Проклятое дитя

Зима на Востоке тоже самое, что и лето на Юге, разве что днем жарко, а ночью холодно. А в последнее время погода совсем сошла с ума и посылает песчаные ветры, заметая и сбивая с пути всякого, кто отважится путешествовать в такую непогоду. Но отчаянные находятся, а имперским стражникам был отдан приказ еще покойным отцом Императора Муна пускать всякого, кто приблизится к воротам крупных городов. Королева менять ничего не стала, наверное, по той простой причине, что попросту не знала о таком приказе. Таким образом, многие, кто был в розыске или просто не имел при себе удостоверяющие личность бумаги по той, или иной причине, могли проникнуть в город и остаться там на неопределенный срок. Так случилось и с троицей путников. Лошади бунтовали и не всегда слушались, пугались песчаного ветра, который был настолько плотным, что разглядеть впереди идущего товарища не предоставлялось возможным. Они заведомо привязались друг к другу веревкой и шли стройным маленьким караваном. Стража сразу же распахнула перед ними ворота и пропустила за высокие стены города, где словно по волшебству ветер стих, но все равно вздымал пыль и песок и не позволял дышать полной грудью. Мужчина в замотанной вокруг головы ткани, которая открывала лишь его глаза, подсказал, где можно остановить, подробно рассказал дорогу, не спрашивая кто перед ним и откуда. Говорил громко, повышая голос до крика, потому что завывания ветра глушили обычный говор. Людей на улицах не было, лишь редкая стража, патрулирующая округу и помогающая нуждающимся. В такие времена город сплотился, чтобы пережить стихию. Уже несколько стражников оповестили путников, где можно остановиться, пока они неторопливо брели друг за другом. Чужаки заглянули в конюшню, оставили конюху лошадей, кинув ему три монеты за каждого, но как только вышли и свернули в переулок, оказались прижаты к стене неизвестными воинами в светлых нарядах, которые отлично маскировали их в этих песках. Троица не сопротивлялась, потому что знала – их не тронут даже несмотря на то, что к горлу приставили острые мечи. Один из путников усмехнулся при виде недовольно-шокированных глаз одного из воинов, когда он скинул капюшон с его головы и дернул вниз ткань, повязанную под глазами. – Да вы издеваетесь! – зло шикнул воин женским голосом, а следом сдернул капюшоны и имитируемые маски с лиц оставшихся двух. – Вы знаете их, командующий? – отозвался другой воин. – За мной, – послышалось в ответ, – живо!

***

Джунки звучно зевнул, покачиваясь на задних ножках стула с закинутыми ногами на стол. Скучно. Ярин была занята тем, что вытрушивала из небольших походных сумок песок прямо на пол нервными и резкими движениями – поссорилась с матерью, от того и зла сейчас на весь мир. Юнги беспрерывно буравит взглядом дверь, ожидая появление того, ради которого он и подбил друзей на маленькое путешествие, проделал весь этот путь и выслушал гневную браваду своей любимой бабули. Сидя на столе с собранными по-турецки ногами, он недовольно поглядывает на Джунки, который, качаясь, специально задевает его колено носком сапога и хитро усмехается на вот такие омежьи взгляды. Прошло, наверное, уже несколько часов. Путники проголодалась, а радушный прием таким важным гостям почему-то никто не оказывает. Мэй лишь отругала и велела сидеть в каком-то подвальном помещении с кучей карт и планов, которые Юнги уже успел изучить и откровенно заскучать. Джунки в который звучно зевнул, раскрывая рот достаточно широко, чтобы можно было вывихнуть челюсть, откидываясь назад. Делает все, чтобы привлечь к себе внимание, но Юнги буравит дверь тяжелым взглядом и обгрызает кожу вокруг ногтя большого пальца, а Ярин, которая вчера сказала, что не будет больше разговаривать с сыном Намджуна, успешно выполняет свою угрозу и не поддается на провокацию. Именно в такой момент тяжелая дверь распахнулась с оглушительным ударом, пугая Джунки до чертиков, из-за чего тот откидывается сильнее положенного и с грохотом валится на пол. Ярин усмехается, даже Юнги слабо тянет уголки губ, но все веселье сметает одной лишь короткой фразой-приказом: – Вышли оба! Юнги тушуется, уже не считает свой поступок хорошей идеей, но вспоминает, что все ради папы и воинственно расправляет плечи. Кивает, прося друзей последовать приказу, а Джин страшно раздувает ноздри, чем пугает больше Джунки, но не Ярин, смело прошедшую мимо и толкнувшую юношу в спину, когда тот застопорился в дверях, взглянув еще раз на Юнги, а после прикрыла за собой дверь. Удивительно! Да кем возомнили себя эти дети? Если Джин на короткой ноге с их родителями, и они близкие друзья его сына, это еще не значит, что он для них перестал быть Императором и его приказы не стоит выполнять. Но больше всего сейчас заботит одна юная омега, которая совсем перестала отдавать себе отчет. – Ты что творишь? – кричит мужчина, хрипя сильнее обычного. – Совсем страх потерял? – и ловит отголоски прошлого. Кажется, спрашивал он подобное у одной такой же несносной омеги несколько лет назад. – Папа в курсе, где ты? – спокойнее, но не менее раздраженно и напряженно. Юнги заводится с пол-оборота. Спрыгивает со стола и, наверное, с такой же яростью, как и отец, отвечает следом: – Если так о нем переживаешь, почему игнорируешь? – и ведет подбородком, зло вскидывая голову. Джин шумно выдыхает, а руки дрожат от перенапряжения. – Что? Снова начнешь рассказывать про занятость? Хватит! Больше не поверю. Это уже второй раз, когда сын выкидывает нечто подобное. Полтора года назад, летом, он со своими друзьями посетил Таарн, где Джин оказался по чистой случайности, но мальчик словно знал, что он обязательно там появится. Лишь потом мужчина понял откуда такое совпадение – Мими