и самой большой ошибкой было открыть глаза и посмотреть на него. – Пожалуйста, Джин. – особенно после этого. – Пожалуйста… – особенно после тихого и отчаянного этого. Боги видят, он предпринимал попытки. Страсть накрывает словно лавина на спуске, не давая и шанса испугаться. Джин вновь впивается в мягкие губы и на этот раз резко, несдержанно, немного грубо. Тэхён с трудом поспевает за его темпом и млеет, когда мужчина дает рукам волю. Они с удовольствием гуляют по телу, спускаются вниз, цепляясь за сорочку, тянут ее вверх. Безусловно превосходно гладить омегу через ткань, но без нее будет гораздо лучше. Тэхён похоже так не считает, когда хватает за крепкое запястье, отрываясь от губ. – Погаси свечи, – молит он, но муж хмурится, не собирается подчиняться, припадая к мягкой шее. Тэхён дрожит словно на холоде, дышит шумно и судорожно, цепляется за его плечи, сводит коленки, зажимая мужской торс, поджимает пальчики на ногах, но даже так не забывается, протестует, требует погасить свечи снова, потому что: – Мое тело… – словно Джин должен был понять, что с ним не так. Он его и не видел даже, а Тэхён уже хочет спрятать. Прошлые разы разглядывать не хотелось, да и некогда было, в этот хочется всего и сразу. – Хочу видеть, – шепчет он в шею, целует ее, целует за ухом, обхватывает мочку и вновь спускается вниз, оттягивает ворот сорочки, покусывает ключицу и поднимается к основанию шеи. – Я хочу. Шарит руками под сорочкой, отвлекает, ловит пальцами гладкие полосы уродливых шрамов на боках, настойчиво тянет вверх ткань, доводя омегу до исступления, и он сдается. Отпускает запястье, запрокидывает голову назад, прогибается в спине, и дрожит еще сильнее, когда сорочка исчезает. Руки сами тянутся к груди в попытке прикрыться, но Джин ловит одну из них, второй проводит по бархатной смуглой коже, и дышит тяжело, быстро блуждая по телу взглядом, ведет ладонью, задевая чувствительные соски, и опускается, чтобы поцеловать, обвести языком, прикусить. Шрамы есть, но их не так уж и много. У Джина они тоже есть. И что с того? Спускаясь поцелуями ниже, муж подцепляет шнурок спальных штанов, без заминки развязывает его и в считанные секунды оставляет омегу нагим. Отстраняется, ведет руками по бедрам, глазами по чему придется, рассматривает, любуется. Ничего особенного. Обычное тело, обычной омеги, Джин видел и получше, похудее, поотточеннее, но то ли он настолько сильно изголодался по ласке, то ли в Тэхёне есть что-то особенное, что-то, что затмевает всех красавиц и красавцев из его гарема. Даже нет, затмевает всех, кого ему когда-либо доводилось видеть. Тэхёна хочется сделать своим, хочется, чтобы принадлежал только ему, чтобы представал таким только перед ним, чтобы смотрел так смущенно только на него и был таким только с ним. Омега прячет взгляд, а муж припадает губами к мягкому животу, который плоский лишь потому, что Тэхён давно не кушал и лежит на спине. Напрягается от каждого прикосновения, и также дрожит. Передергивает плечами и замирает, когда его небольшое, аккуратное возбуждение берут в руку и несколько раз проводят по всей длине. Смотреть вниз хочется, но это настолько смущает, насколько и возбуждает. Он захлебывается словами, когда, поднимая голову, становится свидетелем того, как пухлые губы накрывают сочащуюся головку. Омега хотел бы запротестовать, но откидывает голову назад и прогибается