Проклятое дитя

У Джина чуткий, натренированный сон, который прерывается от любого постороннего звука, не вписывающегося в общую картину, но этим утром будит его не это, а пустота под боком и этот факт вырывает из оков сновидений так, словно бы Джебид ворвался сейчас в комнату и сообщил о нападении. Джин бесчеловечно отрывает тяжелую голову от подушек, в которых хочется утонуть, окидывает комнату мутным взглядом, но успевает заметить лишь ткань молочного рукава шелкового халата, перед тем, как ушедший закрыл за собой дверь. Он пошутил ночью, но сейчас почему-то действительно почувствовал себя использованным, брошенным, преданным, униженным. Тэхён заявился весь такой манящий и раскрепощенный, делал несвойственные для своего характера вещи, говорил будоражащие нутро откровения, выгибался до хруста и выстанывал, не стесняясь, его имя. Именно такая ночь должна была быть у них после его возвращения от мыслей о которой, член насмешливо дернулся, желая еще, и Джину ничего не остается, кроме как недовольно сморщить нос, так как ткань теплого одеяла не такая великолепная на ощупь, как выпорхнувший из комнаты омега. Что же, Джину… неприятно. Он уже не в том возрасте, чтобы обижаться и дуть губы, но уничтожающее чувство неправильности и несправедливости бьет под дых и хватает за горло. Тэхён уходить не должен был; за окном по-утреннему серо. Солнце совсем недавно показалось над горизонтом, а когда супруги утихомирились, наконец, оно только собиралось показываться. Следовательно, мужчина и не спал вовсе, прикорнул на несколько минут, во время которых Тэхён и оставил его. И вот что за омега? Даже при попытке удара старается бить аккуратно. Он ведь мог уйти сразу же, пока муж еще не провалился в сон, ничего не сказав и даже не одарив его взглядом. Тогда это было бы еще и унизительно. А тут – великодушно дождался, когда он уснет и только тогда ушел. Прелесть. Только почему же так гадко? Сон выдался беспокойным и не таким долгим, как хотелось бы того мужчине. От солнца не осталось и намека, а небо затянуло тяжелыми, серыми тучами. Приятно барабанили по крыше и козырьку окна тяжелые капли, а откуда-то со стороны открытого коридора слышно, как они разбиваются о водную гладь небольшого пруда. В такую погоду только спать, но Джебид, впустивший холод в помещение вместе с собой, подобное мнение не разделял: – Джин, вставай. Срочное собрание, – голос обеспокоенный, строгий и не предрасполагает к шуткам. Понятно сразу – что-то произошло, но Джину не до рядовых авралов сейчас. Он вздыхает шумно и не открывая глаз, бубнит: – Вот как теперь нынче будят императоров: «Джин, вставай». – сонно, хрипло и меланхолично. Джебид замирает на секунду, хмурится в попытке осознать что-то, а затем оставляет эту затею, потому что глупо и абсолютно нет времени. В любое другое он бы бросил в шутку распорядиться отдать приказ, чтобы его высекли прилюдно за подобную дерзость, но не в это. – Ты меня не слышишь? – голос повышается, неприятно режа слух не выспавшегося. – Срочное собрание, гонцы… – Не пойду никуда, – в той же манере бубнит мужчина и глубже кутается в одеяло, чувственно подтягивая ноги к груди. – Мое сердце разрывается от боли. Джебид не понимает его. Дело действительно важное. Государственное! А Император вот – в постели дурака валяет, добивается чего-то, ведет себя словно малое дитя. Подыгрывать ему совсем не хочется (а варвар уверен, что именно этого и выпрашивает своим поведением правитель), но вопреки всему делает это, потому что другого способа заставить его слушать попросту нет. – Возраст, Джин, похмелье, – нетерпеливо перечисляет варвар и вновь пытает счастье достучаться. – Вставай давай, там… – но терпит очередной провал. – Похмелье не причём, – тяжелый вздох. – Гордись сыном. Джебид шумно выдыхает, раздувая ноздри. Так вот в чем дело. Тэхён ведет себя не так, как того требует Его Императорское Величие? Не в обиду сыну, но отцу сейчас совершенно не до него и его супружеской жизни, проблем, чувств и прочего. В это мгновение ему абсолютно плевать на то, что там произошло между этими двумя за столь короткий срок и что отчебучил омега, раз задел Джина до глубины души. Но вопреки всему молчит, позволяя другу излить душу, чтобы поскорее покончить с этим и перейти к более важным делам. – Пришел вчера, – продолжает между тем Император, – весь такой горячий, соблазнительный, желанный… и такие вещи вытворял!.. – мечтательно восклицает он и выглядывает из-под одеяла, чтобы удовлетвориться потемневшими чертами. – Если это ему от Мэй передалось, то я тебе, друг, даже завидую. Ладно, Джебид берет свои слова обратно. Подобных откровений он совсем не ожидал, как и глупости сына, ведь наивно тешил себя надеждами, что после всего он даже не посмотрит в сторону правителя. Варвар закусывает щеку изнутри, глядя на плохо скрытое озорство напротив, понимая, наконец, что это все. Как бы ему не хотелось уберечь Тэхёна от ошибок и неверных суждений, его уже не переделаешь. Даже после всего, что сделал ему этот человек, он не хочет отдалиться от него. Влюбился по-детски глупо и наивно, в пользу чего говорят не только взгляды и незатейливые жесты, о которых омега даже не задумывается. Но Джебид видит их, не может не заметить. Пора бы было уже сделать так, как говорит Мэй, не сопротивляться и не противится, но варвару все еще хочется ревностно оберегать сына, потому что все еще чувствует вину и пытается ее загладить, потому что когда-то давно защитить не смог. Он вздыхает тяжело и шумно, даже как-то обреченно, пропуская мимо ушей ненужное, ведь если начнет копошиться и осознавать не уверен, что сдержит себя в руках. Все же, придерживаясь правил и собственных убеждений, он никогда не рассказывал о постельных делах с супругой, даже по молодости, отмахиваясь на вопросы друга абстрактными фразами и не повествуя, насколько жаркие ночи у них были. Чего не скажешь о Джине, который хвастается и в красках описывает любое достойное постельное приключение, что по молодости, что сейчас. Тем более сейчас, ведь хочет что-то доказать и показать ему, поэтому не смущаясь и вываливает все на голову Джебиду. Интересно, он делает это только потому, чтобы брат по духу им же и оставался и не обрывал все связи, как обещал того в Ханстве? Если так, то варвар уже передумал, поняв, что также, как и его сын, не может оставить этого человека. Уж слишком многое их связывает, даже чересчур. – А сердце он тебе разбил потому что ушел как от военной шлюхи? – Джин изумленно хлопает глазами, потому что это донельзя грубо! Это он его, правителя великой Империи, наследника визардовой крови, сравнил с недостойными, которых войско любезно дерет в военных походах? Он, Джебид, который наказывает за нечеловеческое обращение к подобным, если ловит с поличным? Да, все именно так. Рассказ о проведенной ночи есть, но что-то варвар не наблюдает второго участника, что наталкивает на своего рода определенные выводы и действительно заставляет гордиться сыном. Пусть все и медленно возвращается к тому, что вспыхнуло между супругами до того, как обстоятельства их разлучили, Тэхён не ведет себя глупо. Обижено строит козни и делает это настолько красиво и правильно, что на мгновение настроение отца кардинально меняется и на суровом лице мелькает тень улыбки. Но долго ликовать не стоит. Джин в злом замешательстве и, главное, молчит. – А теперь вставай. – добившись внимания и заткнув рот с усталой раздраженностью потирает лоб друг. – Королева призвала армию наемников и напала на северные поселения варваров. Гук отозвал войско с границ. И мы теперь в… Джин резким движением скидывает с себя одеяло, не смущаясь того, что абсолютно нагой и со свежими, небольшими и аккуратными отметинами-трофеями на груди и шее, красными, еще не сошедшими полосами в особом обилии на спине, плечах и пояснице, словно кто-то жестоко старался искоренить алое пятно на ней. Одевается быстро, буквально в считанные секунды, а запахивается уже на ходу, подпоясывая несколько рубах тугим поясом. Намджун ожидает их под козырьком ворот, но остается незамеченным, когда Император фурией пролетает мимо. Дело дрянь, и планы в который раз меняются.