не перестает развивать свои таланты, что совсем не понравится папе, когда правда вскроется. В этот раз, наверное, также. Тэхён понятия не имеет о похождении сына. Думает сейчас, что он с друзьями отправился в Южную Столицу. Наверное, года два назад, когда омега в третий раз выбирался туда с Юнги, Намджуном, Гуком, Джунки и Ярин, Урих согласился обучить детей конному делу, а оттого, когда варвар не путешествует вместе с вождем, или не выполняет его поручения, детишки на неделю покидают Логово. Это случается не так часто, и каждый раз Тэхён волнуется, но есть Мими, которая слишком умело отвлекает папу от брата и прикрывает его, давая больше времени и свободы. Если правда вскроется – папа его убьет. Ну, или запрет до конца жизни дома, что более вероятно. Но риск оправдан. – Мы не будем об этом разговаривать, – констатирует Джин, хватая Юнги за локоть и прежде, чем успевает сказать, что он сейчас же отправляется домой, мальчик удивляет своим длинным языком без костей: – Если нашел кого-то, так имей мужество признаться! – одергивает руку омежка, отступая назад и упираясь поясницей в пол. Сын все еще растет, но Джин не уверен, что он вымахает до его размеров. Ниже отца едва ли не на две головы, щуплый, худенький, довольно смазливый с невинным взглядом. Вот кто поверил бы, что это мужчина? По нему ведь сразу видно – омега. Но сколько злости, сколько спеси в этом маленьком тельце! Сколько желания к действиям и подчинению своему мнению! Хватит, чтобы целая Империя утонула! Вот уж действительно воплощение слияния кровей Виарда и Лагрэса. Но сейчас не время восхищаться характером сына – он делает глупости, а это отнимает положительные баллы. Джин от немого возмущения давится воздухом. Выпучивает глаза, хочет сказать что-то на возмущенной ноте, но как-то слишком быстро берет себя в руки и вскидывает кривой указательный. – Послушай меня сюда, ребенок… Он ведь взрослый мужчина. Негоже поддаваться эмоциям, когда люди, а уж тем более сын, говорит то, что не нравится, не устраивает, перечит. – Я не ребенок! – восклицает Юнги и в доказательство притопывает ногой и дергает руками. Очень по-взрослому. Джин бы усмехнулся, съязвил, но продолжает смотреть недовольно, раздраженно, с толикой ярости. – Мне семнадцать! Отец судорожно вздыхает, не убирая пальца и на мгновение прикрывая глаза, молчит секунду, давая себе передышку и возможность обуздать чувства, и продолжает с той же недовольной и раздраженной интонацией. – Во-первых, тебе еще не семнадцать, – что правда. У Юнги день рождения чуть меньше, чем через месяц, Джин помнит. Как такое забыть вообще? – А во-вторых, ты – ребенок, – сын возмущенно хватает воздух ртом, но возразить не успевает. – Мой ребенок. Именно поэтому ты сейчас же возвращаешься домой! – и дергает от бессилия руками переходя на тихий бубнёж. – Это же надо! Хватило ума припереться в бурю только потому, что папа с ума от скуки сходит! Юнги подобные слова раздражают и злят, потому что сказанное не было какой-то метафорой, не имела потаенного смысла, папа действительно скучает и временами ведет себя странно. Скрывает свою тоску почему-то, ведет себя как обычно, но по нему видно, что грусть разъедает изнутри. А отец – черствый сухарь и папу совсем не любит как оказалось! Мог бы дать о себе знать, хоть раз за прошедшие три года! Но он не передавал слов через дядю Гука, с которым периодически виделся, ни через разведчиков и посыльных, которые без конца снуют туда-сюда из Логова и в, ни через ба с деда, которые один раз за прошедшее время возвращались домой! Кто угодно, но не отец! Из-за этого Юнги злится на него, думает, что именно поэтому родители поругались когда-то давно. Отец ушел, оборвав все контакты, а потом появился спустя десять лет нежданно-негаданно. История повторяется вновь. И это так раздражает! Лучше бы папа не прощал его! Теперь Юнги это понимает. Но ведь отец мог написать хотя бы одно письмо? Да, папа его не смог бы прочесть, но ведь Юнги и Мими могут, или дяди Гук и Чи, или дядя Нам… Да кто угодно! Но отец не хочет. Мог бы уже прислать ему какой-то подарок, хоть крохотный, папе было бы приятно. Это он предположил не так давно, что у отца кто-то появился. Они, как обычно, собрались дома у дяди Нама; папа и дядя Чи разговорились, стали много пить, а потом и шушукаться, и папа как воскликнул эту фразу так громко, что ребенок Линь заплакал испугавшись. Но никто кроме дяди Чи не прокомментировал подобный выпад, дядя Гук помрачнел, взглянув на дядю Нама. – Я. Не. Ребенок, – сквозь зубы, едва ли не по слогам, рычит юноша, – папа в моем возрасте уже меня вынашивал! Джин рычит, воет подобно раненному зверю, вскидывает руки от бессилия, потому что не может пробить этого твердолобого. Весь в папочку, чтоб его! Вдыхает судорожно, проведя глазами по комнате и вновь глядит на сына. Попытка успокоиться успехом не увенчалась. – У твоего папы была другая жизнь, – заявляет отец, вновь повышая голос до хриплого крика, – и скажи «спасибо», что у тебя не так! – Спасибо! – восклицает Юнги мгновенно. – Но может кто-то расскажет, что не так с его жизнью? Джин вновь воет, вновь подхватывает ребенка под руку и тащит на выход, потому что сколько можно? Юнги брыкается, вырывается, даже оскорбляет, говорит много нехороших вещей, которые Джину откровенно не нравятся, но он крепче стискивает зубы, пробирается по узкому темному коридору вперед и думает, что, если сын не согласится отправится домой добровольно, Джин прикажет его связать и лично передать в руки Гуку. Но сообщит вождю в любом случае и попросит его не спускать глаз с этого сорванца. Это же надо! Что за характер такой? И чего только дети добиваются этим безрассудством? Быстрее Джина с этого света сжить?

