Проклятое дитя

Им было по пятнадцать, когда, находясь на общей площадке и прощаясь с другом, Джунки целомудренно поцеловал его в щеку и сказал, что намерен добиваться. Юнги оробел тогда, засмущался, подумав, что шутки юноши просто вышли на другой уровень, обозвал его как-то и скорее убежал домой. Однако шутка смешна, когда ее повторяют один, два, максимум три раза, но, когда она выбивает воздух из легких и заставляет сердце чаще биться без малого месяц – стоит начинать задумываться, шутка ли это на самом деле, какова в ней доля правды, или же она целиком и полностью соткана из таковой. Юнги не хотел, чтобы его целовали, но Джунки всякий раз подбирал момент, когда он того не ожидал, и уже спустя месяц перестал метить в щеки, а целился целенаправленно в губы. Просто прикладывался быстро, получал болезненный тычок в грудь, возможно даже существенный лязг по плечу, и серьезно заявлял о своих намерениях. А Юнги приходил домой и хотел поговорить хоть с кем-то, высказать переживания и мысли, которые начали наводнять голову, но папа хмурой тенью перемещался из комнаты в комнату, скучая по отцу (да и стыдно с ним немного о таком разговаривать), варился в котле своих темных мыслей, а Мими пусть и умна не по годам, но вряд ли смогла бы посоветовать что-то дельное (Глупо конечно. Сестра знала обо всем задолго до него), потому омега приходил в свою комнату и подолгу сидел в темноте, выгрызая ногти под корень, затем переключался на пальцы, а после и на губы. Он этого не хотел. Не хотел быть парой с Джунки, не рассматривал его как потенциального партнера. Он был занят, и Ярин серьезно об этом заявила пару лет назад, попросив помощи. Юнги тогда совсем не удивился. Он знал, что рано или поздно это произойдет, ведь подруга действительно любит, они достаточно много времени проводят вместе, чему способствует сам омега, и общаются, но никак не могут переступить дружескую черту. Да все Логово затаилось в ожидании этого момента, а Джунки вот так неожиданно поворачивается совсем в другую сторону! Неожиданно ли? На самом деле он всегда смотрел только на Юнги. С детства еще решил, что он будет его, а когда они стали подрастать детская влюбленность только сильнее вспыхнула за крепнущей грудью. Они взрослели, и с каждым годом Джунки замечал в друге то, что несомненно заинтересовывало и влекло. Только вот Юнги совсем не видел этого, принципиально не хотел замечать, все по той же причине – Ярин. И он говорил об этом другу, неустанно просил прекратить это все, перенаправить свое рвение на подругу, от которой сразу же увидит отклик, что ему все это не нужно и не интересно. Он ему не интересен. Но друг не отступал, продолжая делать то, что делал. Юнги хотел видеть друзей рядом с собой через много-много лет, Джунки хотел видеть его своей парой в это же время, а Ярин хотела видеть своим супругом юношу тогда же. Треугольник намертво замкнулся, помещая омегу в клетку и как из нее выбраться он не знал, не знал у кого попросить помощи: он боялся оттолкнуть друга слишком грубо, боялся, что он обидится и перестанет с ним дружить; боялся рассказать все Ярин, с которой они вместе придумали бы, как справиться с этой проблемой, потому что знал, что ей будет больно, неприятно и знал ее характер: она просто отступит, начнет избегать, а после и вовсе однажды также просто исчезнет из их жизней, пожелав счастья. Юнги не мог допустить даже мысль о том, что дружбе с кем-то из этих двоих может прийти конец. Это страшило также сильно, как и мифическая смерть папы. За месяцем пролетел второй, а там – третий и на горизонте маячил четвертый, когда уже ставшие привычными поцелуи, которые Юнги принимал с безысходным вздохом и отведенными в сторону глазами, исчезли, как и сам Джунки. Он подхватил какую-то заразу, когда выбирался с дядей Намом из Логова и слег с лихорадкой на долгие три недели. Тиль к нему не пускала, боясь, что хворь одолеет других жителей, и Юнги заскучал. Грустил, переживал, неосознанно касался губ пальцами, когда вспоминал эти дурацкие чмоки, краснел. Джунки не хватало, не хватало его самоуверенности и поцелуев, не хватало глупых шуток и двузначных взглядов и это пугало, потому что Юнги, кажется, начал влюбляться. Ярин была счастлива, увидев юношу. Шутила больше обычного, обнимала, крепко зажимая чужую шею в изгибе локтя, запрыгивала на спину – вела себя как обычно, когда у нее действительно хорошее настроение. А Юнги скромно улыбнулся и опустил взгляд, после того, как робко обнял его, и негромко, но искренне посмеивался, наблюдая за такими привычными взаимодействиями друзей. Только вот… Джунки изменился. Гладкие каштановые волосы стали гуще, непослушнее, с еще большим озорством торчат по сторонам и не желают ложиться в послушную прическу. Юнги даже немного интересно, почему он не отпускает их также, как и отец, чтобы собирать в высокий пучок, как этого требует воинский устав императорских войск. Друг ведь так хочет быть похожим на дядю Нама: копирует его жесты, действия, фразы, слова… А здесь – неустанно просит Чимина стричь его не коротко, но и не длинно, чтобы волосы лежали на голове мохнатой, непослушной шапкой. Возможно, он не хочет быть имперцем, ведь не один раз говорил, что варвары ему симпатичнее, потому и старается в этом плане подражать Гуку и тому же Чимину. Еще он стал выше, шире в плечах, массивнее в мышцах. Глаза тоже поменялись: из отцовского разреза смотрят все те же темно-карие, глубокие, но в них что-то есть, что-то, что замечает лишь Юнги, когда Джунки на него смотрит и улыбается как-то тоже иначе; ямочки на его щеках стали глубже, заметнее, стали привлекать внимание. Нет. Джунки совсем не изменился, он остался таким же, каким и был до болезни, возможно немного похудел, всего-то, просто это Юнги впервые посмотрел на него, впервые увидел, впервые рассмотрел то, что и без того видел каждый день, даже пару незаметных родинок на смуглой скуле около правого глаза. И это просто… вау! Ему нравилось смотреть на юношу, нравилось рассматривать, но понимать то, что он нравится ему не просто как человек и друг, а кто-то существеннее… пугало. Но это был не тот страх, который испытывают при чем-то ужасном. Это был приятный, естественный испуг перед неизвестностью. Юнги со взволнованным нетерпением ждал вечера. В предвкушении попрощался с Ярин и нервно кусал губы, когда они в тишине возвращались домой. Сейчас Джунки обязательно поцелует его и это было впервые, когда и омега хотел этого. – Я рад, что ты поправился, – честно признался Юнги, привычно стоя около ступеней в дом, неловко заломив пальцы и глядя на них же. – Это ты так говоришь, что соскучился? – Джунки сощурился хитро и также хитро улыбнулся. Он не ответил. Усмехнулся смиренно и счастливо, помедлил пару секунд, робко отводя глаза в сторону, давая другу возможность воспользоваться моментом и поцеловать себя, но тот почему-то не торопился, а омежка почувствовал себя до безумия глупо. Сразу же впустил в голову дурные мысли: с чего он вообще взял, что друг этого хотел? Потребность в побеге появилась незамедлительно. Он развернулся, так ничего и не сказав преодолел ступень, но мгновенно обернулся стоило Джунки его окликнуть. – Юнги-я, – голос тихий, осторожный. У Юнги дыхание сбивается и смущение касается щек. Джунки тоже краснеет, но старается виду не подавать. – Можно… – запинается он. – Можно, я поцелую тебя?.. У омеги румянец вспыхнул ярче и становится до одурения неловко. Он опустил взгляд, почесал щеку, а следом нервно сглотнул. – Раньше ты не спрашивал, – неуверенно пробубнил омега и вздрогнул, едва ли не присев на ступени, когда Джунки сделал шаг, встав к нему вплотную. – По-взрослому. – словно заканчивает прошлый вопрос, но шепотом, и Юнги оробел. Замер, не двигается, не дышит. Смотрит в глаза, ищет там намек на очередную шутку, вспоминает зачем-то про Ярин в этот момент и ее чувства, понимает, что это уже совсем иное и решает отказать, но вопреки собственным мыслям положительно кивает и нервозно