***

Папа на удивление жизнерадостный, мычит песни, переговаривается и шутит с Джунки, даже что-то рассказывает о дяде Наме, про его военные заслуги и то, что видел собственными глазами, но на прямые вопросы возбужденного юноши не отвечает, потому что они касаются его прошлого. Юнги это злит совсем немного, потому что кое-что осознает, но больше всего внимания сейчас требует раздражающий друг, который во время завтрака и между фразами старшего омеги, бросает взгляды, едко улыбается, провоцирует, пихает ногой под столом, ворует еду из тарелки – ведет себя как обычно, но «обычно» рядом была Ярин, которая защищала, раздавала тумаки и направляла на путь истинный, а сейчас подруги нет и единственное, что остается омежке, так это: – Па-ап, – капризно и едва ли не со слезами на глазах, – ну скажи ему, – также жалобно, – пусть не лезет! Тэхён усмехается, потому что это мило, да и Джунки лыбится аки наевшийся сметаны кот – доволен собой. – Джунки-я, перестань обижать маленьких, – поучительно вступается Тэхён, но Юнги стонет отчаянно, кривится, передергивает плечами и роняет голову на руки, потому что и папа туда же! Юнги не маленький! Он старше Джунки и Ярин на целых полгода! А это значит, что, когда он уже сидел и радовал всех забавным гулением, они только родились! И то, что внешне он выглядит младше этих двоих не дает право считать его ребенком! Да папа в его возрасте!.. Тэхён с Джунки переглядываются, подмигивая друг другу и беззвучно смеются, но омега все же жестами просит немного сбавить обороты и не задирать сына так рьяно. Юноша широко улыбается и положительно кивает. Он слишком бодр для того, кто не выспался. У Юнги вот, например, голова болит, а шум дождя и зябкий ветер только усугубляют состояние. Папа разбудил его, не позволив проснуться самостоятельно – завтра на рассвете им предстоит отправление и уж лучше он сегодня недоспит и ляжет спать пораньше, чем завтра будет вот такой чумной. Об этом попросил Намджун, забежавший за какими-то бумагами и вновь улетевший на собрание. Повода его Тэхён не знал, но то, что оно продолжается уже несколько часов не могло сулить ничего хорошего. Произошло что-то, что идет вразрез планам. Опять. Юнги ухватился пальцами за кромку высокой горловины папиной рубашки и оттянул ее вниз, оголяя шею до основания и открывая темное пятно там же. Папа вздрогнул, обрываясь на полуслове и накрыл шею ладонью. – Серьезно? – цыкнул Юнги, до последнего надеясь, что ему показалось, а после собрал руки на груди и обвиняющее взглянул на родителя, смятение которого быстро исчезло. Он поправил ворот и сделал вид, что ничего не произошло. – Потом поговорим. – заявляет сын серьезно. – Без посторонних ушей. И Тэхён бы пошутил как-то, но за эмоциональностью Джунки не поспеть. Юноша давится от возмущения, вскидывая руку и тыча ложкой в младшего омегу. – Ты что несешь? Да я же почти свой! – но замолкает, тушуясь и сбавляя обороты. Виновато опускает голову и шумно сёрбает из этой же ложки юшку супа. Сын действительно в гневе и также страшен, как и его отец. Один только взгляд, утихомиривший намджунового сына, пускает по телу омеги неприятную дрожь. А атмосфера с непринужденным и по-семейному уютным весельем сгорает в адском пламени. И куда делся тот маленький мальчик, который мило смущался и безобидно хитрил, чтобы получить желанное. Вырос? Тогда почему же он так зол в последнее время и откуда в его голове неправильные, мрачные, по мнению папы, мысли? Тэхён шумно вздыхает слабо наклоняя голову и потирая пальцами лоб. – Здесь не о чем разговаривать, котенок, – мягко шелестит он, а Джунки втягивает щеки и вытягивает губы трубочкой, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, не прокомментировать невинное обращение, которое Юнги распаляет еще сильнее родительского отрицания насущной катастрофы. – Мы с твоим отцом взрослые люди. – То есть ты простил его? – восклицает сын в яростном недоумении. – Его! – но папа игнорирует, спокойно подцепляя что-то из закусок и отправляя это в рот, возвращаясь к трапезе. Джунки по-прежнему молчит, но вновь шумно сёрбает из своей дурацкой ложки, которую Юнги без зазрений совести выхватывает и истерически бросает по направлению к двери, но та прилетает в стену рядом, отлетает от нее с характерным глухим звоном и одиноко ложится на деревянный пол. Обычно он не такой нервный, просто ситуация действительно раздражает и видеть никого не хочется, а еще от собственного крика голова разболелась сильнее, как и от надрывного кашля Джунки, подавившегося из-за действий омеги, и оглушительного хлопка двери, которой он гракнул, когда вылетел из столовой так и не окончив поздний завтрак. Тэхён вздыхает тяжело, шумно и протяжно, откладывая приборы и расстроено глядя на дверь, подперев голову рукой. Чувствует грусть и разочарование, а еще непонимание и осознание, что с каждым новым днем его мальчик становится другим, не таким, как был прежде. А, быть может, Тэхён его и не знал даже? Это расстраивает еще сильнее. – Дядя Тэ, не переживайте, – слышится под боком голос Джунки – аккуратный и, кажется, понимающий. – Это последействие от укуса Ярин! Пройдет время, и он… Тэхён усмехается все также грустно, но переводит взгляд на юношу и решает подыграть, потому что хотелось верить действительно в то, что сына укусила подруга и поэтому он такой: – Правда? – с бесконечной надеждой в голосе. – Конечно! – незамедлительно восклицает Джунки. – Вы что Юнги не знаете? В том-то и дело, что уже сомневается.

***

Юнги сунул травы за пазуху, покидая дом хэварэ и пару минут потоптался на его пороге, думая, куда же податься: в дом, где они остановились или на собрание погреть уши. Голова по-прежнему звенит и, как обещала Прея, будет беспокоить еще пару десятков минут, прежде, чем лекарство подействует. Еще и погода так мерзко испортилась, и настроение… Дождь прекратился лишь после обеда, оставив после себя большие лужи, через которые Юнги перепрыгивает, словно маленький, бесцельно блуждая по поселению и здороваясь с кем придется, но не задерживаясь на долгие разговоры пустой болтовни. И со старшим поколением ему успешно удавалось провернуть фокус с невероятной занятостью, сбегая на очередную улицу, а вот с небольшой группой молодых парней, с которыми столкнулся нос к носу, неожиданно выскочив из-за угла – никак. Они выстроились перед ним непреодолимой стеной и все как на подбор высокие и широкоплечие, с крепкими мускулами под одеждой, а парочка даже не дурны на лицо. И каждый пытается произвести впечатление, запасть в душу, показаться опытными и рассудительными. Кто-то из них подходил на пиршестве вчера, хвастался, что будет сопровождать Юнги в путешествии и в случае чего может положиться на него. Омега и сам может постоять за себя, но взрослые видимо так не считают, раз приказали Джунки оберегать его от всякой опасности. И такое случается едва ли не каждый раз! Выбираясь из Логова, Юнги становится центром всеобщего внимания и искренне не понимает почему: потому что он сын Иператора, внук Джебида, или потому что он омега? Ни один из вопросов его не устраивает. Он не любит быть на виду, не любит повышенное внимание, злится, когда его стараются заполучить. Но приходится раскошелиться на любезности и даже невинно похлопать глазками. Он мог бы вступить в драку. Победу, однозначно, не одержал бы, но как минимум одного из приставучих парней точно бы унизил. И не важны последствия, не важно, что он может пострадать, влипнуть в какие-то неприятности – в этом плане он чем-то напоминает Джунки – тоже склонен делать глупости, только у его глупостей всегда есть предыстория и логическое обоснование, а у друга… Но он не делает ничего, даже давит из себя глупую улыбку, делая вид, что неумело флиртует и портит себе настроение пуще прежнего, а все потому, что деда попросил не грубить никому, не создавать проблем, не привлекать внимание, а Юнги послушный мальчик, который ссылается на то, что папа его уже заждался и, открещиваясь от провожаний, скорее бежит по улице дальше, перепрыгивая через лужи. Сворачивает на соседнюю улочку, сбавляя темп и передергивая плечами. Притворяться милым и глупым ему тоже не нравится, но только лишь к таким нет вопросов и не бывает проблем. Домой, конечно же, не возвращается, потому что не хочется видеть папу, а если собрание закончилось, то и отца тоже. И что родители себе думают? Они его расстраивают. Нет, если пророчество Мими еще не изменилось, и папа узнал бы об очередной беременности после возвращения из Ханства, они должны были помириться, но не спустя же две недели после возвращения отца! Податься особо некуда. Юнги с удовольствием прогулялся бы по городу, но, опять же, деда попросил не покидать поселение в одиночку, потому что это может быть опасно, да и омега сам понимает, что сейчас подобное будет не к месту, потому и бродит по округе, пока не набредает на манящие ступени, ведущие на вершину городской стены к угловой смотровой башне. Взрослый варвар, патрулирующий стену, приветливо улыбнулся, перекидываясь несколькими словами и конечно же разрешил посидеть в смотровой, сказав зачем-то, что там его никто не потревожит как минимум несколько часов, пока дозорный не поднимется, чтобы сделать очередную отметку. Юнги благодарно и смущенно улыбнулся. Наверное, у него на лице написано, что ему некуда податься, а одному побыть жизненно необходимо. В башне на самой вершине прохладно. Места немного, но оно здесь и не требуется. Есть длинное прямоугольное окно открывающее вид на лес, который, обрываясь, резко превращается в море. Под окном – узкий стол, на котором лежит единственный журнал и приборы для письма, их омега предусмотрительно перекладывает на угол, снимает перепачканные в последождевую грязь