***

Караул сменился и среди стражи свои. Они, открыв ворота, за которыми продолжает бесчинствовать песчаный ветер, отошли в сторону, делая вид, что не замечают людей, которые вот-вот покинут город. Их лиц не видно. Все прячутся от ветра в густо намотанных тканях. Джин прикрывает открытые глаза ладонью, чтобы злой песок не летел в них, а уже через секунду подсаживает сына, взбирающегося на вороного коня. Они вновь поговорили чуть позже. Не на эмоциях, а уже более спокойно, по-взрослому. Джин заверил, что он тоже скучает по папе, но, если он позволит грусти и тоске взять верх, то упустит что-то важное для Империи, ведь осталось сделать последний штрихи и он вернется, чтобы забрать семью и поехать в Ханство. Подобное звучало разумно, но сын все равно до конца не был удовлетворен, считая, что за три года можно было бы выделить хоть пять минут, чтобы элементарно написать «Я скучаю» или любую другую короткую фразу, чтобы папа не чувствовал себя таким одиноким и преданным! – Не совершай глупостей, я тебя прошу, – не просто просит, умоляет! – И если ты уже все окончательно решил – поговори с папой, понял? – Да понял я, понял, – раздраженно отвечает мальчик. Отец хмурит брови, а затем машет воинам, которых отправляет вместе с детьми, отдавая немой приказ. И лишь надеется, что дочь не отпустила бы брата, если бы увидела опасность для него, так что они вновь чудесным образом пройдут через непогоду без потерь. Сумасшествие какое-то! Мужчина позволяет себе минуту посмотреть на удаляющихся, но уже через несколько секунд не видит ничего, кроме танцующего в воздухе песка, а после возвращается в город, сталкиваясь с темными глазами, наполненными неприкрытым осуждением с толикой мнимого презрения. – Видишь? – кивает головой Джин на закрывающиеся ворота. – Твоя кровь! Джебид хмурит густые брови с редкими седыми волосками и вновь смотрит так, как не смотрел уже давно: с ненавистью, злобой, безысходностью. Императора подобный взгляд выводит из себя, тем более после выходки сына и его друзей. В прошлый раз Мэй удалось скрыть подобное от мужа, в этот же, что Ярин, что Джунки прилетело за подобную вольность от варвара. И нравоучения Мэй рядом не стояли. Это ничего страшного, что они выбираются из Логова и, если делают это разумно, не привлекая внимания, тоже. Люди не знают чьи они дети и единственная опасность, которая может подстерегать их, это бандиты. Джебид лишь немного переживает за дочь, но в целом уверен, что она не поддастся панике и сможет защитить себя, а еще доверяет Джунки, который из троих показал себя довольно неплохим воином. Ему бы пару настоящих битв, и этот парень сам сможет направить себя в нужное русло, поймет, где его слабые стороны, когда он непобедим и над чем нужно поработать. А вот с Юнги все сложно. Постоять за себя он, конечно, тоже может, не просто так ведь Гук и Кю продолжают их обучать, да еще и Намджун в последнее время пристрастился к занятиям, но нельзя допускать ни единой ситуации, где его жизни и здоровью может что-то да угрожать. Все же, он, возможно, будущее Империи (еще совсем не ясно, он ли займет трон после Джина, Гук или же кто-то другой). Чем ближе они к свержению Королевы, тем сложнее и неопределеннее выбор. Так что этого ребенка ни в коем случае нельзя потерять. С такой формулировкой он спокойным, но выворачивающим душу наизнанку голосом разговаривал с Ярин и Джунки оказывая на этих двоих колоссальное давление. В штабе Мэй одна. Сидит схватившись за голову холодными руками и уперев локти в стол. Лица не видно, но любой ребенок мог бы понять, что она судорожно думала о чем-то важном, когда мужчины вошли в помещение ругаясь. – Если хватило ума приручить, мог бы хоть изредка с руки кормить. – заявил Джебид своим убийственно-спокойным голосом, толкая тяжелую дверь и проходя в штаб первым. Мэй тихо выдохнула и потерла виски. Это случалось всего несколько раз, когда мужчины ругались из-за ее сына, но почему-то все время выбирали моменты, когда их планы с крахом терпели поражение и ситуация только накалялась. Возможно именно поэтому они растянули «строительство верхушки» и сбор армии на три года, когда могли справиться со всем гораздо быстрее. – Это ты сейчас так о сыне о своем? – в голосе Джина возмущенное удивление, но его меньше, нежели злости. Ему уже надоело, что все в конечном итоге сводится к его супругу. – Ты меня понял. – не меняясь в эмоциях и взгляд не меняя. Джин бесится. Хлопает дверью так сильно, что дрожат колодки, а после рыком кричит: – Да что не так? Ты сам просил, чтобы я исчез из его жизни! – Исчезнуть навсегда и исчезнуть на время не одно и то же! – повышает голос Джебид и вскидывает палец, тыча им в лицо правителя. – Тебе не следовало даже начинать. – все же и его терпению есть предел. Джин бьет друга по руке. Что за манеры такие тыкать в Императора пальцем? – Это в тебе отец заговорил? – сразу метко и по больному. – Где же он был, когда ты давил похотливые ухмылочки, сопровождая взглядом течную омежку-слугу, а? – вызывающе кивает Джин. Он словно специально нарывается на грубость, словно вспыльчивый мальчишка. А Джебид подобное терпеть не намерен. Стискивает кулак покрепче, кривит лицо, плотнее сжимая губы. Осточертело! Всё и все, а особенно Тэхён, который остался в Логове, но каждый божий день не дает Джину спокойно жить! Вначале он забирал все его мысли, снился, даже чудился в случайных прохожих, его подчиненных. Это сводило с ума! Мужчина скучал по нему, но не признавался в этом. Каждый день порывался вернуться домой, бросить все, а потом смеялся над своими же мыслями. Что за глупости? Его дом – Империя, а не маленький клочок земли, о котором знают единицы. И над его домом, настоящим домом, нависла опасность, которая разрушает его уже пятнадцать с лишним лет, так как Джин может бросить все? Что он за муж такой? И письма он садился писать! Да он супругу миллионы этих писем написал, а перечитывая лишь злился, потому что в каждом представлялось ему, что писал его не Император, а какой-то сопливый мальчишка, без стержня и характера. Рвал, сжигал, выбрасывал; переписывал... И подарок хотел ему прислать, но не попадалось на глаза то, что могло бы объяснить все его чувства, а от того злость не к самому себе, а к Тэхёну бурлила первое время в правителе. Положение спасла Мэй, когда в виду своего скверного характера Джин с Джебидом не смогли прийти к общему мнению и так неуместно задели Тэхёна. Варвар посоветовал по-хорошему оставить его сына в покое и воспользоваться предоставленным шансом, чтобы отдалиться и даже бросить его. Но Мэй чуть позже, чтобы муж не знал, переговорила с Джином и посоветовала для начала разобраться в себе, решить и принять кем для него приходится ее сын. Джин вспылил, сказал, что он «его», Мэй посоветовала подумать усерднее словно нарочно заставляя его сомневаться в собственных словах и мыслях. А до того момента, пока четкое понимание не появится в голове, лучше бы Джину молчать, не давать о себе вестей, что мужчина