сглатывает. Тогда их первый поцелуй сложно было назвать взрослым. Джунки робко приложился к губам, смял их несколько раз и тут же отстранился, покраснев также сильно, как и Юнги. В тот вечер омежка долго не мог уснуть, метался по постели, касался губ, думал о всяких глупостях, в которых представлял Джунки своим мужчиной и краснел безбожно. А утром проснулся с мыслью, что он действительно хочет этого. Хочет попробовать стать чьим-то. В последующие вечера и каждую свободную минуту, когда они оставались наедине и никто не мог их подслушать, – разговаривали о насущных проблемах, о чувствах, о Ярин, робко целовались, и неторопливо пришли к обоюдному желанию попробовать на вкус и цвет отношения. Это Юнги настоял держать все в тайне, скрываться, и поначалу было даже весело: ловить омегу в темноте, воровать поцелуи, незаметно касаться, посылать двузначные взгляды и улыбки, делать провокационные вещи на людях, которые все воспринимали как нелепую случайность, но год в таком режиме – слишком долгий срок. Джунки не понимал зачем делать из этого тайну, ведь наглядный пример «ничего хорошего» мило улыбался и поучал его едва ли не каждый день. О том, что делали Чимин и Гук в их годы Джунки знал только по рассказам Линь и ссорами между братом с сестрой. Никто из жителей Логова не говорит ничего, боясь и одновременно уважая Гука, но молодое поколение еще судачит о том, что случайно узнавали от взрослых. Родители тоже об этом не говорят, да и сам юноша понимает, что старший брат знатно опозорил их семью и кто знает, что было бы сейчас, если бы все сложилось не так, как сложилось. В любом случае – он не хотел, чтобы у них было также, но уговорить Юнги не получалось. А потом случилась течка. Джунки и до этого намекал на интимную близость, но куда там, если возлюбленный не так давно начал с языком целоваться! Однако смущенные отказы омеги не означали, что он не хотел этого. Он просто боялся. А первая течка сорвала все запреты и ограничения, и Джунки потерял контроль не потому, что отец не объяснил ничего, за него это давным-давно сделал Чимин и в таких красках, что брат чуть не задохнулся от смущения и стыда, а потому что их обоюдно влекло друг к другу. Сильно влекло. Так что да, Ярин оказалась права, когда предположила, что между ее друзьями «такие» отношения. И юноша действительно испытывал укол совести, потому что не смог устоять, потому что подверг их связь опасности разоблачения, потому что ударил дядю Тэ, потому что опозорил отца, да и Юнги вроде как тоже. А омега испытывал всепоглощающее чувство стыда, больше не позволял себя трогать, убегал и прятал шею, на которой насмешливо медленно сходили огромные засосы. Разговаривать тоже отказывался, как и оставаться наедине, продолжать их «отношения». Что ни говори – Ярин действительно замечательная подруга – собственными руками помирила их, по незнанию вернула то, что было и даже подтолкнула к новому шагу. Возможно глупо и по-детски, но она заперла их в просторном сарае для дров и сказала, что откроет через несколько часов, и действительно ушла. Хочешь-не хочешь, а поговорить все же пришлось, а уже несколько дней спустя после того, как родители уснули, мальчики тайком выбрались из дома, что практиковали и раньше, гуляли по темным уголкам Логова, целовались, обнимались и счастливыми расходились под утро. Юнги не помнит, как согласился. Помнит, что они прятались во мраке под лестницей, целовались, а потом на цыпочках крались в комнату Джунки мимо родительской спальни. Помнит, как смущался страшно, как отводил взгляд и прятал глаза, не в силах смотреть на нагое тело, даже руками боялся трогать. Первый раз оказался болезненным, неприятным, ему не понравилось. А на следующий день так сильно болели ноги и поясница, что даже папа заметил и забеспокоился. Пришлось солгать ему про неудачную тренировку накануне и тайком оттереть кровь, которая несколькими каплями проступила на сорочке для сна. Джунки переживал, искренне просил прощения, думая, что сделал что-то не так, что-то повредил, а через пару дней, одушевленный, слишком легко заявил, что все так и должно было быть, что с Чимином было также. Юнги знать не хотел, как он узнал и уж тем более обсуждать это, а также снова заниматься постыдным делом, но неделю спустя вновь оказался в постели Джунки. Испытать то, что он испытывает сейчас, не испытал, но в сравнении с первым разом было намного лучше. А потом как-то… подсел. Они начали заниматься этим чуть чаще, чем пару раз в неделю, тихонько забавляться, чтобы не разбудить родителей или папу Юнги, когда тот засыпал под действием трав, пробовать взрослую жизнь, входить во вкус, а после вернулся отец и пресек их близкое общение на долгие пару недель, чтобы они сошли с ума, набросились друг на друга после празднества, затем – в смотровой, а после – на берегу озера и Юнги сейчас не стыдно за это, не совестно перед Ярин, ему злостно на себя! Развлекаясь где-то там он оставил папу совсем одного. Ему не нужно было уходить. Ему нельзя было. Он не может сделать полноценный вдох. Стоит, глупо смотрит на залитую кровью подстилку, на которой несколько часов назад оставил спящего папу и в голове столько мыслей, а внутри холодно, тяжело, и что-то давит на горло. Юнги тошнит, желудок вытворяет непонятное только из-за дурацкой крови на дурацкой ткани и дурацкими брызгами на стенках покорёженной палатки. Это все из-за него. Не нужно было этого делать. Не нужно было позволять Джунки целовать себя еще тогда, далеко в пятнадцать. Тогда бы омега не влюбился в него без памяти, не предал бы доверие и чувства Ярин, не ушел бы сегодня с ним и защитил бы папу. И чем он вообще думает?! Они ведь даже не подходят друг другу! Не смотрятся вместе, не ладят характерами. Неизвестно, как они дружили до этого. Юнги рядом с Джунки как маленькое недоразумение! Занимает чужое место, морочит голову, отдаляет от той, кто действительно подходит: Ярин с Джунки смотрятся идеально. Она высокая, с острым, словно лезвием взглядом, который Джунки понимает без посторонней подсказки, с миловидными, мягкими чертами лица, не такая болезненно-худая, как Юнги, с длинными черными, вьющимися волосами, которые всегда собраны в высокий хвост на макушке и смуглой кожей. И характер в меру строгий, в меру покладистый, в меру гордый, своенравный, веселый, воинственный, мягкий… – Юнги-я, – раздается позади по-мужски обеспокоенное, жалобное, так и сквозящее этим проклятым «мне жаль», особенно в жесте опущенной на плечо руки. Но Юнги ни капли не жаль. Он дергает плечом, уходя от прикосновения и вползает в палатку, чтобы забрать ножны своего меча, а еще небольшую котомку папы и быстро выбирается наружу, отворачиваясь от кровавого пятна. – Сколько? – внутри творится безумие, эмоции словно сошли с ума и разом ударили по голове, они там борются, пытаются уничтожить друг друга, чтобы на арену вышла только одна, наисильнейшая, но пока этого не случилось, Юнги отстранен, холоден, безэмоционален. Говорит без былой паники, от которой остались лишь покрасневшие глаза и грязные разводы на щеках. Да, он плакал. Рыдал, пока Джунки держал его, придавливая к земле, пока они прятались от рыскающих туда-сюда бандитов и, наверное, только благодаря отступающей темноте и лени ищущих оказались незамеченными. Отирал грязными руками щеки, когда нёсся сломя голову в лагерь после ухода недоброжелателей, и лишился всяких эмоций увидев это отвратительное кровавое пятно, которое тянется от палатки и до места, где у них были привязаны лошади. Юнги обворачивает ремень ножен вокруг пояса, ловко застегивает застежку и лишь рычит зло и раздраженно, повторяя тот же вопрос, когда Джунки мягко и с тем же обеспокоенным сожалением повторяет его имя. Не нужны ему сейчас эти нежности. И возлюбленный ему тоже не нужен. Ему никто не нужен. Только папа, ведь он – его все. А юноша вздыхает обреченно, касается рукой затылка, трет его неуверенно и все же палачом заносит секиру над головой и хладнокровно рубит: – Здесь все, – у Юнги сердце удар пропускает, а рука, закинувшая на плечо лямку котомки, заметно дергается, даже выражение лица меняется, но это всего лишь мгновение, – за исключением дяди Тэ, Джафара, Кадзу, Мио и Льюва. У Юнги во рту пересохло. Еще вчера утром их было четырнадцать, вечером – двенадцать, потому что ушли дядя Нам и деда, а сейчас – семеро, пятеро из которых, наверное, на волосок от смерти. Но папа жив. Юнги уверен в этом. Возможно, ранен, но не серьезно. Он руку дает на отсечение, что кровь не его, что он убил того, кто хотел ему причинить зло, что папа просто так не дался. – Их нужно похоронить, – отвлекает от размышлений Джунки хмурым, тяжелым взглядом глядя на изувеченное тело одного из мужчин. Юнги отрывает взгляд от земли, сканируя ее таким же взглядом, и смотрит им на спутника. Не отвечает ничего, вновь опускает голову, а возлюбленный вздыхает тяжело, отходя в сторону, к остывшим телам товарищей. Гук и Кю учили многому, как и Намджун в последние годы, но Юнги искренне, всем сердцем ненавидел уроки с отслеживанием, чтением следов и прочего. Ему было интересно сражаться, вникать в тонкости политики и экономики, искусство ведения войн и вообще все то, где нужно было думать, напрягать ресурсы, разрабатывать ходы, хитрить, обманывать, но никак не носиться сломя голову по лесам, охотится, искать животных по следам и какашкам. Наблюдательность и терпение – его слабые места, которые он не старался превратить в сильные, как советовал того дядя, а никогда не сталкиваться с ними. Просто тогда он и не задумывался о том, что такой навык мог рассказать ему о прошлом почти также, как и духи посылают видения Мими о будущем. Папа выбрался из палатки на своих двоих, поскользнулся на кровавой грязи того, кого уже успели ранить и упал. В панике отполз немного назад, а потом поднялся. Возможно, ему кто-то помог, потому что следов много – здесь сражались с неравным счетом. Папу защищал один из воинов, который хвалился перед молодой омегой буквально накануне, но не смог – вон лежит его обезглавленное тело, истыканное по меньшей мере десятью серьезными ранами. А папа вновь упал, ворочался, сопротивлялся, отбивался. И как в подтверждение юнгиевых наблюдений, в поле зрения появился нож, который омега поднял, с неровным дыханием взглянув на окровавленное лезвие с прилипшей к нему грязью. Юнги знает его, помнит – именно его отец подарил папе на свадьбу. А после папа перестал сопротивляться. Знал, что его не убили – крови совсем нет. Его приволокли все к тому же месту, где отдыхали лошади, пара из которых тоже лежат убитыми тушами, а остальные если не распущены, то забраны с собой. Юнги нахмурился, скинул ткань, прикрывающую содержимое их повозки и взглянул в сторону, куда предполагаемо ускакали нападающие. Джунки к этому моменту стащил товарищей по оружию в одну несуразную кучу тел, пачкая руки в липкую, черную кровь и грязь и косо взглянул на Юнги, который омывал лезвие родительского ножа из небольшого бурдюка с водой, вытирал его о ткань накидки и вздохнул тяжело, кинув сухой листвы и пару хворостин в дымящийся костер в это серое утро. Омега встряхнул руку от капель воды, скинул с плеч котомку и заглянул, оцепенев на пару секунд, а затем, взяв небольшой кусок кожи из повозки, обмотал лезвие ножа и спрятал к остальным немногочисленным вещам, туго затягивая завязки, а затем тихо и несколько раз просвистел, но в звенящей тишине громче оказался лишь треснувший из-за появившегося огня хворост. Юноша вздохнул, перекинув загоревшиеся ветви на тела. Отсыревшая ткань задымилась не сразу под пристальным взглядом, но волос тут же начал плавиться, за ними – кожа, а следом и кожаные вставки на одежде, после которой вспыхнула и ткань. Джунки смотрел на это, находясь в нескольких шагах, когда услышал позади холодное: – Закончил? Юнги скручивает в маленький сверток бумагу, выглядывая что-то в небе. Джунки может понять, почему он злится на него (был бы кто-то третий – гнев был бы направлен на него), но не то, почему отталкивает своим поведением. Юнги ведь не глупый – понимает, что если бы они вступили в бой, то либо сейчас также уныло потрескивали в огне вместе с остальными, либо были бы взяты в плен неизвестными. Да, не глупый, но сейчас упрямо уверен в том, что будь он рядом с папой, они бы защитились, словно омега – великий боец, которого никто не может победить, словно у него есть силы размахивать настоящим мечом, а не тем маленьким, легким и коротким, который любовно выковал Намджун год назад. Не в обиду, но Юнги за себя не постоит, если попадется не просто сильный, а еще и опытный противник. Да он же даже громко свистнуть не может, чтобы подозвать птицу и отправить свое дурацкое сообщение, которое Джунки сейчас с толикой злости выхватывает из цепких пальцев, дергает руками, когда Юнги силится отобрать послание обратно, а после разворачивает быстро пролетая по написанному глазами. – Мы никого преследовать не будем, – обсуждению не подлежит, потому что он уже все решил, и комкает бумагу, бросая ее в горящую братскую могилу. Таким злым Джунки Юнги еще не видел. Его глаза горят яростью, которая в данный момент вся полностью без исключения направлена на него и под этим взглядом хочется падать в ноги и просить помилования. Однако юноша подавляет это странное чувство и уже было хочет что-то сказать, но омега перебивает, отмахиваясь ледяным: – Ты мне не нужен, – и срывается с места широкими шагами направляясь по следам. Джунки поклялся защищать этого несносного и обычно рассудительного омегу и даже предположить не мог, что с ним появится подобное разногласие. Не думал, что когда-то с ним появятся проблемы. Ясно как день – он его никуда не отпустит и подтверждает свои мысли и словами, и действиями. Говорит, что Юнги никуда не пойдет, хватает его за руку в попытке остановить, но он выдергивает ее и тут же обнажает меч, направляя его на юношу. – Не трогай меня! – восклицает омега и глаза его воспламеняются. Сомнения закрадываются в юную голову – Джунки сейчас совсем не уверен, что возлюбленный под действием эмоций сдержит себя и не ранит его. И не то, чтобы он боялся этого, просто не хотелось также направлять оружие на Юнги. Чтобы ни случилось, Джунки никогда не обнажит клинок против него, потому примирительно вскидывает руки и действует так, как поступила бы подруга – пытаться словесно вразумить омегу. Проблема лишь одна – словесно юноша может говорить лишь глупости и невинные гадости, а в серьезных речах практиковался ничтожно мало. – Юнги, перестань, ты же понимаешь, – разумно начинает он, но больше придумать не предоставляется возможным: – Именно потому, что понимаю! – восклицает Юнги громко, хлестко, надрывно. В его голове много мыслей, Джунки это понимает, когда вновь видит, как самые красивые глаза в этом мире вновь застилаются влагой. Его голос дрожит, как и рука с выставленным угрожающе оружием. – Это были не бандиты! – заявляет омега. – Они не тронули ничего, но забрали папу! – Джунки понял это еще до того, как они вернулись в лагерь, слышал, о чем переговаривались налетчики. – Это Королева! – голос надрывается, ломается, требуя выпустить из груди всхлип и стиснуть зубы с силой, а затем так неопытно перехватить меч двумя дрожащими руками и занять неустойчивую позицию. – Она хочет, чтобы… – запинается он. – чтобы… Джунки вздыхает по-взрослому понимающе и снисходительно. Делает шаг вперед, неторопливо отбирает оружие и заботливо возвращает те в ножны, а следом обнимает Юнги так бережно, как только может, чувствуя, что ткань на спине натягивается, грозиться порваться под напором омежьей хватки. – Поплачь, – ласково советует юноша, мягко оглаживая влажные локоны на затылке, – обещаю, что не расскажу никому, что наш непробиваемый Юнги плакал, – и обнимает крепче, чувствуя дрожь маленького тела в руках. – А потом мы сообщим твоему деду и моему отцу, они прибудут и… – …и будет слишком поздно, – всхлипывает несуразное маленькое недоразумение на груди.