сапоги, прежде чем взобраться на стол и свесить руки с окна, поместив подбородок на холодный камень. Здесь есть широкая лавка, на которую можно лечь и вздремнуть, но с нее не видно ничего, а так… А так ветер гудит в голове и выдувает мысли, остужая лицо и юношеский пыл. На самом деле он и сам не знает, почему так разозлился на родителей. Любит и одного, и второго, но отец повел себя как редкостная сволочь, отгородившись от папы на столь долгое время, а папа – как дурак, раз простил его так быстро. Разве это правильно? У них же у обоих гордости хоть отбавляй, а папа почему-то приносит в жертву свою. И жаль, что нет Ярин. Она бы сейчас сказала что-то дельное, что вычитала в книге, на которую у Юнги никогда не хватило бы терпения. Подруга наставляет на путь истинный не только балбеса-Джунки, но и Юнги. Дает советы, слушает, говорит то, что помогает разобраться во многом, а иногда даже останавливает, отгораживая от неприятностей. Она, правда, хорошая подруга, жаль, что из Юнги друг получается отвратительный. Омега тяжело вздохнул, привычно закусив губу и пробежав глазами по макушкам деревьев, вспоминая, как Ярин с умным видом заявила, что в мире еще не было такой любви, где двое всегда счастливы. Что у каждой пары есть своя печальная история, через которую они прошли вместе: она либо сплотила их, либо отдалила, а затем слишком печально взглянула на Джунки, который пускал слюни на раскрытую книгу описания местности Восточной части Империи, не сумев осилить даже нескольких страниц. Эта фраза отлично описывает взаимоотношения родителей, и, наверное, они действительно любят друг друга, раз все еще остаются вместе, но Юнги не понимает многого. Особенно того, почему никто, даже ба, не рассказывает ему о прошлом папы, о том, как познакомились родители, да и вообще хоть каких-то историй с ними. Молчат все, даже те, кто не умеет держать язык за зубами. Юнги вздрогнул, испугавшись, когда его аккуратно похлопали несколько раз по бедру в немом жесте прося подвинуться. Он и не заметил, как в помещение просочился Джунки и сейчас полубоком умостился на угол стола, сощурил глаза и внимательно просканировал взглядом непримечательную панораму в окне. – Куда смотреть? – шепчет он, словно боится кого-то вспугнуть, а Юнги усмехается, глядя на его профиль, а потом переводит взгляд с тусклой улыбкой обратно на ничем не примечательный пейзаж. В их троице Джунки всегда отвечал за глупости, Ярин – за рассудительность, а Юнги притворялся, что ему не нравится наблюдать за перепалкой этих двоих. Сейчас бы он с удовольствием послушал их смешную брань – это отвлекало. Джунки развернулся, сев спиной к окну и закинув на него локоть, обратив свой взор на профиль омеги. Юнги сгорбился и уложил подбородок на собранные ладони на все том же холодном камне окна. – Если хочешь, – довольно серьезно заговаривает друг, но омега и взглядом не ведет, – я могу помолчать. Юнги усмехается: – Замечательная идея, – перебивает, но юноша делает вид, что не слышал этого и продолжает: – Я могу помолчать, а ты представишь будто я – Ярин, – собеседник нахмурил брови и сощурил глаза. – Если повезет, скажу что-то такое же умное, как и она. Это смешно, правда, потому нет ничего удивительного в том, что Юнги вновь усмехается, но в следующую секунду облизывает нижнюю губу и берет себя в руки, возвращая лицу меланхоличную грусть. – Заставить тебя думать? – наигранной притворно-удивленной интонацией. – Ну уж нет. – качает слабо головой, не отрывая взгляда от манящих далей. – Не могу позволить, чтоб ты шел на такие жертвы. В помещении звучит вначале недовольный возглас, а следом и тихий смех, к которому, чуть погодя, подключается второй. Даже если Джунки и толкнул Юнги ощутимо в плечо, он совсем не в обиде на него. Он и раньше делал это – шутил вместе с Ярин, постоянно указывая на то, чего не хватает юноше, но Джунки никогда не обижался, оставаясь верен своей глупости и отчаянным действиям. Наверное, отец пожалел каплю своей серьезности, именно поэтому сын такой, какой он есть. – Так, – неловко нарушает он молчание, – что не так в том, что твои родители помирились? Юнги беспечно пожимает плечами и тихо выдыхает: – Все так. И не врет, потому что это хорошо, но: – Тогда в чем проблема? – Джунки задает вопросы аккуратно, словно прощупывает почву, которая вот-вот обвалится под его ногами. Омега жмет плечами и привычно закусывает губу. Жует, мнет ее, вгрызается зубами и хмурится так сильно, что становится похож на высушенную хурму. Напряженно ищет ответ и даже не ощущает того, что истерзанная плоть просит помилования, немеет, саднит, покалывает. Нет никакой проблемы, нет повода злиться, но Юнги от чего-то злится на этих глупых взрослых, у которых все сложно, на их дурацкие поступки и тупую игру в чувства. И крупно вздрагивает, выпуская губу из плена, когда Джунки закрывает пальцами его нос. Омега тушуется, трясет головой, а потом все же убирает руку и недовольно фыркает, взглянув на друга, который кривляется, копируя, как Юнги терзает губы. – Мерзость, – выносит он вердикт, а Джунки похоже фыркает. – Ну, прости, – разводит он руками, – не могу делать это также эротично, как и ты. Омежка цыкает, подкатывая глаза. – Извращенец, – вердикт. – Уж кто бы говор… – лукавит юноша, но прикусывает язык, стоит другу взглянуть своими темными глазами из-под челки, не многозначно намекая. – Ладно, – тут же отступает Джунки, примирительно вскидывая руки. – Понял. Извращенец, так извращенец. Для тебя – кто угодно. Юнги воет раненым зверем, роняя голову на все то же окно, а Джунки довольно подергивает плечами и смеется задорно и заразительно, когда омежка взывает к Ярин и просит ее вернуться обратно, а потом и сам едва заметно улыбается. – Ла-адно, – тянет юноша, словно друг уговорил его на что-то, а Юнги недоверчиво щурится, вскидывая голову. Джунки расставляет руки и уверенно кивает. – Давай, иди сюда. Обещаю, что обниму так же ласково, как и Ярин. Еще и по головке поглажу. – и когда омега вскидывает бровь, немо интересуясь не дурак ли он, с наигранной печалью сникает. – Эх, почти сработало. Вот так умру и не узнаю, каково это обнимать невинную омежку. Юнги цыкает, подкатывая глаза и игнорирует скорчившееся в жалобно-обиженную гримасу лицо. Игнорирует опечаленный, такой же наигранный вздох и вновь возвращает взгляд на унылый пейзаж, но смотрит в этот раз на небо, которое вновь затягивает серыми тучами, и в голове всплывает один интересный вопрос: – А ты как меня нашел? Джунки тянет задумчивое «ну-у» и встает со стола, уходя из поля зрения. – Я преследовал одну невинную омежку, – вещает друг. Юнги только глаза успевает подкатить, как его сгребают в охапку, а затем жарко выдыхают на ухо, – но потом увидел тебя, поднимающегося на стену и… Что там после омеге не интересно. Он брыкается, отбивается, целит локтем в живот, но Джунки лишь хохочет, увиливает, качая его из стороны в сторону и не перестает обнимать. – Вычеркивай свое желание из списка! – лютует Юнги. – Ты покойник! – С чего бы? – насмехается Джунки. – Какое ты отношение имеешь к невинной омеге? – Я тебе сейчас голову оторву! – злится еще сильнее. Но юноше хоть бы что! Смеется, улюлюкает, провоцирует. Как сказала бы Ярин: «Идиот».

***

Джин мягко ведет грубой ладонью по оголенному плечу омеги, который лежит спиной к нему и ничего не говорит. – Я хотел тебе сказать до этого, – тихо шепчет мужчина и целует в плечо, мягко надавливает, переворачивая супруга на спину, целует в ямку над ключицей, затем в основание шеи. Извиняется. Тэхён понимает. Но от этого не легче. – Но ты не хотел разговаривать, – и снова он во всем виноват! И так погано на душе, а тут еще и слова мужа делают его таким мерзким, отвратительным, что Тэхёну хочется взвыть и яростно натереть кожу, чтобы убрать грязь, комьями прилипшую к ней. – Мне все равно, – ложь, но сказана она так убедительно, что в нее верит даже сам Тэхён, но не Джин. Заглядывает в строгие глаза, которые вроде смотрят на него, а вроде и сквозь, а следом наклоняется, чтобы поцеловать, но останавливается за секунду до, потому что Тэхён поворачивает голову и не позволяет сделать этого. Расстроился, ясное дело, обиделся еще сильнее, но Джин не виноват, что ему вновь нужно уйти, но это ведь ненадолго. Обстоятельства складываются так, что он вынужден выдвинуться раньше, чтобы встретиться с Мэй, которая изменила свой маршрут, и распределить собранную ими армию, рассредоточивая ее на границы, чтобы сдержать будущие нападки, потому что Гук действительно наплевал на Империю и ее защиту, призвав варваров на собственную войну. Но и помимо этого, с чем с легкостью справился тот же Намджун, предстоит вогнать в страх определенный круг лиц, который в данной ситуации может снова переметнуться на сторону Королевы, а там и до разоблачения недалеко (она ведь все еще не прознала, что Император выжил, как и его верный Генерал). Джин понимает, что он принципиально не вернет никого из варваров на границу, понимает и то, что Королева поставила все на кон, решив избавиться наконец от «дикарей» раз и навсегда, и что целое войско наемников было куплено не просто для того, чтобы вырезать каждого неугодного в Империи, а в первую очередь уничтожить Гука. Мачеха окружила себя только доверенными людьми, которых, к сожалению, не смогли заменить подосланные агенты, как бы не лобызали перед правительницей. И, судя по тому, что шпионы простых чинов не сообщили о подобном, женщина знает, что среди ее подданных есть предатели. Джин может найти ответы на многие вопросы, но не на то, почему она начала действовать именно сейчас. Это подозрительно, но Император не может об этом думать, потому что в голове и перед глазами ничего не выражающее омежье лицо, и стойкое