исполняет с завидным старанием. Ответ нашелся не сразу, оказался странным и совсем не обрадовал своим содержанием. Тэхён его… якорь? Он тянет его на дно иерархии, заставляет забыть о том, для чего и кем был рожден, путает мысли, мешает думать здраво. И Джин уже совсем не уверен, что ему нужен именно он. Ему нужен Юнги. Возможно, Мими, чтобы выдать ее замуж за кого-то и укрепить свое положение, как в свое время делали его предки. Ему нужны дети, но никак не Тэхён. Тогда почему он все еще рядом с ним? Потому что он напоминание о Первом Супруге? Император сделал омегу своим, узаконил их отношения и тем самым дал право своим детям перенять его место в будущем. Связь с Тэхёном губительна для Империи, потому что, прожив с этой омегой полтора года, Джин уже и сам не желает, чтобы кто-то из его детей управлял Империей (не хочет подвергать их опасности), что абсурдно. И эта красивая ложь про семейные ценности в Ханстве и что Тэхён нужен ему, чтобы получить помощь… О каких семейных ценностях идет речь, если Хан забрал омегу из семьи и сделал его своим? Джин солгал ему. Свадьба была нужна, чтобы объявить о наследниках, а все остальное, чтобы утереть нос Джебиду. Выиграть очередную войну. И Мэй похоже все это знала. Знала, но всегда оставалась на стороне Императора и путала мысли возлюбленного. Зачем? Этого Джин не понимает и по сей день. На это наверняка есть причины, которые правитель пока совсем не понимает. Как и ответ на ее вопрос. Выводы верные, но нет заключения. Они так и витают в голове мужчины, не дают ему покоя, путаются, находятся заново, приобретают иной характер, но не сплетаются воедино и не показывают цельную картину. Возможно, Мэй жестока по отношению к своему сыну, возможно, даже к самому Императору, но она женщина, которая любит, которая любима, которая познала и горести, и радости. В ее жизни было все, она прошла через многое. А еще она была сторонним наблюдателем. Не с младенчества, но с юности видела, как взрослел Император на войнах, как убивался горем, как сворачивал с пути, как поднимался, как ломал и калечил не только других, но и себя. Поэтому знает его ничуть не хуже собственного мужа, а от того и понимает, что это одиночество сделало его таким. Что нельзя до конца жизни довольствоваться их с Джебидом любовью, тем более они никогда не смогут насытить его ею, ее всегда будет недостаточно, и она всегда будет не та. А Тэхён был достаточно глупым и напуганным, несмышлёным и юным, сломленным и униженным, чтобы заставить его влюбиться в своего насильника и мучителя. Мало, что изменилось с тех пор, как он стал ее сыном. Разве что омега повзрослел, набрался сил противостоять трудностям, но остался все таким же глупым. Потому ему хватило ума привязаться и, возможно (женщина еще не уверена в этом), полюбить Джина и сделать все, чтобы запасть ему в душу, за что Мэй им бесконечно гордится – не подвел. Императору не нужно было много, просто показать, что у него есть свой человек, есть тот, кому он может доверится, открыться, раскрыться и одиночество сыграло с ним злую шутку, отчаянно посоветовав ни за что не отпускать супруга далеко от себя. Именно поэтому Джин злится, скучает и постоянно думает о нем. У него привязанность к своей омеге, ну не чудно ли? Мэй бесконечно радует подобное. Но мужчина не понимает, что в глубине души вновь зарождаются чувства, поэтому Тэхёну нужно вновь оголить клыки, с чем он обязан замечательно справиться после трех лет отсутствия вестей. Он обязан разозлиться, обязан пострадать, обязан ударить мужа по рукам, чтобы тот понял наконец, окунулся с головой и был счастлив. Ведь если у Императора все хорошо – все хорошо и у Империи. А Тэхён ее сын, он сильный, он все переживет. Мэй верит в него и гордится, хоть и не говорит этого вслух. – Довольно! – рявкнула женщина достаточно громко, чтобы ее голос эхом зазвенел в стенах помещении. – Вы оба! – вскинула она подбородок, указывая им на мужчин. – А потом удивляетесь, почему это у Юнги кровь бурлит! Действительно! Но несмотря на простую истину, которую видел и Джебид, он почему-то противится, не желая отдавать сына другу. Это не дает покоя и действует словно палка в колесе. И как бы Мэй не старалась ее вытащить – раз за разом терпела и терпит поражение. – Министр Ху скончался, пока вы тут Тэхёна делите! – воскликнула она со всей своей материнской строгостью, которая таилась в ее небольшом, но крепком теле. Мужчины сквернословят в унисон и стреляют друг в друга глазами, переговариваясь без слов и оставляют «деление» омеги на потом, потому что новости совсем не утешительные. – У нас есть подходящий человек, чтобы заменить его? – уточняет Джин, подходя к столу и перенимая из рук Мэй письмо со скорбными вестями. – Нет, нету, – сухо отвечает Джебид, мажа взглядом по разложенным на столе бумагам.

***

Юнги хитрит, чтобы всегда и во всем добиваться успеха. У него есть Мими, которая направляет его, если тот сбивался с пути, а плата за это сводится к полному отсутствию каких-либо секретов. Даже если омега утаивал что-то, сестра все равно потом узнавала и появлялись некоторые недомолвки и разногласия, поэтому уже несколько лет действует правило делиться всем. Мими частенько запрещает делать многие вещи, а Юнги частенько ее не слушает, из-за чего вот это «частенько» в последствии выходит боком, но не смертельно. В этот раз сестра оказалась крайне недовольна тем, что брат принял решение не посоветовавшись с ней, а от того долго вопила у него в голове, говорила, что это снова изменит будущее и это совсем не на руку, но ведь они давно договорились, что не будут идти по тому пути, который был уготован им Духами, но на этот раз будущее было довольно неплохим, радужным: по возвращению из Ханства папа узнал бы, что ждет еще одного ребенка; отец свергнул бы Королеву и объявил о серьезных реформах, по которым люди сами смогли бы выбрать будущего Императора; Гук стал бы новым правителем Империи, хотя не желал этого, а Чимин в слишком простой манере насоветовал бы того, что сделало имперцев и варваров одним народом; папа с отцом жили бы здесь, в Логове, пока младший ребенок, омежка, не подрос бы и они не начали путешествовать; Мими обосновалась бы в на Западе, став Верховной Хэварэ, а Юнги через год после переворота вышел бы замуж за любимого человека, которого Гук назначил бы Первым Генералом, а Юнги – своим советником. И дети бы у них были. И все были бы счастливы. Правда в ходе переворота умерли бы дядя Нам и деда, а через пару лет и Мэй, но у них была хорошая жизнь, они бы стали героями, про которых пишут книги, а имена у каждого на слуху. И вот что его не устраивает в таком будущем? Этого Мими совсем не понимает! Уперся в свои желания и все. Это даже не жадность, не алчность и не жажда власти. Это детская дурость и мечты! Юнги так мечталось с малолетства и как это так, если он отступит от своих желаний? Вот хочется ему после отца трон занять и все на этом! Потому Мими и зла. Брат сказал об этом отцу. Умница! Ей