в пояснице, глуша стон. Так приятно ему еще не было никогда. Никто ему такого не делал, а уж когда супруг водит языком и своими загребущими пальцами неторопливо, но настойчиво принимается разминать влажное кольцо мышц в полном спектре понимает, о чем рассказывал Чимин, делясь тем, чем делиться не следовало бы. Джину не терпится, но Тэхён этого не видит, и его, кажется, более, чем устраивает такое развитие событий. Наверное, он еще никогда не уделял столько времени партнеру, подготавливая его к себе. Хочется делать все быстрее, но омега шипит и хмурится стоит попытаться просунуть второй палец в него, потому мужчина сбавляет обороты. Медленно массирует, растягивает, целует внутреннюю сторону бедер, отдельное внимание уделяет члену, отвлекает, целует низ живота и хитро улыбается, когда Тэхён, томным шепотом говорит, что ему щекотно так, впутывая пальцы в его волосы. И упускает тот момент, когда второй палец все же добавляется, но не третий. Отдаленно помнит, как было больно, потому инстинктивно зажимается, крепче обхватывая пальцы. Боится, что в этот раз будет также. Джину приходится выйти, подняться выше, вновь поцеловать, убедить расслабиться, и сам начинает переживать от такой долгой подготовки, словно это у них впервые и оба все еще не вкусили запретный плод. Тэхён выпрашивает поцелуй, ловя губами солоноватые мужские. Немного смелеет, когда, хватаясь за ленту рубашки, развязывает ее и стягивает с плеч ненужную ткань. Цепляется за голые широкие плечи, когда вновь чувствует наполненность и хмурится в поцелуй, концентрируясь на других ощущениях, более приятных. Получается плохо. Его бросает словно лодку в шторм от волнения к похоти, к смущению, к смелости и обратно, встречая на пути и другие эмоции и ощущения. Слишком большое напряжение с самого начала. У Джина влажная спина уже к концу прелюдии и подготовки. Тэхён его вымотал эмоционально похлеще любой битвы или государственного собрания. Вздрагивает, шипит, кусается, подставляется, уходит от прикосновений, но не просит остановиться, а как посмотрит в глаза, так отбирает весь воздух. Джин не может противостоять этому взгляду. Откуда в нем это? Откуда эта пленяющая дикость? С Ники такого не было. Дерганными движениями снимает с себя штаны, высвобождая член, чтобы разместиться между расставленных ног, и уткнуться головкой в проход. Спрашивать уверен ли Тэхён в этом, не хочет ли передумать – не будет. Он ведь изначально дал понять, что, если начнет потом уже не отступит, а Тэхён и не протестует. Смотрит вниз, затаив дыхание и ждет. Джин вновь его целует, хотя губы саднят, и не резко, но и не медленно, входит настолько, насколько позволяет омега. А он издает пищаще-скулящий звук, который мужчина старается заглушить, плотнее прижимаясь ртом и косит взгляд в сторону двери, замирая и прислушиваясь. У них вообще-то дети спят в соседних комнатах, и если до этого момента омега помнил об этом и был достаточно тихим, то сейчас совсем нет. Он упирается руками в плечи, оттолкнуть не старается, впивается пальцами в кожу, а вот соскочить с члена пробует. Джин и сам понимает, что поспешил, что нужно было уделить больше внимания растяжке, но не мог уже терпеть. Слишком узко, стенки давят, а Тэхён еще и напрягается, сжимает сильнее и причиняет боль, из-за чего мужчина морщит нос. Мысленно обещает, что в следующий раз позаботится об этом, а