желание хоть немного загладить свою вину, хотя и нет в этом никакого смысла. – Тэ-э, – повторяет Джин, мягко оглаживая лицо, целуя в висок, в бровь, в глаз, в нос, в щеку, в подбородок, в уголок губ – куда придется, потому что Тэхён хмурится, вертится, смыкает губы в тонкую полосу, не желает не то, чтобы его целовали, даже смотрели. И руками он не трогает мужчину, сжимает в кулаки простынь под собой, молчит. – Тэ, прошу, – шепчет. – Я не знал, что так будет. Честно. Я планировал совсем не так. – Да хватит, – раздраженно цедит он сквозь зубы. – Уйди уже! Я не глупый, все понимаю! – и все же отталкивает мужчину от себя и дергает плечом, поворачиваясь на бок. – Какая мне разница пойдешь ты с нами или встретишь уже на границе? – Джин вновь целует в плечо, вновь пытается развернуть супруга к себе, но Тэхён сопротивляется. – Намджун и Хосок будут с нами, так что уходи! – Тэ-э, – тянет Джин мягко и виновато, а Тэхёну уже невыносимо слушать это все. Он нащупывает скомканное одеяло, после их недавних игрищ и нервно дергает его на себя, пытаясь укрыть свое нагое тело. Получается это только потому, что мужчина тяжело вздыхает и отступает, сам заботливо укрывает и целует в висок, не говоря больше ни слова. Дурак. Какой же Тэхён все-таки дурак. Поддался искушению только потому что выпил и осмелел, но на утро не жалел и не стыдился ничего того, что вытворял ночью. Предвкушал еще одну такую же раскрепощенную, ждал вечера, чтобы все разбрелись спать, планировал, поджидал, когда же вернется муж со своего глупого собрания. Бродил по комнате, прислушивался ко всем шумам и когда услышал мужские разговоры во дворе, тихонечко выбрался из покоев, на цыпочках пробрался до конца коридора, остановившись около комнаты, в которой спал Юнги и завидев мужчину, как ни в чем не бывало направился якобы в свою комнату. Натурально удивился, увидев Джина и неподдельно вскинул брови, когда он окликнул его и с хмурым видом, оповестив, что нужно серьезно поговорить. Сам виноват. Не хотел слушать, наивно предположив, что он хотел обсудить прошедшую ночь, настоял на новой, а потом брезгливо искривил губы, услышав трогательные извинения совместно с их причиной. Дурак. Не иначе. Джин опускается перед его лицом собранный и одетый, а Тэхён бездумно буравит пустоту перед собой и думает, ругает, потому что сделал это снова. Снова дал волю чувствам, чтобы потом все повторилось по известному сценарию. Хочется расплакаться, но почему-то не выходит. – Это, правда, необходимо, – обводит рукой мягкую щеку. – Я не могу послать кого-то вместо себя. Даже твоего отца. – Я понял, – голос неживой. – Тэ, прошу, – искренне лепечет Джин, опускаясь подле кровати на колени. – Мы встретимся через три недели, обещаю. – Ладно, – также. Джин хочет сказать что-то еще, сам не понимает, почему факт его ухода так расстраивает, почему не хочется оставлять супруга одного и с тяжелыми чувствами на душе, но он правда не может поступить иначе. Хочет, но не может. – Я, правда понимаю, – вздыхает омега, – все нормально, ты же Император. Иди. Мне скоро вставать. – и устало опускает веки, словно и правда держится из последних сил. Джин смотрит на него, болезненно нахмурив брови, дышит шумно и тяжело, ждет чего-то, но Тэхён не подает никаких признаков жизни. – Даю тебе слово, – напоследок шепчет мужчина и прикладывается на несколько секунд к виску, чувственно прикрывая глаза. Тэхёну не нужно его слово, не нужен он и будоражащие нутро чувства. Он ничего не хочет. Хочет лишиться мыслей и чувств и если такое бывает только после смерти, то он согласен и на нее. Тогда и Джин будет свободен, и Юнги займет такой желанный трон. Тэхён обуза и всем мешает. Ведет себя словно ребенок, капризничает, протестует. Как там Чимин говорил? Что он эгоист? Верно. Вот только эгоист вскочил бы сейчас с постели и сказал бы хоть что-то, крикнул, остановил, обнял, сделал бы хоть что-то. Сделал бы то, что делал в прошлый раз. Но Тэхён лежит, затаился, не двигаясь, а когда дверь бесшумно отворяется, нервным движением сдирает кольцо с пальца, которое поддается с первого раза только из-за приложенной силы и бросает его вместо слов вдогонку. Не метит, но надеется попасть им в мужской затылок, и предсказуемо промахивается. Джин тормозит, слыша удар металла о дощатый пол, затем о дворовой камень, а потом и всплеск воды. Крепче стискивает зубы и кулаки, и, не оборачиваясь, прикрывает за собой дверь. Не видел, что в него бросили, но прекрасно понял. Каждый шаг дается тяжело, но чем дальше уносят его ноги от спальни, в которой остался его омега, тем быстрее они становятся. В груди настолько тяжело, что дышать невыносимо. В голове мыслей и образов больше, чем звезд на небе так не кстати затянутое тучами, и все они сводятся лишь к одному человеку и приказу вернуться. Но он не слушает кричащий этим человеком голос, когда в бреду добирается до конюшни, игнорирует его, когда варварский патруль протестует против отправления Императора в одиночку, и громче командует коню, лупя его по бокам, гнать быстрее, когда слышат жалобный всхлип в голове все того же человека, да такой, что самому хочется разрыдаться словно маленькому мальчишке.

***

Юнги гордо держит спину ровно, игнорируя хвалебные оды молодых варваров, скачущих рядом, и придерживает поводья коня. Косится на папу, который сидит на козлах повозки рядом с дядей Намом в роли возницы и устало уложил голову на мужское плечо. Сын слишком проницательный, чтобы поверить в россказни про «не выспался» и «голова болит» и слишком часто видел опухшее папино лицо после бессонных ночей проведенных совместно со слезами, а отсутствие отца и скупое «он с нами не поедет» объяснило многое, если не все. И это вновь злит! Потому что Юнги знал, что так будет! Вот знал, и все! Потому что у родителей вечно так! И на этот раз они, видимо, поругались достаточно сильно, раз папа снял кольцо, которое еще ни разу не снимал. Его пальцы то и дело тянутся туда, оглаживают кожу и вот уже не первый раз он удивленно смотрит на руки, словно не понимает, куда делось украшение, проводит пальцем по белой полосе, оставшейся после него, и отводит взгляд глубоко задумываясь о чем-то. Но исчезло не только кольцо. Кулон тоже не греет ни кожу, ни сердце, ни душу. Тоже выброшен, забыт с весомым куском самого Тэхёна. Джунки хмурится, замечая с какой силой Юнги стискивает поводья, да и не заметить то, что он четверть часа гипнотизирует затылок дяди Тэ серьезным взглядом невозможно. А после и сам поступает также (стискивает поводья), когда до ушей доносится очередная похвала великолепным умениям юной омеги. Серьезно. Ну сколько можно? – Это вам что, прогулка? – строгий голос Джебида, замыкающего их небольшую процессию пугает молодняк, но не Намджун и пару омег, которые, кажется, совсем его не слышат. А женщины-воительницы (одна молодая, а вторая постарше) тихо усмехаются, как и парочка взрослых мужчин. – Глаза в оба. – похоже и ему это надоело. Но стоит Джафару спросить у него что-то на своем языке, задрав голову (он едет на коне Джебида), как варвар смеется тихо и отвечает что-то, на что мальчик тянет понимающую гласную. Мужчина, вроде, весел, но взгляд мрачнеет и тяжелеет, когда цепляется за черный кудрявый затылок. Намджуну тоже неспокойно. Он переживает за Тэхёна. Хочет как-то вывести его на разговор, подловить, чтобы тот изложил чувства, чтобы стало легче, но никак не может начать, не знает как. Тэхён молчит с того момента, как они покинули город, молча соглашается не делать привал на обед, но сам заговаривает лишь спустя несколько часов после этого. – Думаю, это глупо, – тихонько признается он, оставаясь лежать на плече мужчины. Намджун вопросительно мычит. – Притворяться торговцами, – поясняет Тэхён. – Мы в любом случае интересны бандитам, а королевские стражники, – он замолкает, формируя мысли, а потом как-то тяжело вздыхает, – сомневаюсь, что за восемнадцать лет умерли все ее ищейки и не осталось того человека, кто не вспомнит мое, твое и уж тем более хосоково лицо. Намджун ухмыляется. Резонно. Он сделал похожее замечание на прошедшем собрании, но все же коллективно было принято решение переодеться в торговцев-варваров и загрузить телегу кожей, мехами и солониной. Таким образом они желанная добыча для бандитов, а от них отбиться сил хватит. – Все претензии к твоему отцу, – усмехается Намджун, а Тэхён слабо и устало улыбается, а потом и вовсе мягко обнимает за руку, томно вздыхая. – Помнишь, когда мы вот так ехали в Логово? – голос словно у умирающего, но он хотя бы говорит. Вспоминает прошлое? Не удивительно. Ситуация действительно схожа. – Что? – усмехается Намджун. – Хочешь, чтобы Мэй вновь тебя настойкой напоила? Тэхён усмехается чуточку живее и активнее качает головой, потираясь о грубую кожу наряда на мужском плече. – Я помню не все, но то, что был невыносим… – он замолкает и передергивает плечами. – не знаю, мне кажется, что на месте Мэй, я поступил бы так же. Намджун пугается наигранно и натягивает поводья, чтобы лошадь аккуратно прошла через выбоину в земле. – Ты бы так поступил с юной напуганной омегой? – голос не выходит за рамки, продолжая не привлекать чужое внимание. – Изверг. Весь в мать. Тэхён улыбается мягко, вспоминая те дни. Он действительно был юн и напуган. Впервые выбрался в большой мир. Впервые вынашивал дитя. Впервые его преследовала целая Империя в надежде убить. Если подумать в том путешествии у него много чего было «впервые» и это вызывает легкую тоску, но вот чего у него не было в нем, так это следующего: – Мы были много где, пока добирались из Столицы в Логово, – после небольшой паузы продолжает омега, – но не в таком месте. – Намджун хмуро осмотрелся, не понимая, о чем речь, потому пришлось