***

Скулы сводит, а голова болит так, словно на нее положили огромный валун и тот вот-вот раздавит. Тошнотворно воняет сыростью, гнилыми досками, мокрой землей и кровью. Веки налились свинцом и тоже обзавелись своими камнями, которые давят, причиняют боль. Первое, что слышит Тэхён, окунаясь в реальный мир, так это навязчивый и болезненный писк в ушах. Звенит на нечеловеческой частоте, но отчего-то понятной, знакомой, пугающей. Вторым до ушей доносится собственный стон и ощущения, которые не обрываются на понятном «плохо», а приобретают всевозможные его оттенки и вкусы. Он лежит лицом в пол, потому, собирая силы, которые то ли не проснулись еще, то ли сбежали в панике, словно крысы с корабля, и для начала переваливается на бок. Веки поддаются не так легко. Перед глазами все расфокусировано плывет и от этого кружит голову, тошнит еще сильнее и ком, блокирующий приступ рвоты вот-вот вылетит вместе с поздним ужином наружу, или тем, что после него осталось. Тело одубело, окаменело, затекло. Болит и ноет. Просит помощи, когда до разума еще не доходит. И словно по волшебству руки, которые связаны за спиной тугими, прочными веревками, освобождаются, чтобы упереться в трухлявый пол, нетвердыми ладонями и тут же обессиленно рухнуть обратно, удариться носом, который болит безбожно и заскулить побитой собакой. – Аккуратнее, – сулит голос совсем рядом, – тебе и так досталось. Точно, Тэхёну досталось. Проснулся из-за того, что кто-то навис сверху, схватил за руки, намереваясь связать. Он успел осознать лишь то, что перед ним чужак и намерения его не несут доброго посыла, а в следующую секунду тело напавшего уже упало на него, окропляя горячей кровью из перерезанной шеи. Тэхён не хотел его убивать, но, схватив свадебный нож, ударил наотмашь. Дыхание сперло, воздух резко закончился, а паника только сильнее ударила в голову – сына рядом не было. Выпитые травы держались цепко за сознание, потому, скинув с себя мертвое тело, Тэхён выбрался наружу, пошатываясь и неуверенно вставая на ноги. Там был самый настоящий хаос, бойня, истребление. Он звал сына, искал его глазами, постоянно оборачивался, оглядывался, падал, вставал, снова падал… Память услужливо выбросила многое, но в то же время оставила все на своих местах. Тэхён не уверен в своих воспоминаниях. Они мутные, словно выдуманные, но четко помнится, как его ударили по лицу разок кулаком и как зазвенело в голове, а затем еще раз и еще, а потом – мрак. Запахи и головокружение его доканывают окончательно, вынуждая вновь упереться ладонями в пол и выблевать содержимое пустого, сжавшегося в болезненном спазме желудка, если желто-зеленую мерзкую воду можно назвать его содержимым. Она обжигает так, словно Тэхён глотнул маленький огонек и воняет пуще других запахов, от нее делается только хуже. – Боги, как же тебя отделали, – звучит все тот же голос как-то неопределенно. Он и взволнованный, и сочувствующий, и насмешливый, и отстраненный, а еще отдаленно знакомый. Удары, отбивающиеся от пола каблуками обычных черных сапог, доставляют боль. Тэхён силится поднять голову, взглянуть все тем же мутным, расфокусированным взглядом на того, кто находится с ним в одном светлом помещении, но мышцы к такому еще не готовы, потому голова падает безвольно и громко ударяется лбом о пол, пачкая челку в собственную блевоту. Он дышит тяжело, сипло, через рот, жадно хватает воздух и совсем не может взять себя в руки. – Тише, – ласково советуют сверху, приседают рядом на корточки, ведут по лопаткам и между ними рукой, опускаются на поясницу, успокаивая. – Не представляю, у какого нелюдя хватило ума сотворить такое с беззащитной омегой, – а следом встает, обходит Тэхёна со спины и без усилий поднимает, сажая на холодный пол и придерживая за спину. Ему хотелось бы взглянуть на того, кто с ним, кто помогает сейчас, но голова продолжает безвольно болтаться где-то внизу, а тело крениться в сторону, намереваясь вновь припасть к холодному полу, но мужчина (а вместе с ним безусловно он, Тэхён по голосу понимает), ловит его, удерживает, а после приставляет небольшой флакон к губам. – Выпей-выпей, – приговаривает он, на вялые попытки к сопротивлению, – у меня нет желания травить тебя, – не сказать, что это внушает доверия, – мне нужно, чтобы твой разум прояснился, – а вот это уже куда ни шло. Омега вновь оказывается уложенным на полу на бок, хрипит, хочет что-то спросить, но голос срывается на мучительный кашель, и на плечо ложится рука того, кто остается сидеть за спиной. – Тише-тише, – приговаривает он, – потерпи. Пусть подействует. Тэхёну кажется, что проходит вечность, прежде чем перед глазами появляется куча ржавых пил и гнилых коробов с такими же трухлявыми порезанными частями бамбуковых ветвей и высокой стеной за ними, прежде чем головокружение резко останавливается и писк уходит. Более того, даже немного сил возвращается в тело, позволяет в который раз упереться руками в пол, приподняться и испугаться: он не чувствует ног, они не двигаются, совсем, а еще ему безумно холодно, потому что из одежды – одно исподнее в виде белой, грязной и дурно пахнущей сорочки, которая с трудом доставала до середины бедер. И он оглядывается, откидывается на локти назад и в ужасе распахивает глаза. Пятится назад, но цепкие пальцы прочно обхватывают лодыжку. – Так-то лучше, правда? – улыбается, нет, скалится звериным оскалом мужчина с уродливыми шрамами на лице, не скрывая, какое удовольствие испытывает от сложившейся ситуации. – Я ждал нашей встречи, – змеем шепчет он. – Кажется, всю свою жизнь. Он похож на разбойника, которые водились в лесах перед пустыней: черные волосы