пока кладет руку на омежью макушку, не позволяя ему ползти выше и отрывается от губ, начав целовать щеки, скулы, глаза, нос, шепча при этом: – Прости. Потерпи немного. Сейчас пройдет. Водит рукой по телу, по ноге, запускает под себя и гладит член омеги, вновь вызывая у него дрожь. Двигается совсем немного, покачивается, медленно выходит и также медленно входит. Тэхёну неприятно, ему больно, но он мужественно терпит. Член сухой и идет туго, Джину тоже неприятно, но спустя пару вот таких движений все кардинально меняется, меняются и ощущения. Тэхёну все еще неприятно, все еще чувствуются отголоски боли, а вместе с тем давление и наполненность. Движения становятся амплитуднее, размашистее, а вместе с ними забывается и Джин и перестает осторожничать. Хватается крепче, грубее, оставляя на смуглых бедрах красные следы, будущие отметины синяков, на манящей шее – крупные заклейменные пятна и неподдельно пугается, когда со всего размаху заезжает по простате, выбивая из супруга громкий стон и прогиб до хруста. Скорее накрывает его рот рукой, Тэхён поступает также с секундной заминкой, оба замирают скашивают взгляд все на ту же дверь, прислушиваются. В доме все еще тишина. Тэхён шумно сглатывает и закусывает губу, кивая с похотливо-виноватым видом, когда Джин подставляет палец к своим, прося быть тише, но вот такой омега под ним от чего-то смущает мужчину! Он не находит ничего умнее, чем натянуть на его голову одеяло, чтобы исправить свое положение. Тэхён зло отбрасывает его от себя, звучно лупит супруга по плечу с оглушительным лязгом о голую, влажную кожу, а он в отместку вновь резко входит и с поразительной меткостью попадает четко в цель срывая очередной неконтролируемый стон-мычание. Тэхён накрывает рот обеими руками, плотнее смыкая губы и жмурит глаза. Джин празднует маленькую победу жадной ухмылкой и еще одним пятном-укусом у основания шеи. Сейчас не думает об этом, но завтра будет доволен проделанной работой. Долго вот так держать свой рот закрытым у омеги не получается, да и тихим быть как-то тоже. Все болезненные ощущения уступили тем, чего омега искренне желал во время течек. Даже обзывает себя в мыслях, упрекая в том, что пару месяцев назад провел ее в комнате Чимина, а не вот так с Джином. А ведь он представлял его, когда трогал себя. Он хватается за широкую спину и уже не контролирует себя, вонзая во влажную кожу не пальцы, а короткие ногти. Джин шипит, двигается грубее, властнее, а Тэхён с мазохизмом подставляется, даже навстречу двигаться пытается. Напрягается, сжимаясь и усмехается, слыша мужское шипение. Они все еще стараются не шуметь сильно, но шлепки эхом отбиваются от стен, а омега мелодично стонет в мужское плечо, иногда кусает его, чтобы сдержаться. Джин от этого дуреет. Больно, но перестать так делать не приказывает. Кончает омега плотно прижавшись, стоило мужу только сделать пару движений по его члену. Выгибается, сжимается, стонет и даже рычит сквозь зубы в самое ухо, ну и кто после такого выдержит? Джину и так себя похвалить хочется за такую долгую выдержку. Еще и в первые раз, еще и после большого перерыва, а тут Тэхён, да еще и такой одурело-эмоциональный. Спустить хочется мгновенно, однако: – Нет-нет-нет, – завопил супруг уже через мгновение, задыхаясь от оргазма и заюлил, чтобы скорее слезть. – Не в меня! О таком вообще-то заранее предупреждают! – хочется