переспросить. – Ну, лес, – поясняет Тэхён несколько смущенно. – Эти деревья… – Бамбуковый лес? – уточняет Намджун и вспоминает, что да, действительно, на их пути были поля и леса, горы, реки, пещеры, пустыня, каньон и еще много всякого, но вот такой лес – нет. Тэхён тянет понимающую гласную. – Так это бамбук, – и голос звучит действительно заинтересованно и удивленно, но не менее удивленно чем у мужчины. – Ты не знал? – Тэхён жмется, смущаясь. – Северные ворота дворца ведут в точно такой же лес. Ты не знал? Омега грустно усмехается. – Мне ведь нельзя было гулять, где захочется. И правда. У Намджуна словно память отшибло. Как это он мог забыть? Остро захотелось извиниться, но Тэхёну по-видимому извинения были не нужны. – Они такие странные, – признается он, задирая голову вверх, чтобы взглянуть на верхушку. – Юнги такой лес мастерил, помнишь? – и улыбается тепло. – Помнишь, как мы смеялись, когда он в песок палочки воткнул и важно рассказывал, что это наш сад? – и улыбается шире и теплее, и жмется неосознанно ближе, крепче обнимая руку. – Говорил, где яблоня, где хурма, где вишня, а когда ты его спросил, как он понимает, где какое дерево, он показал своим маленьким пальчиком на верхушки палочек и сказал, что у его деревьев листочки разные. Намджун усмехнулся. Помнит, конечно. Юнги отламывал верхушки этих палочек, а на некоторые цеплял травинки, чтобы разграничить, придать особенность. – Прелесть, – шепотом улюлюкает Джунки, а Юнги краснеет смущаясь. Он вообще-то маленький был! Ему года три, а может и меньше, было. И Джунки наверняка рядом лазал где-то и ел песок! Но вместо того, чтобы бросить какую-то колкость, омега также шепотом шикает: – Подслушивать нехорошо! Джунки тоже мог сказать что-то вроде «уж кто бы говорил», но тоже говорит не это: – Интересно же. Тэхён с доброй улыбкой вспоминает, что когда-то давно, когда они ехали вот так, Намджун часто рассказывал ему про Логово и попросил рассказать еще что-то. Например, про Ханство, куда они направляются. Мужчина знал не многое, но все равно начал рассказывать, поняв намек, известный только им. Он говорил негромко и вкрадчиво, а Тэхён прикрыл глаза, удобнее расположив голову на его плеча и представлял пустыню, вечную жару, леса с причудливыми деревьями, степи и поля пожелтевшей травы, словно от невиданной болезни, животных со смешными названиями и необычным внешним видом и многое другое, проваливаясь в сон и вспоминая, что перед пустыней, глубоко в лесу, расположилась маленькая деревушка, жители которой часто подаются в тамошних бандитов, вспомнил девочку с необычной внешностью, ее большого и лохматого пса, даже дедушку с которым она жила, но не вспомнил ни одного имени. И разочарованно вздохнул во сне. Намджун мягко натянул поводья, когда Джебид приказал остановиться. Спешился с коня, помог слезть с него Джафару, а затем предельно аккуратно подхватил Тэхёна на руки, чтобы не разбудить. Качнул головой, приказывая в немом жесте воительнице быстро соорудить в повозке небольшое ложе, в которое уложил сына и заботливо укрыл меховой накидкой. – Деда, возьми кого-то другого, – негромко просит Юнги и хмурит брови, косо взглянув на спящего папу. – Ты же знаешь… Знает. Но выбора не остается. – Мы вернемся к рассвету, – приободряюще стискивает тонкое омежье плечо варвар, но все же обеспокоенно глядит на сына, пока Намджун передает поводья той самой женщине-воительнице и седлает ее коня, а затем качает головой в сторону, намекая, что им уже пора. – Если изменится маршрут, или возникнут проблемы… – он не договаривает, а варвары синхронно кивают, понимая, как нужно будет действовать. Джунки Намджун одарил особым взглядом – юноша понятливо кивнул. Глупости в сторону. Только осмысленные и взвешенные решения, ведь ответственность за жизнь по крайней мере одной омеги, ложится на его расправленные плечи.

***

Папа, как и предполагал Юнги, сник сильнее, узнав, что Джебид с Намджуном ненадолго отлучились, чтобы встретиться с несколькими отрядами, посланными Гуком и привести их к ним. А еще необходимо было заскочить в поселение, и забрать оттуда новоиспеченную хэварэ, которая отправится вместе с ними в Ханство. Потому, чтобы скоротать время, за женщиной отправился Джебид (потому что только у него были полномочия на подобное действие), а за отрядами – Намджун (потому что Гук отдал приказ перейти именно в его командование и никого другого). Тэхён понимал все, но в очередной раз почувствовал себя преданным. Старался не унывать, но Юнги кусок в горло не лез за поздним ужином, наблюдая за тем, как папа вроде ведет беседы, блистает проблесками живой энергии, но в следующую секунду с грустным унынием смотрит на белую полосу, оставшуюся после кольца. Страдания папы – отдельный вид насилия, к которым омегу почему-то никто не готовил. Все, что угодно, пусть даже его разорвут дикие звери, но только лишь бы с папой все было хорошо. Они расположились в обговоренном месте, где на рассвете встретятся с остальными и вновь отправятся в путь. Расставили несколько палаток вокруг дотлевающего костра, разбили смены и отправились спать, ведь время уже перевалило за полночь. Разместились попарно и Юнги, конечно же, с папой, и если родитель пригубил немного настойки, чтобы быстро и крепко заснуть, избавившись от всяких мыслей, то сын ворочался, думал о многом, разглядывал папин силуэт в ночи и жалобно надламывал брови, когда он хмурился обеспокоено, ворочался, бубнил различные фразы, просил Джина не оставлять его. Юнги нестерпимо больно смотреть на него такого. Видеть последствия его мучений – это одно, а вот наблюдать за ними воочию – совсем другое. В конечном итоге омежка сел, обняв острые коленки и что есть силы закусил губу. Он сегодня кое-что узнал из его прошлого и еще больше запутался. Так папа в Логово из самой Столицы приехал? Ого! Интересно, как там? В Южной Столице Юнги нравилось, там красиво, а в главном городе Империи, наверное, еще лучше. И там есть дворец и папа… жил там? Сын этого не понял, совсем не уверен, как расценивать слова дяди Нама. А еще… почему папе нельзя было гулять, где захочется? Он был пленником? Если да, то явно не во дворце, деда не позволил бы папе сидеть в заточении, но Королева могла спрятать его где-то, посадить под замок и пытать. Это объясняет многочисленные шрамы. А потом отец спас его, они влюбились и… появился Юнги? А потом папу скорее спрятали в Логове. Да, подобная история многое объяснила бы, например, как так случилось, что деда и ба потеряли своего ребенка (об этом Юнги узнал случайно, из разговоров варваров, только никто не уточнил, сколько папе было часов отроду, когда его «потеряли») – его просто выкрали, искали все это время, а потом нашли, наконец. В мыслях омеги это все занимает от силы пару лет, но никак не длиною в столько, сколько ему сейчас. Тогда папе было тяжело, одиноко и страшно. Возможно, с ним делали ужасные вещи, поэтому Юнги никто ничего не рассказывает, а папе о таком вспоминать неприятно и больно. Но, если выдуманная история любви родителей правдива – она очень красивая. Омежка утыкается носом в коленки, чувствуя, как краснеют щеки и тут же вздрагивает, слыша тихую возню снаружи. Шарит рукой по тканям, в поиске ножен с мечом, но расслабляется, стоит макушке Джунки показаться в небольшой палатке. Он наигранно удивляется, мимикой интересуется, почему это Юнги не спит, а затем приставляет палец к губам и качает головой, прося выйти. Омега тихо вздыхает, косится на обеспокоенное во сне лицо папы, и тихонько выбирается наружу. Однако и обуться толком не успевает, как Джунки хватает его за запястье и быстро заводит за палатку, нажимая на голову и вынуждая присесть, спрятавшись за ней. – Ну чего? – раздраженно шипит Юнги и получает шиканье в ответ с приставленным к губам пальцем. Юноша выглядывает из-за палатки, внимательно наблюдает за парой варваров, старше их на несколько лет, которые не глядят в оба, как приказывал Джебид, а беспечно переговариваются о чем-то около тлеющего костра, а затем тихонько крадется подальше от лагеря, волоча омегу за собой, надежно вцепившись в тонкое запястье. Юнги делает это неохоче, тормозит ногами, сопротивляется. – Ты что творишь? – негодуя пищит он. – Нашел кое-что, – совсем тихо поясняет друг, чтобы их не рассекретили. – Пошли покажу. Юнги шикает, протестует, говорит весомые аргументы в пользу своего негодования, но в конечном итоге сдается, просто потому что это Джунки и, если они отлучаться на несколько минут, ничего страшного не случится. Их отсутствия даже никто не заметит. Дядя Тэ спит, потом пропажа сына пройдет мимо него, как и Джафар, с которым разместился Джунки. Юный защитник уже отдежурил своё и, якобы, пошел спать, так что у него все схвачено. Омега так и плетется на буксире, нехотя перебирая ногами. Лавирует между деревьями, переступает через поваленные и удивляется, когда это Джунки успел найти что-то так далеко. Пока собирал дрова для костра. Увлекся, зашел дальше положенного и нашел это: Хаотичные ряды палок-деревьев расступились, а земля резко ушла вниз не меньше чем на метр, образуя широкое углубление, в котором искрилась темно-голубая вода с призрачной, туманной дымкой на поверхности, отражающее в себе мириады звезд, на которые Юнги взглянул следом, чтобы убедиться, действительно ли кусочек неба отражается в том месте, где он не видит тумана, или же это что-то мигает на дне. И пока омега изумленно хлопал ресницами, Джунки спрыгнул к воде на тонкую полоску каменистого пляжа, выбирая место, где кустовая растительность, настойчиво лезшая из расщелин, не такая плотная и призывно выставил руки, слабо покачивая пальцами, намекая на то, чтобы и Юнги спускался. Но омега вскинул бровь и взглянул на него с возмущенным