острижены криво и неровно, засаленные, грязные, торчат в разные стороны; лицо усеяно шрамами, как мелкими, так и крупными, один из них отчетливо бросается в глаза, рассекая вертикально бровь и заканчиваясь на середине щеки под левым глазом; взгляд с присущей хитростью, подлостью, коварством и праведным гневом, который плещется в карих очах, а улыбка вразрез мягкая, добрая, тоскующая, дарит изуродованному лицу привлекательные черты. И одет он в разбойничьи лохмотья с кожаными вставками, совсем не оправдывая статность и принадлежность к знатному роду. – Не… прика… сайтесь… – выдавливает из себя задыхаясь, с таким трудом и ужасом, что страшно от собственного же голоса. Совсем на него не похожий. А мужчина смеется грудным, тяжелым смехом, придавливающий Тэхёна к полу и выставляет руку, которая и не рука вовсе, а насадка с длинным лезвием, ведет по его щеке нежно и даже аккуратно, с легкими, не угрожающими чертами лица, и интересуется также легко: – А иначе что? – Тэхён боится пошевелиться, взгляд отвести тоже боится, как и вздохнуть полной грудью. – Скажешь ему? И даже не нужно объяснять, кто этот загадочный «он», которого собеседник выделил интонацией. Омега знает, о ком идет речь, и когда мужчина видит это понимание в глазах напротив, щурится недобро, улыбается также и резко одёргивает руку-клинок, оставляя на щеке неглубокий порез. Омега дергает не только головой, но и всем тело, хочет бежать как можно дальше, но и сделать ничего толком не успевает, когда его крепко хватают за горло, а тело так резко прикладывают к полу, что голова, ударяясь затылком, пускает черные искры и белые круги в глаза. – Куда собрался? – зверем рычит мучитель. – Я только поприветствовать, поговорим мы позже. И давит на шею, лишая кислорода, заставляя задыхаться, вцепиться непослушными, онемевшими пальцами в руку, шкрябать, царапать, но слабость, которая поддерживала тело, вновь приняла его в свои объятия, когда перед глазами в который раз потемнело. Он мучает, ослабляет хватку, стоит омежьим глазам закатиться, довольствуется оглушительным, надрывным кашлем, жадными вдохами и ужасом в глазах напротив, когда сознание в который раз проясняется, понимая и принимая суть происходящего. – Нет… – хрипит Тэхён ослабленным донельзя голосом, который отдается болью, но все равно повторяет, наполненное ужасом и отчаянием, – нет… – и старается двинуться хоть куда-то. Руки слабо упираются в плечи. Ему ни за что не хватит сил, чтобы оттолкнуть его от себя, а мучитель словно потешается, скалится бешенным псом, обжигает дыханием лицо, которое омега поворачивает в сторону. – Нет… Движения в ногах нет, но чувствительность никуда не исчезла, потому, когда за его бедро хватается рука и сжимает так крепко, что это даже и хваткой назвать нельзя, скорее отрезвляющий щипок, и размещается между ног, которые даже свести не может, Тэхёна прошибает и в глаза ударяются жгучие слезы. Он вопит внутренне, вопит в реальности, приказывает телу немедленно двигаться, защищаться, отбиваться, спасаться, а на деле жалобно дергается, обессиленно лупит руками, но его попыток словно и не замечают. А вот пальцы, которые полезли в лицо и попытались ухватиться за волосы и впиться глаза – да, за что те оказываются собраны над головой и придавлены предплечьем изувеченной руки. На мгновение мир вокруг замирает лишь для того, чтобы озвучить насмешливое: – Должный прием императорской шлюхе. И вторгнуться в неподготовленное тело единственным сильным толчком, чтобы начать двигаться сразу же резко и быстро, яростно вдалбливаться, рычать сквозь зубы, потому что сухой член не сразу поддается скольжению. А Тэхён не кричит даже, орет не своим голосом, да так оглушительно громко, что собственный крик стоит в ушах, раздирает голову точно также, как и его тело сейчас. Пробует соскочить, уйти, что есть силы впивается в плечи, сумев высвободить руки, все еще продолжает просить, умолять перестать, и плачет, задыхаясь в собственной истерике, всхлипах и душераздирающих криках. Уже и не видит ничего перед глазами, а после опять вцепляется в руку, которая стискивает его шею и хрипит-кричит: – Прош!.. Прошу!.. Господ!.. Господин!.. Не!.. Не!.. – Полно, – рычит зверь сверху, – это, – и толкается с особым остервенением,– малость, – и снова, – которой, – Тэхён кричит оглушительно, рука сдавливает шею, заставляя остаться этот крик в груди, не найти выход, – я могу, – и продолжает толкаться, больно биться о бедра, сбивая сорочку и оголяя поясницу, которая ерзает по сырому, трухлявому полу, царапать кожу, загонять занозы, – отплатить, – вколачивается глубоко, давая себе передышку, – за все. – и хмыкает, продолжая давить на горло, тогда как ледяное лезвие касается обмякшего, лежащего на впалом животе члене. – Не нравится? – наигранно удивляется он и хмыкает. – Ничего, мы только начали. И вновь начинает движение, вновь ослабляет хватку, чтобы держать Тэхёна в сознании. Мучает, терзает, мстит. – Нет, – в который раз обессиленно выдавливает из себя омега, глядя тусклым, неживым взглядом в высокий потолок уже и не чувствуя ничего, не сопротивляясь, оставаясь распятым на полу. – Прошу, – как мантру хриплым, сорванным голосом. – Хватит, Господин, – мантра с отвратительным привкусом на языке и ночным кошмаром перед глазами. – Господин Шу… Особо грубый толчок упирается во что-то там внутри, заставляет взвыть обессиленно-болезненно и вымучено закрыть глаза, надеясь, что рука на шее, мешающая дышать вот-вот придушит его окончательно. Потому что Тэхёну будто вновь семнадцать, и он один единственный в этом мире без родных и близкий, которые не защитят, не помогут, не спасут.