не просто крикнуть, проорать! Поэтому и «не в него» не получилось. Просьба исполнена лишь наполовину. Или на четверть. Джин не может сказать точно. – Ты что творишь? – возмущается он, едва ли не задыхаясь. – А что? – возмущенно тянет Тэхён, ведет подбородком и жадно хватает воздух ртом, отбрасывая влажную челку. – Ты сейчас уедешь, а мне третьего воспитывать? Джин даже не думал, когда отвечал: – Да, ты прав, еще один дурновоспитанный… Омега вновь ляпнул его ладонью по искусанному плечу, а мужчина зашипел подобно гадюке и взглянул также. Тэхён не теряется: толкает его в грудь, заваливает на спину, прижимая лопатками к постели. – Сам такой, понял? – шипит в лицо и шумно сглатывает. А затем седлает его и наклоняется мягко целуя, стараясь не думать, как выглядит с перепачканным животом и бедрами. Джин щурит глаза в подозрении. – Что? – копирует его выражение лица супруг. – Все? А я-то думал… – и перекидывает ногу, намереваясь слезть, но мужчина хватает за нее, не позволяя сдвинуться. – Сидеть, – а вот и Император пробудился, но Тэхён совсем одурел после оргазма, вызывающе хмыкает и упирается ладошками в грудь. – Жалеть не будешь? Сейчас ответить на этот вопрос достаточно сложно, но настроение такое игривое, хочется снова проделать все то, что было. И на этот раз Тэхёну хочется быть смелее, а потому он закусывает губы и качает головой, невинно глядя на мужчину. Уже и не закрывается от него, словно забыл про свои шрамы, которые так отчаянно прятал. Они усыпают его спину, это Джин понял, когда водил по ней руками. Его часто били, часто наказывали. Они же захватывают бока и совсем немного присутствуют на груди и животе, а еще на руках. Но правителю не противно на них смотреть, прикасаться к ним, он их словно и не замечает. – Скучать буду, – Джин молчит, промаргивается и слишком красноречиво удивляется, а Тэхён, понимая, что сказал, старается исправить свое шаткое положение. – Но недолго. – заявляет он. – Как только перестану, сразу к Кю пойду. Эмоции на лице мужчины меняются в считанные секунды. Он злится, но старательно скрывает это, не думая, что Тэхён уже хорошо научился различать эту эмоцию. – Шуруй к нему прямо сейчас, – заявляет он и слишком легко подхватывает омегу за талию и бросает на кровать рядом. Тэхён берет себя в руки довольно быстро. – Да? – удивленно вскидывает он брови. – Отлично! – ворочается. – А я уже и подготовлен! А следом переваливается на живот, упирается руками в постель, намереваясь встать, но Джин придавливает собственным весом к постели, не позволяя выбраться из нее. Тэхён вздрагивает, даже плечами передергивает, и закусывает губу, пряча довольную улыбку. Достоинство мужа призывно укладывается на мягкие половинки. – Совсем страх потерял? – рычит в ухо недовольный Джин, а у омеги внутренности от вожделения выворачиваются. Такой страшный и такой возбуждающий… В животе приятно тянет. – Забыл, кто я? Он больше не Император для Тэхёна, не наследник крови Визарда и не тот, кем он представлялся на свадьбе, потому что к тому человеку чувств не было, а к этому… – Ты – мой, – тяжело дыша бубнит Тэхён, повернув голову на бок и блаженно прикрывая глаза, потому что мужчина ведет носом по загривку и за ухом и замирает, мгновенно отпуская злобу и ненависть. – Мой мужчина. Война завершилась победой именно в тот момент, когда его омега признал его. Но, что дальше?