недоумением. Следом присел, аккуратно спрыгнул и выпятил грудь, словно хвастался тем, что смог слезть без посторонней помощи. – Ладно, самостоятельный, – усмехается Джунки, проводя по густым темно-каштановым прядям собственных волос, – разденешься тоже сам? Помогать не нужно? И лыбится широко, когда омега становится серьезным. Стреляет глазами, игриво вскидывает брови и вновь усмехнувшись отходит ближе к воде, останавливаясь на широком, слабовыпуклом валуне, плавно врезающимся в гладь. Юнги собирает руки на груди и оттопыривает ногу, хмурится сильнее обычного и наблюдает за другом ровно до тех пор, пока Джунки не стягивает рубахи, сверкая оголенной спиной, пока еще не награжденной шрамами-трофеями. Омега откашливается, привлекая к себе внимание. – Ты правда полоумный, или притворяешься? Спутник взглянул через плечо, удивленно вытягивая лицо, но Юнги этого не видел – повернул голову и почесал щеку, а затем впился зубами в кожу большого пальца. – Прежде, чем обзываться, – важно вещает юноша, – ткни ручкой в водичку – она теплая. Юнги цыкает, подкатывая глаза. Ага, конечно, так он и поверил. – От осени всего ничего осталось, а водичка теплая? – со сквозящим скептицизмом в голосе, возмущаясь обросшему мхом валуну, внушительно возвышающимся над головой. – Да ты попробуй, – настаивает друг, повернувшись полубоком, – думаешь, у меня настолько все плохо с головой? Омега усмехается, но это действительно разумно. Даже Ярин утверждает, что у безумства юноши есть некая грань, которую он пересекает осознанно и когда-нибудь они начнут понимать, как держать его от этой грани на рациональной стороне как можно дольше, а пока… Юнги безысходно вздыхает и делает несколько неуверенных шагов вперед, мысленно клянясь, что, если Джунки его обманул – он утопит его рядом с тем же валуном, плавно уходящим под воду, на который ступил омега, чувствуя себя настоящим дураком. Но интересно же. А вдруг окажется правдой? А это есть ничто иное, как она. Погрузив в воду кончик пальца, Юнги ожидает одернуть его от леденящего холода, но удивленно распахивает глаза, одним движением подтягивает рукав повыше и погружает уже всю кисть. Вода действительно теплая! Теплый даже камень, на котором он стоит! И это так удивительно! Недалеко от Таарна есть маленькое озерцо, на которое троица случайно набрела, направляясь в город. Это было впервые, когда Юнги увидел что-то меньше моря, когда достал взглядом до противоположного берега. Они провели там пару часов, но вода оказалась неимоверно холодной, от нее моментально синели губы и стучали зубы. Не то, чтобы Юнги мечтал поплавать – этого он делать не умеет. Да что говорить, он даже в море не купался ни разу, хотя видел его каждый день! – но отдохнуть непременно хотелось. А тут вновь озерцо, противоположного берега которого не разглядеть из-за тумана, но замечательно видно с боков и вода такая теплая-теплая, приятная, мягкая... И это настолько нравится, что Юнги даже и не замечает, как опускает вторую кисть и с детским, искренним восторгом, водит руками туда-сюда, наблюдая как они, словно рыбки, перемещаются под прозрачной стеной другого мира. Джунки не может не восхититься собой и своей гениальной идеей, потому беспрерывно поглядывает на спину, кажется, забывшего о его существовании омеги, пока избавляется от оставшихся элементов одежды, небрежно бросив их на бережно уложенные ножны с мечом и скорее лезет в воду, плавно и аккуратно спускаясь по неровности камней. Все же теплая водичка, а не воздух, и Джунки уже успел подмерзнуть, и это хорошо, что тяжелые дождевые тучи забрали с собой прерывистый ветер. Юнги вспоминает о своем спутнике, только когда округу разрывает лязг воды и его достигают неприятные брызги. Он вскидывает голову в первые секунды выглядя обеспокоенно, а потом усмехается, слыша чертыханья юноши и видя смешное искривление лица в болезненной гримасе. – Аккуратней здесь, – советует он, и шипит, потирая то ли задницу, то ли бедро. – Боги, как же больно, – и трет активнее, погруженный в воду по плечи, а когда возвращает взор на Юнги, удивленно вскидывает брови. – И почему ты все еще сидишь? Омега выглядит совсем крошечным, когда сидя на корточках умудряется уместить на колени локти, ухватиться одной рукой за шею сзади, а второй ткнуть пальцем на воду. – Я туда не полезу, – заявляет на полном серьезе, а Джунки сейчас больше интересует, как это он так сидит. Это же невозможно! Чем то, что спутник вновь делает то, что делает – пытается быть разумным. – Плескайся и пойдем – у нас будут проблемы. Большие проблемы, если быть точным. Дядя Нам ведь явно дал понять сыну отставить глупости, и Юнги по взгляду понял, что он осознал серьезность ситуации, а что сейчас? Увел наследного принца из лагеря, подвергая того опасности. На них ведь могут напасть бандиты, или же Юнги банально утонет по неосторожности, или папа проснется раньше положенного и не обнаружит сына рядом. Да он обоим головы поотрывает! В гневе он страшнее Юнги, уж сыну ли не знать. Отец только так отхватывал, когда они ссорились. – Да ну? – вызывающе и в неверии вскидывает брови юноша. – То есть, когда мы с тобой уговаривали Ярин пойти на Восток в песчаную бурю проблем совсем никаких не было, да? – упрек так и сквозит в совсем недавно огрубевшем голосе. – И мне твой дед в кошмарах со своими нотациями и не снился вовсе, так получается? Юнги втянул щеки, тогда как Джунки передернул плечами. Вот кого-кого, а Джебида злить он точно больше не хочет, поэтому обязательно вернет этого принца обратно в палатку до его возвращения! – Ну-у, – неуверенно тянет омега, а после весело кивает. – Получается, что так! – и улыбается так, как это делает нечасто, сверкая деснами. Спутник звучно цыкает языком, бормочет что-то несвязное под нос и закатывает глаза настолько сильно, что они сверкают белизной, силясь перевернуться и взглянуть на то, что творится в его голове. – Хватит выделываться, – заявляет юноша крайне недовольно, на что Юнги удивленно вскидывает брови. – Если боишься, то просто скажи. А вот это подло. Нельзя говорить омеге, что он чего-то боится, потому что это всегда неправда, о чем довольно эмоционально напоминает, вскакивая на ноги и завязывая банальный донельзя спор: – Боишься. – спокойно и отстраненно. – Нет! – громко и эмоционально. – Скажи, в этом нет ничего такого. – даже с толикой напора. – Не боюсь! – уверенно и совсем немного раздраженно. – Просто скажи. – настойчиво. – Не боюсь я! – и топает ногой в конце концов, злясь на друга из-за неверия, а тот больше не говорит ничего, отворачивается, начиная неторопливо рассекать по воде, то отплывая подальше, то по кругу возвращаясь обратно, упорно делая вид, что совсем не замечает боковым зрением, как Юнги, в попытке доказать обратное, раздевается резкими движениями, скидывая одежду куда-то туда же, куда и друг и не медлит ни секунды, когда заходит в воду, чтобы поскорее скрыться в ней по шею, однако оказываясь по колена поскальзывается кажется на том же скользком пологом камне, что и Джунки, а тот только и успевает, что окликнуть его, когда омега валится, пытается за что-то схватиться руками, но скользит по камню и комично погружается под воду. И юноша с удовольствием рассмеялся бы, но ему совершенно не смешно, когда в этот же момент в несколько движений он подплывает обратно к тому месту, где стоял не так давно и подставляет колено, чтобы остановить красивое скольжение Юнги, а после хватает его за плечи и вытягивает на поверхность. – Я же говорил быть аккуратнее, – обеспокоенно и повышенным голосом, потому что действительно испугался. Юнги ведь плавать не умеет, да и к подобным плесканиям у него резко негативное отношение, потому что когда-то давно ребята из Логова старше их на несколько лет сбежали, чтобы поплавать в море, но по всем канонам один из них не вернулся, оставшись на дне с рыбами. Гук тогда собрал все подрастающее поколение и чихвостил по первое число, утверждая, что заперты они в Логове не от скуки ради и не стоит нарушать простые правила, которые не просто так были написаны, а потом вздохнул тяжело, потирая лоб, и заявил, что тоже был юн и совершал глупости, но всегда думал головой. Юнги тогда испугался не наставлений, он даже не слушал Гука. Сжался в маленький комок и расстроенно смотрел на родителей покойного, с которыми разговаривали Чимин и Тиль, а когда к ним подключился и папа, мягко проведя по спине плачущей женщины рукой, и вовсе сник едва ли не расплакавшись, представив, что это несчастье могло случиться с ним. Джунки об этом знал, но забыл, и вот сейчас резко вспомнил. Вспомнил, что омега не ходил с ними к морю для того, чтобы научиться плавать под чутким присмотром Намджуна, ведь этот навык мог спасти ему жизнь когда-то. Юнги сослался на то, что обещал помочь папе и не хочет его подвести. Боги, Джунки действительно идиот! И омега с ним полностью согласен в эту секунду, а еще и с тем, что он сам – дурак. Ну, подумаешь, признался бы, что действительно боится и не полез бы никуда, так нет, зачем-то захотел показать обратное и, главное, кому! Джунки! Да последнее дело доказывать что-то именно ему. Он же балбес несусветный! Юнги напуган до невозможного. Хлопает покрасневшими глазами часто, кашляет, выплевывая заглотнувшую воду, тут же жадно хватает воздух ртом и давится, кашляя еще сильнее; цепляется за руки Джунки, потому что не может встать устойчиво на трясущиеся ноги, которые все время скользят по дурацким камням, а те словно специально делают это для того, чтобы омега таким же камнем ушел на самое дно, пока юноша не оттягивает его немного на себя, чтобы встал на довольно большой и плоский, почувствовал устойчивую твердь. – Идиот! – наконец вскрикивает он и лупит ладошкой по плечу. – Это