больше нечего сказать. Она настроена категорично. Переубедить его не выходит не первую неделю, даже угрозы, касающиеся многих перемен для него пустой звук. Уперся лбом. Хочу, говорит, и все на этом. А что может сделать четырнадцатилетка? Верно, сдаться рано или поздно, а еще понадеяться на папу, зная, как он не хочет подобного будущего для Юнги. – Па-а, – тянет омега, проходя в столовую, где за небольшим столом папа увлеченно шьет себе новый повседневный костюм, потому что старый поистрепался уже и выглядел крайне плохо. Он заинтересованно мычит, но взгляда на сына не поднимает, а юноша проходит в помещение и садится напротив, собирая руки в замок и укладывая их на стол. – Нужно серьезно поговорить, – в попытке звучать спокойнее и взрослее, голос становится тише, а взгляд робкий, напряженный, сомневающийся. Папа слабо выпячивает нижнюю губу, опуская голову слегка вниз и взглянул на сына из-под густой вьющейся челки, а следом хитро и игриво улыбнулся. – Неужели о делах любовных? – предполагает старший омега, а сын тушуется, мгновенно краснеет до кончиков ушей и вытягивает лицо, становясь по виду десятилетним мальчишкой. – Па-а, – пораженно тянет он, – что ты такое говоришь? – а голосок такой тоненький, что похож на нежное мяуканье. – Ты же знаешь, что мне никто не нравится, – шепотом, бубня под нос и опуская глаза. Тэхён усмехается и с приятной улыбкой возвращается к шитью. Омежье сердце ведь такое непостоянное: сегодня ты его ненавидишь, не замечаешь, злишься, а уже завтра жить без него не можешь. А детки в Логове повзрослели, многие мальчики возмужали и вполне могут претендовать на сердце его малыша, но Юнги, что в детстве, что сейчас носится везде с Ярин и Джунки, проводит с ними время и, кажется, никто другой ему больше не нужен. Кажется – самое неточное слово в этом умозаключении, но Тэхён слишком очарован сыном, чтобы думать об этом сейчас. А Юнги требуется ровно минута, чтобы побороть смущение в приятной тишине и озвучить три очень важных вопроса: прошлое папы, настоящее с отцом и собственное будущее. И все три стерли улыбку с папиного лица. – Юнги-я, котенок, я понимаю твой интерес, – сдержанно, но омежка чувствовал сталь, холод и отвращение в нежном папином голосе, – но я почти ничего не помню со времен моего детства и юности, – мальчик знал, что это ложь, поэтому настаивал, прося рассказать хоть что-то, хоть какое-то воспоминание. Папа мягко усмехнулся, растягивая губы в теплой улыбке: – Помню, как впервые взял тебя на руки. Помнит, потому что именно этот момент поделил его жизнь на до и после. Не расскажет же он сыну про то, как служил все свое детство и юность, как Джин изнасиловал его, как Тэхён хотел избавиться от того, в ком сейчас души не чает, как ненавидел его также сильно, как сейчас любит. Ему стыдно от такого себя, стыдно за свою никчемность, за то, что был не так добр с Мими, когда она была маленькая и, если вдруг Боги или Духи предложат ему вернуться к какому-то моменту, чтобы исправить свои ошибки, он выбрал бы именно этот. Взял бы Юнги на руки сразу же, как только предложил Чимин, не противился, любил бы Мими с первой секунды, как узнал о ней, даже несмотря на то, что ненавидел их отца. Вот это он бы исправил, а не служение господам. За отца разговаривать отказался, ответив коротко и понятно, что их взаимоотношение – это их дело и сыну не стоит думать о всякой ерунде. Его эта тема злит. Злит собственная наивность, слепая вера в чужие слова и в счастливое будущее. Тэхён глупым себя никогда не считал, но думает, что было глупо вот так отдаваться чувствам, которые, как оказалось, есть, иначе по какой причине он тоскует и скучает по супругу даже спустя три года? Месяц назад как раз были эти три года. Тэхён плакал в комнате, обнимая подушку мужчины, которая уже давно не пахнет им. А сейчас злость вновь бурлит через края! Так что, если Джин вот так просто появится на пороге их дома, Тэхён его прогонит. Он уже все решил. А еще решил не замечать, как большой палец нервно трет кольцо на безымянном, которое, наверное, уже срослось с кожей. Но это был не предел его злости. Сын… впервые расстроил. – Нет! – воскликнул Тэхён, хлопая ладонью по столу. Юнги понятия не имел, почему «нет», потому продолжал настаивать. – Нет, Юнги, я тебе запрещаю, понял? – Но почему? – в капризном недоумении тянет юноша. – Зачем отцу назначать кого-то, когда у него есть я? – вот этого сейчас он не понимал, а уже потом противность и упертость папы. – Мне даже не нужно будет притворяться мужчиной, если я выйду замуж за достойного человека, и… Тэхён еще никогда так не кричал на сына. Говорил, что это его погубит, что он не хочет, чтобы его мальчик переступал порог этого проклятого места, потому что там даже стены пропитались кровью невинных и что он не выдержит, если там будет еще и его кровь. Юнги этого не понимал и оказывался понимать. Кричал в ответ, настаивая на том, что папа ничего не знает, ничего не понимает. Они разругались в щепки. Впервые так. Тэхён запретил, а Юнги решил ослушаться. На том и разошлись, а громко хлопнувшая дверь в комнату сына поставила смазанную точку и напророчила дальнейший подобный разговор когда-то в ближайшем будущем. Тэхён выбьет эту дурь из его головы, костьми ляжет, но не позволит сыну исполнить то, для чего он был рожден. И что за глупости?! Такие только у выходцев императорского дворца есть: предназначение, цель, ради которой они были рождены. Все нормальные люди не рождаются для чего-то конкретного, они сами выбирают свой путь, теми, кем хотят быть. А Юнги говорит точно также, как и Мэй! Говорит то, что Империя нуждается в нем. Неужели она пишет письма и отравляет его разум? Иначе как его ребенок смог додуматься до такого? Но даже целой ночи не хватило, чтобы найти ответы, а главное успокоить бурлящее раздражение. Юнги бойкотирует, не выходя из комнаты даже на обед, а Тэхён и не настаивает, давая ребенку побеситься, позволял показать характер. Мими помогает в саду Тиль с лечебными травами. Вот она – золото, а не ребенок. Сказали не лезть в дела хэварэ, она и не лезет. И, наверное, хорошо, что Тэхён многого не знает… – Дядя Тэ, – приветливо салютует Джунки, увидев его, выходящего из дома, стоя на общей площадке и разговаривая с Ярин. – А где Юнги? – Обиженный в комнате сидит, – качнул головой омега в сторону намекая на указанное местоположение, – можете передать ему, что он не наказан и волен покидать ее пределы, – голос уставший, даже вид такой же. Сама ситуация расстраивает. Не хочется с сыном ругаться из-за этого, но они уже повздорили и Тэхёну от этого не хорошо. – Видишь, даже Юнги расстраивает родителей, – толкает Джунки Ярин в бок, девушка, мягко улыбающаяся до этого, моментально облачила лицо в убийственную серьезность, потому что: – а не одна ты. Тэхён радушно рассмеялся, предотвращая очередную стычку и посоветовал скорее вытаскивать своего друга из постели, пока он не сросся с ней, а не растрачиваться на дружеские (а так просилось «любовные») перепалки. Ярин брату не улыбнулась, но сдержанно и послушно кивнула, не став заострять внимание на словах друга. Заспешила, перескакивая через несколько ступеней сразу, поднялась на крыльцо и юркнула в дом. Джунки спохватился и также, как и подруга, Тэхёну ничего не ответил, крикнув девушке, чтобы та подождала его. Омега усмехнулся и покачал головой, желая оказаться таким же беззаботным, как и они. Теплый, меланхоличный взгляд безошибочно отыскал Кю около готовящегося к вечеру костру. Мэносу вчера просил уделить ему время, чтобы обсудить пару рабочих моментов, но Тэхён был занят, потому добродушно договорился на сегодня. Однако не успел он дойти и до середины двора, как его окликнул взволнованный голос сестры. Первое предположение избавило от всяких мыслей, очистив голову и поселив туда панику и испуг. Только не снова! А что, если болезнь сына вновь вернулась и в этот раз не пощадила его? У Тэхёна колени дрожат и ноги не держат, но он, подобно Ярин несколько минут назад, взлетает по ступеням, перескакивая через несколько, чтобы скорее попасть в дом, а переступая порог напрягается, и судорожно выдыхает. У Юнги не обострение, а очередная ступень взросления. Комната освещается теплым дневным светом из коридора. Воздух в ней насыщенный, тяжелый, давящий, а от стоящего приторно-сладкого запаха даже у Тэхёна скулы сводит. У Юнги первая течка. И если еще несколько недель назад он переживал, что сыну уже семнадцать, а подобного явления все нет, то сейчас пожелал бы, чтобы этот момент никогда не наступил. Юнги откровенно плохо. Тело требует совсем не детских ласк и развлечений, а разум еще не понимает, борется, пытается протестовать, но его попытки настолько жалки, что даже незаметны. Особенно, когда Джунки несдержанно целует шею, оставляя большие жадные пятна, трогает еще неуклюжую фигуру, мягкие бедра, нависая сверху. А омежка так отчаянно цепляется за него, льнет ближе, дышит шумно, стонет, нетерпеливо и настойчиво тянет за рубашку, стараясь снять ее, почувствовать пальцами голую кожу и подставляется под каждое действие, потому что хочется до безумия. Ярин застывает в дверях с широко распахнутыми глазами, ловя ступор за руку. Юнги корчился словно от боли, когда они с Джунки ввалились в его комнату, дышал часто и болезненно постанывал, утыкаясь в простыни. И пока Ярин пыталась выудить из него хоть слово, Джунки стоял словно вкопанный, почти также, как и она сейчас. Не отреагировал даже когда она крикнула звать Тэхёна, даже когда пробежала мимо, толкнув его плечом. А сейчас… – Ярин! – донеслось до ушей, и девушка вздрогнула, выплывая из омута мыслей. Тэхён пытался разнять их, кричал и просил перестать, но достучаться до этих двоих так и не удалось. Юнги игнорировал, жался крепче, обнимал сильнее, а Джунки превращался в оголодавшее животное, рычал и шикал злостно, отмахивался от любой попытки оттянуть его или же вытащить из-под него омегу. Он задел так Тэхёна, ударив локтем в лицо, а старший неуклюже оступился и упал. Эти двое… Дыхание неровное, а сердце разгоняет с кровью обиду. У них на самом деле такие взаимоотношения? Но почему тогда Ярин этого не замечала? Джунки, как и в детстве, продолжает шутить, что возьмет в мужья Юнги, потому что он лучше, чем она… Так это и не шутка вовсе? Какая она глупая! Все время путается под ногами. Им, наверное, и не хочется дружить с ней… – Зови Намджуна! – восклицает Тэхён. – Живее! Намджун сталкивается с девушкой на пороге своего дома, собираясь на встречу с Гуком, но меняет планы с молниеносной скоростью стоит Ярин просить скорее идти с ней, не зная, как объяснить причину, которая становится понятной все в том же коридоре. Сына от омеги он буквально отдирает и заламывает. Если Намджун приложит больше силы – сломает что-нибудь, и в любой другой день Джунки наверняка начал бы визжать, что ему больно, просить отпустить его, но сейчас он яростно вырывается, требует отпустить его и скалится, впиваясь взглядом только лишь в Юнги, которого Тэхён совсем не может удержать на одном месте. Омежка отбивается, не жалея сил лупит, вырывается из папиных рук и лишь отчаяние старается вновь дотронуться до Джунки, которому Намджун отвесил отцовскую пощечину, чтобы хоть немного привести в чувства, когда Гук ловит его в свои объятия и тащит обратно к постели. Ярин так и стоит, хлопая глазами напротив двери в коридоре, наблюдая за тем, как Намджун выпихнул Джунки из комнаты и вновь наградил увесистой пощечиной, приказывая взять себя в руки и, не обращая внимание на протесты юноши, скорее увел его сопротивляющегося из дома. – Юнги! – воскликнул Тэхён, переманивая внимание девушки. Гук зашипел болезненно, отцепляя от себя омежьи руки и грубо бросая на постель, отрывая от своей шеи, на которой красным загорелся укус. Стоило только Джунки исчезнуть из поля зрения, как на радарах оказался другой мужчина, к шее которого Юнги присосался будто пиявка. Телу все равно, кто приласкает его, даже если этот человек родной дядя. Но вот Гук подобного мнения не разделяет. Укладывает в постель, закутывает в одеяло, словно младенца, сковывает движения. Юнги кричит, проклинает и тут же умоляет, пытается освободится, но терпит поражение. – Дай ему уже что-нибудь! – эмоционально рычит Гук, а Тэхён растерянно озирается, словно найдет в комнате необходимое лекарство или настойку, которые успокоят сына. – Гук, выйди, – строго просит Окла, на ходу закатывая рукава тонкого платья, оголяя обожженные кисти. Варвар скептически сощурился, не считая это хорошей идеей. – Сейчас, Гук! – прикрикнула она. Тэхён еще никогда не слышал, чтобы Окла повышала голос, так что удивленно вскинул брови и невинно выкатил глаза, удерживая сына за плечи. Гук помедлил минуту, а после все же вышел, когда женщина и омега заняли его место и удержали Юнги. Не оборачивался, когда племянник протестовал и просил его вернуться. Закинул руку на плечи Ярин и направился с ней к выходу. И лишь на улице взглянул на притихшую сестру и удивленно вскинул брови. – В чем дело? Девушка покачала головой и закусила щеку изнутри. Гук тяжело вздохнул, не отпуская ее до самого дома. Там подтолкнул в сторону столовой, заглянул к Чимину, недавно уложившему близнецов и Хо спать и позвал за собой. Они, конечно, с Ярин уже разговаривали, но Гуку слишком волнительно за состояние и мысли сестры, а один он ни за что не сможет объяснить суть обстоящих дел. Чимин сперва нахмурился, скосив взгляд на темнеющее пятно на смуглой коже мужа, а после короткого и скупого рассказа о произошедшем в доме брата устало вздохнул, покачав головой. Ярин Джунки нравится чуточку больше, нежели друг. Это видят все и Юнги в том числе, но никто ничего не говорит. Слепы здесь только двое: Джунки, не воспринимающий знаков внимания подруги, и Ярин, но она либо не задумывается о своих чувствах, либо не понимает их. Но сейчас важны не причины, а как раз-таки задетые чувства, и Чимин понимает каково ей сейчас как никто другой. Вечно все выходит наперекосяк.