***

Пальцы хрустят из-за того, что их хозяин слишком сильно сжал ладони в кулаки. Да куда там пальцы, если Джебид закусил щеку изнутри и, кажется, готов ее откусить! Злится, потому что бессилен, потому что знает больше, чем кто-либо. Тэхён ёжится от холода и сквозняка, который проникает в комнату и передергивает плечами, прижимаясь ближе к Джину и сквозь сон, если не прося поделиться теплом, то отобрать его у мужчины. А правителю не жалко. Вдыхает шумно, раздувая грудь, шарит рукой по оголенной омежьей спине, находя свое одеяло, укрывающее ее наполовину и натягивает его практически на голову, скрывая от посторонних глаз следы ночных преступлений, и нежно обнимает уже под одеялом. – Скажи уже хоть что-то, извращенец, – хрипит мужчина шепотом спустя несколько секунд, не открывая глаз. Он не выспался, с удовольствием еще провел бы время в приятной компании, ведь уснул только под утро, вымотав и вымотавшись сам. Джебид все также молчит, держит дверь приоткрытой, позволяя холоду и свету проникать в приятный мрак помещения. Джин знал, что утром будет собрание, на котором он должен присутствовать, но ведь он Император, может прогулять. Но дело даже не в том, что он не хочет никуда идти. Знал, что, когда его не дождутся, пошлют кого-то выяснить по какой причине правитель отсутствует, напомнить, если тот забыл. Знал и то, что это будет Джебид, который пришел в Логово с Мэй все с тем же рассветом, а ему ну уж очень хотелось показать варвару, что его сын принял «своего мужчину», что принадлежит ему, что стал его человеком. И чтобы друг перестал противиться и смотреть волком. – Я же просил тебя, – зло шепчет в ответ. – Просил не делать… этого, – и смысла в это слово мужчина вкладывает куда больше, нежели себе может представить сторонний слушатель. – Он мой сын! – Он мой!.. – громче, чем того хотелось бы рычит в ответ Джин и с трудом разлепляет покрасневшие глаза, чтобы взглянуть не на Джебида, а на Тэхёна, который вздрогнул от его голоса, нахмурился, не открывая глаз, но тут же успокоился, расслабляясь, когда грубая ладонь мягко и успокаивающе провела по спине. Джебид напрягается сильнее, стискивает кулаки так, что скрепит кожа, а Джин, чей взгляд был только что нежный и ласкающий, переводит уже хлесткий и раздраженный на друга. «Он мой» – варвар понимает, что это значит: мой омега, мой супруг, папа моих детей, мой человек, просто мой. И все было бы замечательно, если бы не было одного существенного «но», из-за которого Джебид так категоричен. – Он ли? – как-то даже грустно и тоскливо интересуется варвар, а запал Джина медленно угасает, потому что друг зрит в корень и говорит то, что часто крутится в голове. Сердце стучит быстрее. – Он выглядит также, как... – и как обычно, не зовет по имени, потому что все еще не смирился с потерей, все еще винит себя в его смерти, а ведь прошло уже немало лет. – Но Тэхён не он. – с злостью. – Перестань быть эгоистом. Не играй с ним. Хватит. Уже и так сделал достаточно. Джин закусывает щеку изнутри и не говорит ничего в ответ. Нечего говорить, его словно словили с поличным. А Джебид говоря все это уже не просит, угрожает, намекая на многое, спрятавшееся между строк, ведь Тэхён, как он сказал, его сын. А он и так позволил случиться многому, многое не предотвратил, за что вновь корит себя. – У тебя собрание, – тише говорит Джин, опуская задумчивый взгляд на Тэхёна, – скажи, что я набираюсь сил перед уходом. Варвар шумно втягивает воздух, но больше говорить не стал. Развернулся, стремительно покидая комнату, но дверью на эмоциях не хлопнул – аккуратно прикрыл, ведь Тэхён все еще продолжал мирно спать. Яркий свет струится из-под двери и кое-как освещает помещение. Джин в смятении, потому что действительно видит в Тэхёне Ники. Словно тот переродился для него в той же обертке, но совсем с другой начинкой. И поначалу было весело заполучать его, снова проходить через все то, через что он проходил с ним, словно получил второй шанс. А прошедшая ночь ознаменовала победу, ведь омега принял его