все из-за тебя! – и снова, вкладывая в это столько сил, сколько страха сейчас в его худеньком тельце. Джунки безапелляционно соглашается. Уже и сам понял это, не стоило повторять. Но определенно хорошо, что каменистое дно обточено явно не за один год спокойными водами и нет ни одного острого камня, который мог нанести существенные повреждения. Оно плавно и неторопливо углубляется все ниже и ниже, но там, где находятся эти двое достаточно мелко: Джунки вон стоит на коленях, и вода омывает его ключицы, а вот Юнги так не может, потому что встань он на колени – голова уйдет под воду по самый лоб! И это уже не страшит, а злит также сильно, как и сию секундное озарение: Джунки ведь его специально вынудил! Для чего вот только? Убить его захотел, или действительно с головой не дружит? Омега возмущенно пучит глаза, собирается высказать пару ласковых, но так и застывает, немо открывая и закрывая рот, хватая воздух словно выброшенная на берег рыба, потому что Джунки аккуратно берет его за лицо своими большими ладонями и целует в приоткрывшиеся губы, а потом улыбается так широко, что на щеках вновь блистают отцовские ямочки. Уж лучше бы мозгами наградил, честное слово. – Что? – сквозь улыбку тянет он, не отпуская чужого лица. – Что-то хочешь сказать? – и снова целомудренно целует, откровенно пользуясь недолгим оцепенением. Юнги вновь лупит его по плечу, и смотрит испуганно с поалевшими щеками и прежде, чем вымолвить что-то существенное, запускает дробь из нервного «Ты… ты… ты…». – Ты что творишь? – наконец восклицает он, а после сникает, воровато оглядываясь одними глазами, не в силах повернуть голову куда-либо. – А если кто увидит? – практически шепотом. Джунки приближает лицо настолько близко, что их носы практически соприкасаются. Смотрит в глаза, которые Юнги опускает, избегая зрительного контакта и нетерпеливо облизывает губы, аккуратно цепляясь за чужие плечи, и шепчет в призывно приоткрытые губы. – Только, если боги и лесные духи. И медлит несколько секунд, ловит тяжелое, сбившееся с привычного ритма дыхание, ждет, когда Юнги первый его поцелует, но он, как обычно, этого не делает, и Джунки с досадой привычно отмечает, что, возможно, в следующий раз, припадая к покусанным губам. Сразу же проникает в рот языком, старается словить чужой такой же, но Юнги уводит его, увиливает и неуклюже шевелит губами, сопровождая каждое действие робостью. Даже не обнимает первым, лишь когда Джунки впутывает пальцы во влажный волос на загривке, а вторую руку опускает под воду, кладя ее на поясницу, он обнимает за шею, жмется, и действует чуточку смелеет, самую малость, даже мажет языком по чужому, неуверенно проникает не в свой рот, и тут же убегает, словно случайно заскочил. И дрожит мелко. Однако тут же отстраняется, упираясь руками в плечи, стоит руке опустится с поясницы на ягодицу. Смотрит словно ягненок на волка и дышит тяжело и загнано. Не говорит, но просит и Джунки, вздыхая, вновь поднимает руку выше, накрывая горящее под водой причудливое родимое пятно. – Давай уже расскажем, а? – мягко, смещая руку с затылка, чтобы провести костяшками пальцев по пылающей щеке, и смотрит в глаза преданно, с восхищением и обожанием, а Юнги в немой мольбе надламывает брови, вызывая тяжелый вздох. – А когда? – не унимается юноша. – Ты же знаешь, – виновато тянет Юнги в ответ, переходя на шепот. – Ярин, – а Джунки недовольно супит брови и даже выдыхает с тихим рыком. Ярин. Снова она. – Она любит тебя. – робко в который раз напоминает омега. – По-настоящему. – и отводит взгляд, чтобы Джунки вновь мягко обхватил его лицо и вынудил смотреть в глаза. – А я люблю тебя, – настойчиво, уже не впервые повторяет он и злится, потому что устал доказывать простые истины. – По-настоящему. – и напирает, давит голосом и интонацией, но тут же сдается, видя нескончаемую вину и извинения в глазах напротив. И что здесь можно еще сказать? Юноша подаётся вперед, мягко обнимает, прижимая омегу к себе и тяжело вздыхает. – Юнги-я, она ведь и моя подруга тоже, – мягко напоминает Джунки, невесомо оглаживая мокрые волосы, – она поймет. Это же Ярин. Но Юнги качает головой, потому что уверен, не поймет. Потому что оборвет с ним все связи. Потому что он поступает подло. Она была раньше, раньше влюбилась в Джунки и знала об этом едва ли не с детства. Рассказала об этом по секрету Юнги, но несколько лет спустя он оказался там же, где и она – в одной лодке посреди бескрайнего моря. Потому что это Джунки – глупый болван со своими дурацкими шуточками, поступками и длинным языком, который говорит не думая, который всегда оставался верен своим желаниям, который с детств говорил, что Юнги будет его. И целей он добиваться, бесспорно, умеет. – Джун-и, пожалуйста, – шепчет Юнги и дрожит от контраста холода и тепла, эмоций и ощущений, но прикрывает глаза, запрокидывая голову, упираясь в теплый камень затылком и наслаждаясь медленными, тягучими поцелуями на белоснежной шее. – Мы не должны. – и это так привычно, что Джунки улыбается сквозь поцелуи. – А если нас увидят? Вечно этот вопрос с неизменно покрасневшими щеками, вечное смущение и ощущение того, что это все у них впервые и продолжается всего ничего. И Юнги вроде не стесняется его, но в тоже время стыдливо сводит коленки, отводит взгляд в сторону и цепляется за шею, стараясь сделать так, чтобы на него не смотрели. Но Джунки не может не смотреть. Такой маленький, нежный, хрупкий, ранимый… Его хочется прихватить, сжать что есть силы в пальцах, но он контролирует себя, чтобы не оставлять отметин, чтобы не причинить боль, чтобы не сломать и не покалечить. С ним хочется быть ласковым и нежным, ластиться, гладить, целовать. Просто хочется. Но случается так, что эмоции затмевают рассудок, что появляется синяки-пальцы на бедрах или запястьях и Юнги в ужасе ищет оправдания, лупит его, но быстро остывает, придумывая правдоподобные истории. – Так же, как и в смотровой? – хмыкает юноша и смеется тихо и хрипло, когда щеки пылают ярче и в плечо сразу же прилетает болезненный лязг. Ох, смотровая… Это было только вчера, когда он жадно целовал и брал его на том столе, распаляемый накалом, что кто-то может их застукать, как Юнги жмурился, кусая губы, цепляясь за плечи и утыкаясь в шею, как обвивал ногами и прогибался, больше раскрываясь и подставляясь под несдержанные толчки. Его почему-то всегда мало, даже сейчас тело сводит от желания вновь слиться воедино, потому Джунки мягко расставляет острые коленки в сторону и укладывается между, плавно проведя бедрами и погладив своим членом призывно вставший омежий. – Но там кто-то был, – рвано выдыхает Юнги, стараясь не выдавать того, как сильно взволнован и как снова смущается, а еще скрыть то, что и самому хочется сильно. Тело изнывает от желания, хочется самому уже скорее насадиться, но стыд пока еще надежно вцепил острые когти и крепко держит рассудок в своих оковах. – Я уверен. Джунки не думает, что это так. Часовой отмечается в журнале каждые пять часов и никак не мог заглянуть к ним на огонек. Это всего лишь паника и извечный страх Юнги, что кто-то их заметит, узнает о них, расскажет родителям, а, главное, Ярин. И это в каком-то смысле даже удивительно: омеге наплевать на взрослых, он абсолютно уверен в том, что папа одобрит такой его выбор, но Ярин… У Юнги всего два друга, один из которых переступил эту черту и наглым образом потянул за собой и омегу, потому, логичнее сказать, что у Юнги осталась лишь одна подруга, которую нельзя потерять. Он не сможет без нее, даже если Джунки бросит все силы на то, чтобы заменить девушку – у него не выйдет, ведь Ярин – не Джунки, как и он – не она. И да, без него Юнги тоже уже не сможет, не теперь, не после того, что испытал вместе с ним. Ведь и он тоже любит, по-настоящему, даже если не говорит, и Джунки об этом прекрасно знает. Юноша плавно двигает бедрами, то упираясь головкой во влажный проход, то скользит им, размазывая смазку и целует жадно, несдержанно – омега с трудом поспевает, но прижимается теснее и двигает бедрами, чтобы Джунки наконец перестал дразнить и ухмыляться в поцелуе (и это еще хорошо, что гадостей не говорит, Юнги не может выносить этих смущающих речей глаза в глаза, когда они раздеты и так близко). Наверное, они слишком часто занимаются этим, потому что омега готов принять возлюбленного в любое время и не следует тратить время на до одурения постыдные вещи. Юнги помнит, как обоим было неловко в первый раз, как было неприятно и больно только потому, что он напрягался и все норовил отказаться от затеи, но Джунки оказался выходцем из семейки… Чимин и Линь любезно трепались о сексе и его тонкостям, даже когда брат не спрашивал и распылялись на подробности, когда делал вид, что не желает слушать, закрывал уши, но послушно наматывал на ус. Так что, если бы Юнги смог увидеть картотеку в разуме юноши, он бы ужаснулся и называл бы его извращенцем небезосновательно. Омежка скулит тихо, жмется плотнее, когда в него проникают, цепляется так, словно не лежит на теплом камушке, а на водной глади и боится утонуть. Тонет, собственно, но не в озере. Плотнее смыкает губы, чтобы не стонать громко, потому что все еще стесняется этого, стесняется показывать насколько ему хорошо, боится притронуться к себе, когда этого действительно хочется, но откровенно наслаждается, когда его маленький член оказывается зажат между их животами и даже выгибается соблазнительно, чтобы не осталось места для воздуха. А когда стон все же пробивается, он полностью оправдывает папино прозвище – Юнги мяукает как маленький котенок, жмурится, слабо морщит нос и раскрывает рот, выдыхая шумно и горячо, а затем пугается и неизменно кусает себя за губу. Джунки жалко их, именно поэтому он освобождает