***

Юнги давать ничего нельзя. Даже успокаивающие травы, или те, которые вызывают сон, потому что это может навредить ему в будущем. Так говорит Окла и заверяет, что подобное поведение вполне себе нормальное. С Чимином было также. Стоило только Намджуну появиться в дверях, как его всего перетряхивало, перебирало. А ему ведь всего пятнадцать было! Мужчине тоже тяжело приходилось, так как это была его первая встреча с подобным, но он уже умел хоть немного себя контролировать, а Джунки – совсем нет. Отец привел его в чувства, вразумил, провел воспитательную беседу, объяснил, что и как, не обвиняя сына ни в чем. Это его ошибка, он не подумал, что такое может когда-либо произойти, потому с запозданием рассказал об особенностях противоположного пола, как омег, так и девушек. Но от знания всего стыдится своего неосознанного срыва Джунки не перестал, от того и заперся на несколько дней в комнате, не желая покидать дом, чтобы еще на кого-то не наброситься. Он – прямое продолжение своего отца – опозорил его, свою семью, свой род. Как же стыдно-то! Юнги видеть не хочется, да и его никто бы к омеге не пустил. Перед ним стыдно и неловко, а перед дядей Тэ совестно. Папа сказал, что Джунки ударил его, но юноша ничего такого не помнил, однако посчитал своим долгом извинится перед ним и перед другом тоже, но как-нибудь потом, когда он как минимум сможет подойти к их дому, переступить его порог, а уже потом оторвать глаза от пола. – Ты похож на гнилой фрукт, – заявила Ярин, останавливаясь в проходе и собирая руки на растущей груди. Она прислонилась плечом к дверному косяку и насмешливо искривила губы и брови. Джунки, подпирая щеку рукой, сидит на полу своей комнаты за небольшим столиком и старается отвлечь себя от мыслей чтением книги. Выходит из рук вон плохо. Сосредоточения – ноль без палочки. – Зато на моем фоне ты выглядишь как цветок вишни, – бубнит он, взглянув на подругу одними глазами, пытаясь сделать незаинтересованный вид, а еще скрыть то, что слова ее немного обижают, но пухлые губы слабо выпячиваются, да и во взгляде нет былого озорного огонька, что сдает его с потрохами. Девушка цыкнула, закатывая глаза. Она бы даже могла вступить с ним в словесный спор, но друг выглядит плохо, а добить его еще сильнее… совесть собственно позволяет. А почему бы и нет? Ради этого она и пришла, а еще потому, что переживает. – Зачем пришла? – не давая времени ответить на свою дерзость очередной шуткой-унижением интересуется Джунки. – Не боишься, что и на тебя наброшусь? Ярин вызывающе фыркает, вновь закатывая глаза и отстает от двери, указывая пальцем через свое плечо. – Если хочешь, могу выковать цепь, раз уж ты себя зверюгой возомнил. – заявляет она с семейной ухмылкой. Джунки ее шутки воспринимает сейчас плохо. Мысли в голове пляшут вокруг недавних событий и сжирают изнутри. Пусть папа и сказал, что ничего страшного не произошло, а сын еще молод и достаточно глуп, но от этого легче не становится. Поэтому, не находя, что ответить, он опускает потускневший взгляд обратно в книгу и лениво перелистывает страницу. Подруга тоже больше ничего не говорит. Проходит вглубь комнаты, а затем и вовсе присаживаясь около столика. Молчит несколько секунд, наверное, ждет хоть какой-то реакции, а когда ее не следует, вздыхает и озадаченно интересуется: – Мы теперь больше не друзья? – в ее голове слышится осторожность, что совсем ей не свойственно. Джунки осторожно поднимает взгляд, осматривает подругу с такой же осторожностью, а она закусывает губы и опускает взгляд на собственные ладони. – Ты, я и Юнги. – уточняет она. – Между вами?.. – голос понижается, а вот смущение юноши возрастает пропорционально расширению глаз. Ярин подковыривает затвердевшую мозоль у основания пальца. – И мы больше не?.. – Да что ты несешь? – не выдерживает Джунки, передергивая плечами. Ярин и сама вздрагивает, словно испугалась. Поднимает взгляд и почему-то удивляется багровому лицу собеседника. – Не хочу я с тобой об этом разговаривать! – восклицает он и нервно закрывает книгу, хлопнув по ней ладонью напоследок. – Друзья мы! – все также нервно и эмоционально, а у Ярин наружу широкая улыбка просится, но вместо нее она щурит глаза и крепче стискивает зубы, чтобы выглядеть грозной и недовольной. – Перестань быть такой! Ты меня с ума сводишь! Побей меня лучше, прошу. А напоследок роняет голову на все ту же книгу со всей своей юношеской дурью и так сильно прикладывается к столу лбом, не подумав прицелиться как следует, что звон пустой головы эхом звенит по комнате. Ярин беззвучно смеется, стараясь не выдавать себя, но так хочется посмеяться в голос над этим дуралеем, который тихонько скулит болезненно и старается как можно незаметнее, если это можно сделать, когда на тебя смотрят в упор, подставить холодные пальцы к ушибленному лбу. – Дураком был – дураком и остался. – заявляет подруга, в приподнятом настроении. – Чё сказала? – моментально оскалился юноша, разгибаясь, кривя губы и угрожающе выставляя кулак, готовый кинуться в бой в следующую секунду. Но Ярин довольно хмыкает, видя красное пятно на лбу и встает со старческим вздохом, упираясь рукой в стол. – Говорю, хватит гнить здесь, – смотрит сверху вниз, – пошли солнце тебе покажу и пару приёмов. Пока ты тут отсиживался я научилась короткими стрелами стрелять. Ухмылка становится шире, когда друг оживает на глазах. – Чего? – возмущенно тянет он. – Мы же вместе договаривались! – Ага, – отмахивается подруга, неторопливо бредя на выход, – конечно. И одобрительно хмыкнула, слыша за спиной недовольный бубнеж, шум и гам от скорых сборов.