***

Тело прошибает судорогой, скручивает мышцы, заставляя те неестественно выгибаться, а легкие будто заново раскрылись, делая судорожный, шумный вдох ртом. На этот раз Тэхён подвешен на веревках за обе руки на широких балках потолка так, что пальцы ног с трудом касаются пола. Руки неистово жжет, выдирает, запястья сходят с ума, молят освободить их, хотя нет, это не они, а сам Тэхён хрипит чертовски устало и болезненно своим сорванным неживым голосом. Господин Шу насмешливо хмыкает, усмехается, даже смеется ненавязчиво, переворачивает деревянное ведро, из которого только-только окатил ледяной водой омегу, приводя его в чувства, и уселся сверху, уперев локти в колени. – Ты что-то сказал? – беззаботно рокочет он. – Прости, думал о том, что у Муна отменный вкус на шлюх – трахать варварское отродье действительно приятно. – и тут же задумчиво хмыкает, потягивая наигранное «хм-м-м». – Хотя, ты ведь и не настоящий варвар, но признаю, сейчас в тебе от отца намного больше нежели от шлюхи-матери. Господин разговорчив, как раз такой, каким Тэхён его помнит. Он всегда говорил много, по делу и нет, не боясь задеть чьи-то чувства или показаться в дурном свете. Он просто не мог показаться таковым. Пленнику требуется больших усилий, чтобы поднять голову, завалить ее на одну из онемевших рук из которых, кажется вся кровь вытекла, и увидеть мучителя. Он выглядит прежним. Статный, высокий, с гордо расправленными плечами и ровной спиной. От бандитских лохмотьев и грязи не осталось и следа. Дорогой военный костюм из плотной ткани и кожи обтягивает его крупное, занятое мышцами тело. Даже короткий, неровно остриженный темный волос, собранный налобной повязкой, смотрится правильно, по-королевски. Выбиваются лишь все те же шрамы на лице и правая рука, которая от середины предплечья превращалась в длинный, острый клинок. И Тэхёна вновь мутит и уже, наверное, от его вида, потому что каким бы ни был миловидный этот красивый мужчина, которого даже увечья не испортили, омеге он отвратителен, мерзок, неприятен. Дыхание становится чаше, шумнее, загнаннее, а сердце стучит, долбится о грудную клетку, подгоняемое воспоминаниями, осознанием, неизвестностью. У Тэхёна горький привкус на языке, и он понятия не имеет от жизни он такой или же от настойки, которую влил в него Господин Шу вместе с едкими словами, как закончил насиловать, а может он напоил его чем-то снова, до того, как пробудил, ведь не просто так сил нет в теле, а голова идет кругом. Это вполне похоже на правду, но только как? Его ведь невозможно отравить, значит, тело сковывает и не яд вовсе? – Любопытно, – тянет мучитель и задумчиво хмурится, разглядывая жертву перед собой. – В тебе, наверное, галлон яда, а ты все еще двигаешься, – и это служит ответом на многие вопросы. – Почему? – недоумевает мужчина. – Твой ненаглядный братец валялся овощем всего-то от двух царапин, а тебя полностью не сковывает даже прием внутрь. Тэхён ему не отвечает, не реагирует, словно и не слышит. Болит нос, который распух и пустил черные тени под глаза, один из которых налился кровью и окрасился в красный. Это не Шу, нет, он не бил его, хотя лучше бы сделал именно это. Забил до смерти, поломал каждую кость в теле. Это был кто-то, кто взял в плен еще тогда, в лагере. И он болит еще сильнее, пульсирует, пускает корни глубоко в голову всякий раз, когда капля с мокрых волос со лба стекает на несчастную кожу. Дышать им не предоставляется возможным и Тэхён не понимает то ли это кровь застыла и мешается, то ли что-то еще. Но всхлипывает хрипло и тихо, глядя не куда-то, а все на то же счастливое лицо, которое скалится, когда осознание в полной мере прошибает покалеченный разум, а на лице отпечатывается боль, страх и сломленость. Лучше бы умер, – проносится в голове с каждым болезненным вдохом. Шея горит огнем изнутри, больно глотать, а кожу на ней опоясывает отпечаток сильной руки. Болит спина, живот, ноги и что-то глубоко внутри, отзываясь мучительным стоном при любой жалкой попытке пошевелиться. На внутренней стороне бедер засохли кровавые струи, перемешанные с чужой спермой, причудливыми змеями устремляющиеся вниз и оставшиеся единичными бурыми каплями на полу. И жжется кожа у основания шеи там, где вгрызлись чужие зубы напоследок, чтобы оставить свой след неаккуратный, нежеланный, рядом с тем, который был оставлен совсем другим человеком в момент высшего наслаждения, сливаясь воедино. – Убей, – давит из себя Тэхён и сглатывает, болезненно прикрывая глаза и хмурясь. – Такой нетерпеливый, – усмехается. – Ненасытный. – и достает из-за спины небольшой метательный нож, мягко устремив его острие в свою ногу. – Потерпи несколько часов. Хочу, чтобы твой отец обнимал еще теплое тело, понимая, что не хватило лишь пары минут. Тэхён словно и не слушает его. Глядит вымучено на танцующее в руке оружие и не может оторвать глаз. Он его. Тот самый, прошедший с ним долгий и тяжелый путь и который был спрятан в складках на поясе. Знает ли Шу, сколько он значит для Тэхёна? – Занятная вещица, да? – аккуратно приподнимает оружие мужчина кончиками пальцев за край рукояти словно оружие вымазано во что-то отвратительное, мерзкое. – Думаю, оставить его себе и в ближайшем будущем воткнуть его в глаз твоей мамаше. – и гнет голову из стороны в сторону, разминая, демонстрируя пару шрамов на шее, но таких тонких и едва заметных, будто от нити, а следом встает, подходит ближе, вплотную, и смотрит сверху вниз. Зажимает тремя пальцами рукоять, тогда как большим и указательным обнимает опухшее омежье лицо и мягко отирает влажно-кровавую дорожку, которую любезно растворила влага ледяной воды все еще капающая с волос и собственных слез, которые одинокими слезинками скатываются с глаз. Тэхёну отвратительны эти прикосновения, болезненны, ненавистны, он прикрывает глаза, жмурится слабо и обессиленно дергает головой, а та безвольно запрокидывается назад, болезненно растягивает кожу на шее и раскрывает рот. Унижен, но капли гордости все еще пробиваются настойчиво сквозь плотную стену страха и ужаса. – Почему ты не разговорчив? – усмехается Шу и невесомо ведет по открывшейся шее ножом, надавливает слегка, царапает кожу так, что капли крови лишь проступают на ней, а следом приближается и аккуратно снимает языком одну из них. Тэхён крупно вздрагивает, а кожа покрывается крупными, отвратительными мурашками. Боится, что экзекуция начнется вновь. Однако Господин Шу сплевывает на пол рядом и ругается. – Даже кровь пропитана ядом, – и снова сплевывает потому что, по-видимому, немеет кончик языка. Омега не видит, но мужчина закидывает за щеку маленькую пластинку какого-то корешка и возвращается к предыдущей теме. – Мы бы могли поговорить с тобой также душевно, как и с твоим другом. Чимином. – и расцветает, когда обессиленное тело перед ним вновь заметно дергается, слабо напрягается. Мокрая ткань сорочки насмешливо хрустит и легко поддается под напором острого лезвия ножа, который разрезает ее вплоть до низа живота, на который следом ложится огромная, горячая ладонь, собирает влагу, задевая пальцами, которые не удерживают оружие, обмякший член. Тэхён невольно напрягается, тело отзывается болезненным стоном, хрипом, вырывающимся из открытого рта. Он елозит, превозмогая себя старается отодвинуться, но стонет вымучено, ведь тело пришло в движение, начав слабо покачиваться на привязанных руках. – Мун не отважился на третьего? – то ли вопрос, то ли утверждение, но звучит это разочарованно. – Ладно, – и одергивает руку смиренно, совсем не обращая внимания на жалкие действия. – Думаю, он расстроится не меньше твоего папаши. Одна из рук мертвым грузом падает вниз, когда веревка, что держала ее, оказывается перерезана, а