искусанную плоть из плена, целует, зализывает, подставляет под укусы свои губы и шипит с тихим рыком пугая Юнги всякий раз, когда он забывается в ощущениях, извиняется поспешно, но Джунки от этого только кроет. Юноша упирается одной рукой в теплый камень, второй же хватается за ледяное бедро огненной рукой, и Юнги судорожно выдыхает с несдержанным стоном, покрываясь мурашками. Как он там говорил? Поздняя осень и купаться немного холодно, а вытворять вот эти вещи на открытом воздухе значит в самый раз? И пусть кожа ледяная и он дрожит, но ему ни капельки не холодно. Жарко настолько, что кажется, будто он сейчас сгорит. – Может, сядешь? – шепчет юноша, опаляя дыханием мочку уха и проникает рукой между их телами, обхватывая чувствительный член, немного сбавляя движения бедрами. Юнги вновь забывается, впивается в смуглые плечи пальцами, снова не сдержав весьма громкого стона, подмахивает бедрами, скользя в руке, но, когда опускает их, тут же напарывается на глубокий толчок и вздрагивает куда более сильнее, выдыхает со сходящим с ума писком, подается вперед, утыкаясь в основание шеи лицом и, не открывая глаз, трясет головой, кажется, задыхаясь от накаляющихся эмоций. – Не хочу, – ложь. Хочет, еще как хочет. Хочет оседлать его, смотреть в глаза, манипулировать и контролировать весь процесс. Хочет смотреть, как действительно большой член входит в него, хочет посмотреть со стороны как выглядит, но все еще стыдится даже мыслей, потому краска захватывает уши и кончики темных волос и ему дурно от всего, что происходит. Ему снова бесконечно хорошо и не думается ни о чем, кроме как о том, что хочет вот так на всю ночь и день и не бояться, что их кто-то увидит, услышит. Джунки не напирает, понимает, что не все и сразу, что Юнги вот так не может, что ему нужно время, чтобы свыкнуться, побороть мысли и смущение, и что он три дня подряд новые позы опробовать не в силах (хватит двух). Юноша хватает омегу за волос на затылке, отстраняет, толкается, Юнги двигается в руку, и припадает губами к шее, на которой хочется оставить отметины, чтобы все видели, что этот омега занять, чтобы не смотрели, не говорили, даже не приближались. Потому что это его, и нечего каким-то там варварским воинам восхвалять его Юнги, пытаться добиться внимания, смотреть плотоядно и пожирать глазами. Одни только Боги знают, как еще Джунки выдерживает все это, как еще не сорвался и не уничтожил всякого, кто захотел позариться на его омегу. Но отметин оставлять нельзя. Они вызовут слишком много вопросов, выдадут их тайну, которую возлюбленный так старательно желает сохранить, потому Джунки лишь мягко целует, обжигает горячим дыханием и Юнги вновь характерно стонет и сжимается настолько сильно, что по-хорошему не хорошо, мгновенно подведя его к грани, потому, со всего размаху он вколачивается так глубоко, как только может и останавливается, чтобы вновь вернуть самообладание и снизить резко подскочившую планку. Омега вздрагивает, выгибается настолько сильно, насколько позволяет придавившее его тело, роняет стон-скулеж долгий и протяжный, от которого становится еще хуже, и цепляется за спину, жмется крепче и дрожит, дрожит не переставая, ощущая, как липко между их телами не только от пота. Джунки вновь целует в шею, поднимается поцелуями к уху, ведет по нему носом и искушённо шепчет: – А как ты хочешь? – и то ли подкравшийся оргазм подкидывает недавние воспоминания, то ли его воспаленное сознание, то ли еще что-то такое, что Юнги неведомо, но он распахивает губы, хочет ответить, но вовремя вспоминает, что стыдится собственной реакции на чужие действия и белесой жидкости, которую Джунки словно специально сейчас размазывает по чувствительной головке обмякшего члена, и неровно выдыхает. И, к сожалению, юноша тупой, но не глупый, видит и понимает, старается сдержать пошлую улыбку и мягко оглаживает пылающую щеку, заглядывая в задурманенные глаза. – Скажи мне, – шепчет он, убирая с лица влажные пряди. Юнги молчит, закусывает губы и, если бы мог, покраснел бы сильнее, но краснеть уже нечему. Сердце долбит в ушах, в грудной клетке, в висках и даже в поджавшихся пальчиках на ногах, которые немеют, как и все тело, обмякает, и тут же вздрагивает, ведь Джунки мягко мнет его головку, слабо покачивается, вновь вгоняя так же глубоко своих огромных размеров член, как для маленького Юнги, и кровь вновь устремляется вниз, пробуждая то, что всего на секундочку решило прикорнуть. Обычно он это чувствует – приближение оргазменной неги, но иногда случается и так, что это происходит неожиданно, ярко, от любого неосторожного движения, как и сейчас, например. – Тебе что-то понравилось? – допытывается Джунки. – Как-то? – намекает. И смотрит глаза в глаза. И Юнги стыдно за свои слова, но по-другому он не перестанет с ним разговаривать о столь смущающих вещах, не перестанет так смотреть и выбивать и без того шаткие эмоции. Омега кивает робко и неуверенно и опускает взгляд, цепляясь за ямку меж ключиц. – Когда мы делали это, – шепчет, практически бубнит, смущенно и дрожит не только телом, но и голосом, запинается, слабо напрягая пальцы на крепких плечах, – ну, помнишь, после празднества? Когда папа нас почти… – и закусывает губы, нервно выдохнув через нос. Джунки усмехается, и опускается вниз, чтобы поцеловать в припухшие губы. Еще бы он не помнил! Это было дико и как-то необычно, потому что Юнги был не на шутку зол, потому что было слишком опасно заниматься этим, ведь действительно мог кто-то зайти, потому что было даже грубо. И это хорошо, что Юнги настоял шалить под одеялом, ведь оба замерли в ужасе, когда дядя Тэ приоткрыл дверь, заглянув внутрь. И хвала Богам, что не подошел поближе, потому что Юнги был безжалостно вдавлен лицом в кровать и не дышал даже, а Джунки, нависал сверху, упав на него и войдя до упора, стоило только двери приоткрыться. Дядя Тэ такому бы точно не обрадовался. – И что именно тебе понравилось? – змеей шепчет Джунки, уже нависая сверху и водя возбуждением меж ягодиц, скользя на поясницу, где опасно ярко-алым горит «подарок» от отца. – Все, – тяжело сглатывает Юнги и стонет достаточно громко, не сумев сдержать себя, когда Джунки входит резко и грубо с пошлым шлепком о манящие ягодицы и хватает за горло, мягко сдавливая. Рычит на ухо, словно одичалый, а омежке так хорошо, что жадно хочется большего. Нежность нежностью, смущение смущением, но кое-кому понравилось, когда его берут с толикой грубости и это уже совсем другое. Ощущения острее, движение жестче, а стоны не сдержаннее и громче. Да в этом худеньком тельце черти беснуются! И Джунки всем своим существом желает подружиться с ними.

***

Ладно, купаться поздней осенью было глупо и опрометчиво, потому что после того как жар страсти отступил, тело окутал неимоверный холод, а мокрая голова Юнги может оказаться завтра кашлем и соплями и по-хорошему им бы посидеть около костра, погреться, посушиться, но тьма с одной стороны начинает разбавляться серостью и нужно не то, что срочно, молниеносно возвращаться. Юнги пищит, противится, смеется, когда Джунки мотает на его голове одну из своих рубах, грозясь рассказать дяде Тэ, что его сын сбежал в поисках приключений, а Джунки никак не мог его вернуть, и оба хохочут, потому что звучит абсурдно. Абсурдно и то, что пока они возвращаются обратно, держась за руки, омега устает подкатывать глаза и возмущаться, когда Джунки шутит, что рубашка на его голове – это корона, мол, чтобы Юнги привыкал к своей ноше. Но все веселье резко обрывается, когда возлюбленный тормозит, а после и вовсе дергает его на землю, приказывая лечь и не двигаться. И Юнги слушается в первые несколько секунд, потому что не понимает в чем дело. До лагеря рукой подать, он даже видит его, слышит говор… чужих голосов! И вскидывает голову, бегает обеспокоенным взглядом, щурится, пытается высмотреть хоть что-то, но видит лишь мельтешащие силуэты и слышит обеспокоенное ржание лошадей. Страх бежит впереди разума, но не подальше от лагеря, а в него. Потому что там папа! Юнги ведь обещал в первую очередь себе, что всегда-всегда будет его защищать, но как же сын это сделает, когда он здесь, так далеко и в то же время так близко от родителя? Сердце вновь стучит словно сумасшедшее, но на этот раз отдаваясь болью и страхом при каждом ударе. Папа ведь еще и настойку выпил и вряд ли сможет хоть что-то сделать, пока ее действие не прекратится. Он не сможет защитить себя, а в остальных омега и вовсе не уверен. Был бы дядя Нам, или деда… Но их нет! Зато есть Юнги и он обязательно спасет папу! Именно поэтому омежка решительно упирается руками в землю, намереваясь встать, но Джунки тут же вновь прижимает его обратно. – Пусти! – брыкается он и возможно шипит опасно громко, но юноша быстро переворачивает его на спину и накрывает рот огромной ладонь. Юнги брыкается, дерется, вертит головой и кажется совсем не слышит, пока Джунки умоляет его успокоиться, вести себя тихо, но как он может? Там ведь папа! Его папа! Совсем один! В опасности! А если его?.. Глаза начинают слезиться против воли, а силы приумножаются, да только без толку. – Юнги-я, прошу, – шипит Джунки, укладываясь сверху на омегу и придавливая его всем своим весом к земле. Ловит тонкие запястья, сгребая их в одну ладонь и крепко прижимает другую ко рту. Смотрит серьезно, без тени веселья на лагерь и крепче сжимает зубы, потому что слышит, как кто-то кричит, что должны быть еще люди и велит обыскать округу, а параллельно с этим свист лезвия и хриплые, задушенные вздохи. Последние. Дело – дрянь. И вот теперь шутки и глупости действительно в сторону. Джунки не может допустить того, чтобы Юнги хоть как-то пострадал. Не потому что ему приказано его защищать, а потому что это Юнги. Его Юнги.