и, наверное, пропитался чувствами. – Тебе обидно? – тихо спрашивает мужчина, а Тэхён вновь вздрагивает, напрягается, старается и дальше притворяться спящим, ведь совсем не рад, что стал свидетелем подобного разговора. Джин тоже не рад. Из-за своей приходи, Джебид, возможно, испортил если не все, то многое. Омега проснулся от сквозняка, но смелости не хватило признаться, что не спит. Когда Джин это понял? Наверное, когда Тэхён невольно отпрянул от него, когда отец заговорил про Ники. Ему действительно обидно. Обида сводит челюсти и бьет по глазам влагой, но Тэхён плотно смыкает губы и от чего-то трясет головой. Джин говорил это еще давно, как он похож на своего покойного дядю, сам понял, насколько сильно Джин любил его, так что мог и догадаться, что в Тэхёне он видит всего лишь своего покойного возлюбленного. Тогда почему? Если он так похож на него, почему Император поступал с ним так грубо, почему обижал? И почему Джебид раньше не заметил этого сходства? Да потому что его не было! Тэхён Ники напоминал лишь отдаленно, поэтому Император Мун взял его против воли в первый, второй и последующие разы. Был бы он его точной копией, поступил бы так правитель? Год за годом время стирало из памяти настоящий образ, что у Джина, что у Джебида и коварно заменяло его новым, тэхёновым. Потому тот, кого они помнили, как супруга и брата был бы совсем другим, поставь его рядом с Тэхёном сейчас. Омега трясет головой, лжет, что делает плохо, а когда мужчина переворачивает его на спину и нависает сверху, убирая запутавшуюся челку с лица, отворачивает голову, открывая глаза, чтобы губы мужа уткнулись в щеку. Не говорит ничего, но Джин и так все прекрасно понимает. Всего какой-то один разговор вернул их практически к началу. Он не давит и не настаивает, но мягко целует в щеку, в скулу, спускается к шее, а Тэхён прижимает голову, закрывает ее, не позволяет. Джин взбирается сверху на него, но омега выставляет руки, упирается ими в голую мужскую грудь, останавливает, стыдится, смущается. Они нагие, потому он отлично чувствует проснувшееся желание мужа и свое собственное, понимает, чего он добивается, но не хочет этого. Не хочет ничего. Особенно видеть его сейчас. Но это лишь в голове, тело думает иначе. – Не надо, – просит жалобно, надламывая брови и поднимая взгляд на супруга. – Пожалуйста. Но Джин глохнет. Целует его в уголок губ, не позволяя отвернуть голову, ведет по мягкому боку, ерзает, стараясь оказаться между бедер омеги, а тот напрягается, хотя мог бы активно сопротивляться, начинает дышать чаще, возбуждается, вспоминая ночь и предвидя будущее. Хочется этого снова даже несмотря на то, что приятно побаливает тело и тянут мышцы, но хочется, чтобы при этом видели его, а не бывшего супруга. – Тэ, – выдыхает Джин, вновь целуя его куда придется, но не в губы. – Не будь таким. – Ты любишь его, – не спрашивает, не добавляет «все еще», потому что не уверен, что он когда-то перестанет и от подобного так обидно… Так обидно что любят не его! И так злостно от этого же! Тэхён смещает руки с груди, крепко обнимает за шею, впивается в губы вновь также отчаянно, как и вчера. Обижен, бессилен. Не может ничего поделать ни с чужими чувствами, ни со своими желаниями. Хочется закрыть глаза на все, смириться со всем, быть кем-то другим, лишь бы почувствовать, каково это быть тем самым, быть любимым. Думает даже, что сможет притвориться, что его все устраивает, что такова его судьба. Шипит в поцелуй, когда Джин входит, кусает за губу, а мужчина в отместку чуть сильнее стискивает его ягодицу. Запрокидывает голову, выдыхая шумно, с тихим стоном и хватается крепче. – Тэ, – тяжело шепчет Джин, целуя шею и мириады отметин на ней. – Тэ, – повторяет, проникая не просто в тело, в душу. – Ты не он, – разумно ли говорить о бывших, когда омега под тобой задыхается, подавляя стоны и цепляясь за плечи, медленно сходит с ума от наслаждения? – Ты жив, ты рядом, ты мой. Не он. Ты. Это не ложь, но и не вся правда. Но этого вполне хватает, чтобы отпустить все и раствориться в ощущениях.