порезанная ткань сорочки насмешливо спадает, оголяя его тело наполовину даже несмотря на то, что липкой, мокрой тряпкой липла к коже. Тэхёну хочется закричать во все горло, когда он остается висеть на второй, покачиваясь словно маятник, но все, на что его хватает, так это сдавленный хрип, доносящийся словно из-под толщи воды, откуда-то из глубин, из недр. – Мне вот что интересно, – не унимается Шу, вскидывая руки и хватаясь за веревку, чтобы остановить ее движение. Медлит, мгновение, глядит на мокрые локоны опущенной следом за рукой макушкой, а потом как-то вздыхает обреченно. – Почему все сложилось именно так? – и перерезает вторую веревку. Омега падает марионеткой ему под ноги, стонет, хрипит, шевелится, сжимается, сам не понимает, зачем это. Просто хочется свернуться до размеров маленького комочка, исчезнуть из вида, сделать так, чтобы о нем забыли и больше не вспоминали. Внутри агония жжет оставшиеся чувства и мысли, услужливо оставляя панику и понимание скорой кончины. И ему жаль. Умирать совсем не хочется, но и продолжать жить теперь вот таким униженным и сломленным тоже. Ему нужно было умереть до этого, нужно было самому со всем покончить, когда была возможность. Нужно было убить себя сразу же после ночи с Императором Муном еще тогда во дворце. – Знаешь, – Тэхён вздрагивает, когда на его бедро ложится шершавая ладонь и ведет вверх, заворачивает, переходит на ягодицу и сжимает с остервенением под жалобный скулеж, потому что больно, потому что неприятно, потому что мерзко, потому что ничего, кроме как бросить пульсирующую руку и зацепиться пальцами за шнурок кожаных наручей и развязать его, он не может сделать. – Играть с тобой вот так, – и рука спускается ниже, а два пальца резко входят в него максимально, до упора, бередя живые раны, а Тэхён дергается обессиленно, старается перевернуться на спину, уйти от этого, и кричит жалобно и сломлено шепчет, повторяя лишь одну просьбу – «убей», но остается неуслышанным. Зато пальцы покидают тело, а уголок губ мучителя дергается в сторону улыбки, когда обнаруживает их полностью в крови. А омега скулит, дышит тяжело, надрывно, плачет огненными слезами и утыкается лбом в уже не воняющий сыростью пол и не шевелится, чтобы не доставлять удовольствия от собственных страданий. – Мне нравится больше, – продолжает Господин Шу между тем, отирая пальцы о край омежьей сорочки, все также открывающей одно из плеч, лопатку и половину груди, – зная, что ты сын Джебида. Вот честно! – заявляет он с детским изумлением и энтузиазмом. – Будь ты не его плоть и кровь – я был бы терпеливее, но ты еще и оказался, на удивление, дорог Муну и родил ему пару выродков, – и тело вновь пронзает неистовая боль и заставляет закричать хрипло и ослабленно, потому что ступню насквозь пронзил тот самый метательный нож, – и заслуживаешь куда большего, чем я успею тебе дать, – зловеще шепчет он и поднимается. – Считай, один-один. – и что есть силы припечатывает носок сапога в живот. И лупит так, как лупил в Ледяных Горах, не жалеет, вымещая всю злость, что копилась в его теле, и Тэхён, кажется, понимает, что это за счет такой. Тогда, давным-давно, он точно также проткнул ему ногу чем-то: то ли стрелой, то ли тем же ножом… Злопамятный… сволочь… Тэхён жмется, кричит в силу своих возможностей, закрывается руками или ногами, если конечности удается подтянуть к животу, просит, умоляет о чем-то, уже не особо понимая, о чем, но от каждого удара его тело без должного сопротивления то переворачивается, то ерзает по полу, то покачивается словно он и не живой вовсе. Да и сложно назвать его живым – он одно сплошное скопление боли. Она сковывает даже голосовые связки и хрипеть уже не получается, а в какой-то момент глаза и вовсе закатываются, унося его в темноту, откуда веет спокойствием и приятным, успокаивающим холодом, но Господин нагло выдергивает его из этого мира и следующее, что появляется перед глазами – его лицо с бешенными чертами и понимание, что он давится чем-то, что оставляет на языке всю ту же горечь, а большая ладонь плотно накрывает рот. – Э, нет, – рычит сквозь зубы и дышит тяжело и шумно – устал, бедный, избивать его. Как жаль. Как же жаль, что не добил. – Не так просто. И одергивает руку, словно Тэхён измазан в грязи и дерьме, отходит в сторону, занимая первоначальное место на перевернутом ведре. Восстанавливает дыхание и зачесывает назад влажные у корней волосы. Омега под удивленный, нервный смешок переваливается на бок, поняв, что лучше бы ему не шевелиться вовсе, чтобы не делать себе же хуже и чувствует, как ломается косточки от нещадного кашля и вязкая слюна с неприятным солено-горьким привкусом стекает из его рта на пол. Вес собственного тела придавливает к земле, а ребра так сдавливают легкие, что, делая вдох, слышится тихий свист и скрип, с которым они наполняются и стараются поднять упавший груз. А в голове столько мыслей… И первая о сыне. Юнги. Его Юнги… Его ведь не было в лагере, да? Хоть бы не было. Хоть бы он не попал в руки к этому человеку. Он ведь еще так юн, так наивен и неопытен, а еще омега… Господин Шу никогда не пощадит омегу, тем более омегу, тем более сына Джина. Джин… Это все его вина! Он обещал, что защитит, обещал, что ничего такого не случится, клялся, что этот человек мертв. И оставил его! Ох, если бы… Если бы только тогда в саду он не увидел его, когда… Глаза приходят в движение и обращают взор на мужчину, который отирает рукой носки сапог и бубнит что-то себе под нос, замечая развязанный шнурок наручей. Ругается негромко и с помощью одной руки и собственного рта старается завязать его обратно. Это он во всем виноват. Не услышь Тэхён те странные звуки из сада и не пойди он за любопытством посмотреть откуда они, Император Мун не приметил бы его и не случилось бы ничего того, что происходит сейчас. Омега зол, дрожит мелко, но это скорее от холода и страха, потому что напрячь тело элементарно больно и заставлять себя страдать еще больше свыше его сил. Если бы не Господин Шу он бы мог и по сей день оставаться безродным слугой. Возможно, дослужился бы до какой-нибудь высокой должности и занимал сейчас значительный пост в их иерархии, не знал бы ни горя, ни родителей, ни радости отцовства, семейной и обычной жизни, дружеских уз, ничего. А так, мало того, что умудрился родить детей Императора, стать его супругом, так еще и оказалось, что он сын… Осознание в который раз бьет тяжелым молотом по голове, пригвождая к полу. Полузакрытые глаза медленно расширяются под напором страха, потому что Господин Шу знает. Знает все. И не просто «все», а все и без остатка. – Ты, – хрипит Тэхён, задыхаясь. Сердце доламывает сломанные ребра своим боем. – Знаешь… Как?.. – озадаченно. Шу хмуро и незаинтересованно бросает взгляд на омегу, больше заботясь шнурком наручей, чем его вопросами и осознанием. А ответ лежит на поверхности: такие твари как он умрут только тогда, когда голова лишится шеи – другие варианты неприемлемы. Он выжил после той стычки, долго приходил в себя, хватаясь за жизнь и учась существовать заново, а затем предстал перед матерью в своем новом обличии и с яростным желанием искоренить, если уже не Муна с Джебидом, то наследника, который оставался для них угрозой, сына-выродка вождя и Намджуна с его семьей. Он ушел в тень. Долгие годы якшался с простыми смертными, бандитами, разбойниками, собирая кровожадных головорезов-наемников, казалось, со всей Империи. Бесчинствовал со своей шайкой, лютовал, вырезал всех, кто казался ему неугодным, собирал информацию, искал это тайное убежище, о котором поведал мальчишка-омега, но находил либо ничего, либо трупы своих людей с перерезанными глотками, которые подобрались слишком близко к ответу. Так проходили