***

Юнги стало плохо ночь после бурного разговора с папой, что логично объясняет появление течки. Перенервничал (очень сильно перенервничал) и отсюда все вытекающие последствия. Пока еще были силы и частицы разума, юноша беспечно отмахнулся и вновь попытался уснуть, решив, что сон все вылечит. Не вылечил, а сделал только хуже. Через три дня память понемногу начала проясняться, а вместе с ней осознание собственных поступков. В тот момент, когда Юнги их совершал, он словно и не думал вовсе, не пропускал решения через мозговые фильтры, не обдумывал появляющиеся желания, а просто делал. В здравом уме он бы никогда не набросился бы на Джунки или дядю Гука, не трогал бы себя при папе, тете Окле или дяде Чи. Стыдоба какая! Почему Мими не предупредила его? Он бы сказал папе, предотвратил это все. А сестра, попросту, и сама не знала, она этого не видела: во-первых, ей видится не всякое будущее, а во-вторых, не могло ли это значить, что будущее вновь поменялось? Девочка не уверенна. Тэхён хоть и оставлял сына на достаточно длительный срок, позволяя делать ему все свои грязные делишки в одиночестве, но все равно крутился где-то поблизости, переживая и не находя себе место. Ходил взад-вперед по коридору, потирая руки, прислушиваясь и постоянно размышляя. Его первая течка прошла совсем не так, абсолютно. Она была спокойной, Тэхён даже не ощутил ничего такого. Заметили окружающие и старшие омеги и женщины, которые напоили травами и объяснили, что к чему. Вернее, это была одна женщина, которая прислуживала когда-то Первому Супругу, лишь она была добра к нему, многое объяснила, тогда как остальные придерживались нейтральной холодности. Только откуда Тэхёну знать, что слугам в воду и еду подсыпают малое количество тех самых опасных трав и то, что ему удалось забеременеть так еще и родить двоих замечательных деток самое настоящее чудо? Тэхён обмывал сына несколько раз в день и стабильно купал вечером. Старался касаться его как можно аккуратнее, потому что любое прикосновение к коже, даже той же одежды или постели, вызывало странные, похожие больше на болезненные, ощущения. Так что в ночь на четвертый день течки он все также бережно гладит спину сына мягкой намыленной тканью, пока он сидит в продолговатом ушате и обнимает худые ноги. – Па-а, – жалобно мяукает Юнги. Тэхён мычит заинтересованно позади. – Папа-а, – спина и плечи начинают мелко подрагивать, как и голос, а по коже побежали заметные мурашки. – Попочка-а… Старший омега отнимает руки. – В чем дело? Мне тебя не трогать? – предполагает он, думая, что сыну вновь неприятны чужие касания, но юноша трясет в ответ головой и крепче обнимает коленки, утыкаясь в них носом. Тэхён пугается, не зная, как еще усугубить состояние сына своей чересчур бурной фантазией, чтобы довести себя до сердечного приступа. Это удается предотвратить только благодаря омежке, который заговаривает раньше, нежели папа успевает придумать что-то воистину страшное. – Па-ап, прости меня, – тянет он жалобно, сразу же всхлипывая, – прости, пожалуйста, я больше так никогда не буду. – отчаяние пропитывает каждую букву, а душераздирающие всхлипы звучат в каждый подходящий момент, разбивая фразы пополам. – Прости, пожалуйста, па-а. Я больше так не буду, честно. У Тэхёна сердце кровью обливается и на душе становится гадко. За что извиняется сын? Он ведь и не виноват не в чем. Наверное, тоже, как и папа, нафантазировал себе лишнего, сделал неправильные выводы, а теперь просит за неверные взгляды прощение. Тэхён крепко обнимает сына, впитывая одеждой влагу с его тела, жмет ближе к себе, поглаживает влажные волосы и неустанно целует в макушку, пока Юнги упорно продолжает плакать в коленки, не поднимая взгляд. – Юнги-я, котенок, ты чего? – мягко повторяет папа. – Перестань. – просит он. – Все в порядке, ты ни в чем не виноват. – и это правда. Но Юнги с ним не согласен. Ему стыдно. Из-за этого он и расплакался. – Но я вел себя так… – всхлипывает он. – Так мерзко… Еще и Джунки… и дядя Гук… – и завывает после этой фразы, хватая воздух ртом, не слушая то, что повторяет папа. Перед дядей Гуком бесконечно стыдно, а еще перед дядей Чи, и перед папой тоже. – и трогал себя… Прости пап, прости. – Тебе нечего стыдится, котенок. – на повторе повторяет Тэхён, гладя и гладя его голову, голые плечи и спину. – Я тоже проходил через это. – заверяет он, решая, что в данном случае ложь сработает во благо. – Ничего… Ничего страшного… Все это понимают… Намджун виновато оправдывался перед Тэхёном в тот же день, уповая на то, что это его вина, что он не подготовил сына как полагается. Омега заверял, что все в порядке и ничего страшного не произошло. Просто в тот момент, когда он увидел своего ребенка в пикантной ситуации, сильно испугался, оказавшись неготовым к этому. Но что поделать? Юнги уже не ребенок, но и еще не взрослый. И вполне вероятно он уже познал «взрослые радости» вместе с тем же Джунки. Как на зло после такого умозаключения пришел Чимин, напрашиваясь с помощью и мысли учтиво напомнили какой он был ранней пташкой. У Тэхёна губы онемели, а потом уже и все тело; в глазах потемнело. Почему-то смириться с тем, что его мальчик уже и не такой маленький и невинный оказалось сложнее всего. Сон пропал на несколько дней, но вот Намджуна он по-родительски понял. Сегодня он попросил Тиль осмотреть сына под предлогом все ли в порядке, предпочитая не вспоминать какой унизительной для себя считает подобную процедуру. Хэварэ отклонений от нормы не нащупала, все, как и полагается у девственной омеги. Тэхёну полегчало – сын все еще невинен. Чимин, к слову, наведывался и Тэхён безумно счастлив, что у друга четверо детей и муж, которые требуют времени и внимания. Он безумно любит разговаривать с омегой, но тот как заведется трещоткой рассказывать про все, что придется и не останавливается, а Тэхён не успевает соображать, когда он говорит о своей первой течке, а потом неожиданно про крошащиеся зубы Рэма, забыв упомянуть его имя. Хотя он во многом успокоил и на личном опыте дал наставления, касательно последующих течек сына, чтобы быть готовым ко всему и больше не попадать в подобные ситуации. Но вот Юнги пока понять то, что взрослые не будут на него смотреть как-то косо, избегать, винить и ненавидеть в чем-то, не может. Ему неудобно, совестно, стыдно за свое поведение, и было бы неплохо, если бы папа разрешил пожить несколько лет в Южной Столице, или отпустил к отцу до тех пор, пока все не забудут о его позоре. И лучше бы папа над ним сжалился, иначе Юнги готов уже завтра сброситься с обрыва в море.