***

Гнетущая тишина давит на плечи. Тэхён неторопливо, но суетливо, подает Джину необходимые вещи, помогает одеться, поправляет волосы, хотя раньше никогда такого не делал. Подает пояс с ножнами и затаивает дыхание, наблюдая за тем, как мужчина застегивает застежку. День провели вместе, выбравшись из постели к обеду. Дети не беспокоили их только потому, что с утра были заняты своим, а после и сами крутились вокруг родителей, предвкушая грусть. Спать ложиться не хотели, но усталость не спрашивала их желаний. А вот родители не отдыхали, дожидаясь назначенного часа за приятным занятием, в перерывах которого мужчина напоминал свои клятвы, говоря, что они не пустой звук, что они значат многое, что Тэхён значит многое. Это подкупает и стирает неприятные изречения отца утром в которые верить совсем не хочется. Джин проводит совсем мало времени в детских комнатах, прощаясь с ними, не будя, мягко целует, словно больше никогда и не увидит. Тэхён молчит и когда они выходят из дома, хватается за руку, когда спускается по ступеням, задумчиво и тоскливо смотрит в пол, не желая поднимать глаз на родителей, брата и еще пары человек, которые уходят вместе с ними этой ночью. Плетется рядом и хватается за Джина уже двумя руками, когда двор заканчивается и ступени поднимают их к пещере. Джебид хмур и не весел, бросает частые взгляды то в сына, то в Джина, красноречиво обращает его к вождю, а Гук кивает, понимая немую просьбу. Мэй молчит, поругавшись накануне с супругом, сдерживая его, чтобы не поговорить с омегой и не сделать только хуже. Сказала, что нужно было быть настойчивее раньше, когда можно было все сделать безболезненно и метко ткнула в то, что, если бы он был действительно против, Тэхён здесь не выглядел бы так, словно его ведут на плаху. Гук что-то говорит, объясняет, напоминает в последний раз. Брат его не слышит. Варится в собственных мыслях и вздрагивает, крепче хватаясь за руку Джина, когда тот хочет забрать ее и поднимает перепуганный взгляд. Мэй кивает подбородком, говоря тем самым Джебиду, чтобы шел вслед за другими, уже ступившими в лабиринты пещер, а не пялился со вселенской злобой на прощающихся супругов. Толкает настойчиво в плечо, а затем и вовсе хватается за накидку и тащит, кивнув напоследок Гуку. А Джин с Тэхёном не замечают. Мужчина нежно обхватывает горячее лицо своей омеги, гладит пальцем щеку, обнимает второй за талию. Тэхён жмется ближе, хватается за руку, смотрит преданно, грустно и без слов обещает дождаться. Джин тоже ему много чего обещает своим взглядом, а затем склоняется и целует, действительно, прощаясь: тягуче, нехотя, словно может остановить время, заставить его идти вспять. Никогда еще уходить не было так тяжело, никогда еще не хотелось так остаться, бросить все, но это лишь мимолетное. Стоит только оторваться от манящий губ, отпустить омегу и так и ничего не сказав ступить в пещеру… стало лишь тяжелее. Странно. Но Джин уверен, что все пройдет и довольно скоро. Он Император и Империя нуждается в нем. Тэхён тоже нуждается. Смотрит вслед потеряно, не моргая, в темноту и пустоту, и закусывает задрожавшие губы. Обнимает себя, чувствуя одиночество, а потом и вовсе сжимает высокую горловину рубашки, оттягивая ее вниз, потому что дышать становится неожиданно нечем. Гук скрипит зубами, понимая многое по открывшейся шее и выдыхает решительно, хватая за руку и резко прижимая к своей груди, отгораживая от всего, а Тэхён хватается за одежды брата и подрагивает, жалобно всхлипывая. – Он использовал тебя, – режет по живому, не стараясь успокоить, чтобы хоть немного исправить… что-то. – Знаю, – безжизненно выдыхает омега и жмется ближе, – я позволил. И не поспоришь. Гук тяжело вздыхает, понимая, что план изначально был отвратительным. Не нужно было слушать никого, потому что стало, кажется, только хуже.