годы. Мать переживала, потому что Мэй и появившийся из ниоткуда Гук баламутили народ, настраивали и без того настроенных против нее людей на худшее. Было сложно делать что-то скрываясь, но Шу это удавалось с завидным умением, а потом на глаза случайно попался он. Они. Сидят себе на постоялом дворе, разговаривают беззаботно, едят, смеются, и смотрят друг на друга влюбленными глазами. Шу узнал их сразу же. Не мог забыть, выкинуть из головы их образы, которые снились ночами в кровожадных сценах и даже то, что омега повзрослел, а брат обзавелся бородой не сможет сбить его с толку. Так он жив, что же, это замечательные новости. Он следил за ними, едко улыбался из все той же тени проявлению чужих чувств и не мог не комментировать подобное в своей голове, ведь как Император мог снюхаться со слугой? Их след простыл в варварском поселении, а лучший ищейка и единственный, кому доверяет Шу сказал, что они словно сквозь землю провалились, что прочесывал лес, который уже знает, как свои пять пальцев и ни следов, ни каких-либо еще признаков не обнаружил. А неделей спустя он своими глазами убедился, что слух, ходивший в массах, о якобы восставшем из мертвых Джебиде правдив. Он стоял перед ним, наверное, в десяти шагах со своей дражайшей супругой рядом и скупо кивал, слушая то, что говорил ему мужчина-собеседник. Новости просто замечательные! Долгие годы подкинули одно важное наблюдение: варвары не такие уж и преданные. Особенно дети. Особенно, когда им сдирают кожу. Так, один мальчишка, весьма дружелюбно поведал о том, кто есть Тэхён на самом деле, кто его родители и что он… супруг Императора! Ну как тут можно было сдержаться? А чуть позже Шу довелось увидеть все семейство, да еще и Намджуна, с которым тоже ведется отдельный счет и, конечно же, куда же без него, великого варварского вождя – Гука. Жаль без своей шавки, о которой тот милый мальчик тоже поведал. Взял в мужья намджунового сына? Что за великолепие? Хотя, Шу его понимал. Тот мальчишка-омега, который вынашивал дитя… Ух… Нужно было не играть, а брать его, когда была возможность. Мать была в ужасе от таких новостей, незамедлительно требовала сделать что-то, но снисходительно и нервно согласилась экстренно сгребать деньги со всего, чего только можно, чтобы купить армию наемников – одних из сильнейших, как ходили слухи. А после Мун выбрался из своей норы, собирал армию, пичкал Совет своими людьми, терпел поражения, с легкой руки Шу, а вскоре вытащил супруга и отпрыска. Потребовалось время, чтобы напасть на след и время, чтобы Джебид с Намджуном, скачущие на всех порах сейчас в их маленький обитель с несколькими отрядами, угодили в его ловушку. О да, Шу знает, следит за ними, ждет гостей в нетерпении, потому и не медлит, не оставляет на потом свои желания, не откладывает их. Потому и улыбается опасно, переворачивая омегу на живот, довольствуясь болезненными стонами и жалкими хрипами, которые никак не могут сорваться на крик и задирает вверх перепачканную сорочку, оголяя ягодицы с алой кровью между ними. Омега вновь хрипит, заходясь в тихом, умоляющем «нет», упирается руками в пол, медленно скребётся по нему, силясь отползти и задушено воет, когда рука оттягивает ягодицу в сторону, а лезвие изувеченной руки надавливает, придерживает вторую, чтобы Шу сумел взглянуть на свой шедевр. Нет, ему определенно травится бездушно брать чужих омег, а уж если эта омега принадлежит Муну, так еще и является сыном Джебида… Шанс на помилование искоренен в зародыше. Он пристраивается позади, предварительно спустив штаны и пару раз провел проснувшимся возбуждением меж ягодиц, вымазывая головку в чужую кровь. Не входит, временит, лишь давит, удовлетворяясь скулением под собой и вялыми попытками к спасению. Но тщетно, ведь… – Господин, – врывается в освещенное помещение вместе с легким сквозняком стальной, грубый голос, отдаленно вселяющий надежду на спасение. – Не сейчас, – раздраженно, не поднимая глаз вторят ему в ответ. – Не видишь, что я занят? – и резко толкается бедрами, входя с оглушительным шлепком и сорванным, жалобным криком-хрипом словно оставшийся воздух только что вырвался из легких. Спасения, конечно же, нет. Глупо было даже надеяться и только что эта надежда сгорела в боли, забрав с собой остатки светлого. Тэхён скребётся ногтями о пол, впивается, кажется вот-вот готов содрать их, воет и болезненно жмурится, ловя огненной, влажной щекой прохладу пола. Но сверху слышится насмешка и еще один подобный толчок, провоцирующий неизменную реакцию. Омега разлепляет очи, когда после нового такого толчка слышит удары каблуков о пол и практически перед носом не появляется пыльный носок черного сапога. Тэхён поднимается мертвым взглядом выше по стройным ногам, облаченные в черные свободные штаны, угрожающему тонкому мечу на поясе в ножнах, крепкой груди с заманчивыми переплетениями черных кожаных ремней, черной маске на лице и достает до самых глаз, которые даже не смотрят на него, в которых нет сочувствия, но зачем-то хрипит, просит помощи, но человек словно и не видит его, протягивает свернутый небольшой клочок бумаги Господину и чеканит той же сталью: – Это из дворца. – Это подождет, – сразу же заявляет Шу и вновь толкается. – Помочь не хочешь? – усмехается под нечеловеческий хрип и закатившиеся глаза и снова бьется бедрами в обмякающее тело. – Брось, Ханзо. Трахать мальчиков и трахать омег – одно и то же. – Последствия разные, Господин. – безучастно и незамедлительно сообщает он разницу и лишь сейчас обращает взор на лицо около собственных ног. – Смотрите, Господин, – кивает незаинтересованно. – Омега так не доживет до вашего… Его обрывает переполох на улице, а голоса в помещении сливаются в единое целое, неразборчивое, которое Тэхён слышит, но не понимает. Он с хрипом облегчения болезненно сипит, когда его тело покидают, отираются о его же сорочку и несколькими секундами позже оставляют совершенно одного. В голове несуразная каша, на теле и в нем болезненное месиво, которое кровоточит и медленно убивает. Омега не знает, чем руководствуется, когда упрямо переставляет руки, упирается, ползет лишь на одном упорстве. Не к выходу, нет, смысл? Не успеет. Не сможет. Он ползет к ржавым пилам, которые заприметил в прошлый раз, чтобы вспороть себе что-то и быстро умереть, но цепляется ногой за неровный пол, сходя с ума от накала внутри, и меняет оружие с пилы на нож, который все еще торчит в его ступне. Наверное, будет иронично умереть именно от него. Одни лишь Боги знают, сколько сил, времени и боли потребовалось задействовать, чтобы просто ухватиться пальцами за рукоять оружия и… не успеть. Шу непозволительно счастлив, и это не может быть хорошим знаком, когда распахивает двери и швыряет что-то в омегу, что-то, что мешком падает совсем близко. И Тэхёну не хочется знать, что именно, но что-то внутри вопит, делает намного хуже, чем есть на самом деле, вынуждает со страшным свистящим вдохом задрать голову и встретиться с огромными черными глазищами. Они испуганно бегают из стороны в сторону, гуляют по изувеченному омежьему лицу и Тэхён отчетливо видит маленького мальчика, который лежит вот так на животике под одеялом, сложив крохотные ручки около маленького личика и слушает его сказки-страшился, а затем болезненно прикрывает глаза и едва ли не воет. Только не он. Нет. Только не этот маленький мальчик. Только не здесь. Только не в клетке с диким зверем, жаждущим мести. – Па-а, – это скорее тихий и испуганный выдох, чем обращение, от которого Тэхёна прошибает не хуже недавнего вторжения в измученное тело. – А вот теперь повеселимся, – и счастья в этом голосе столько же, сколько отчаяния и боли у родителя при виде своего маленького сына здесь и сейчас.