Проклятое дитя

Слабоумие и отвага – именно так охарактеризовал бы их маленький отряд летописцы в будущем. Просто Юнги не хотел медлить, а Джунки не хотел нападать и уж тем более вызволять кого-то из плена. Нет, дядя Тэ – не чужой человек и он обязательно ему поможет, если путем нехитрых умозаключений придет к выводу, что сможет это сделать, что Юнги не пострадает, что он сам останется жив. Компромисс нашелся не сразу и спустя драку-потасовку, и если бы на месте Юнги оказалась Ярин – она бы была физической, с побоями и увечьями, серьезными травмами, но с омегой обошлось словесной перепалкой, которая, вообще-то, тоже больно бьет! И возлюбленный в этом подкован как никогда отлично, юноше попросту нечем было крыть, потому с психом согласиться найти для начала лагерь по следам, а уже там действовать по обстоятельствам. Ярин определенно не хватает. Она бы пресекла эту попытку на корню, вразумила Юнги и поставила его поддетый эмоциями разум на место, но ее нет сейчас рядом, у нее совсем другое задание, а задание Джунки от защиты плавно скатилось к потаканию капризов. Боги, даже Рэм себя так не ведет, когда по-детски ревнует братьев к кому-то, а юноша думал, что хуже этого маленького, капризного чудовища (с любовью, конечно) нет никого! Ошибся. Есть. Его омега – Юнги. Слабоумие и отвага, – именно это мигает в голове юного воина, когда легкой трусцой он бежит по явно намеренно оставленным четким следам, поглядывая на чересчур сосредоточенную омегу, бегущую рядом. Отец его за подобный прогиб по головке не погладит, как и Джебид, особенно он, зная, как ревностно тот зациклен на безопасности собственных детей и внуков (особенно двух омег в его семействе и что-то наталкивает на мысль, что это неспроста, что есть какая-то своя история, связанная с этим). И ему слишком поздно приходит идея связать Юнги и дождаться, когда прибудут взрослые, опытные воины. Такое прошлый вождь точно бы одобрил. Они добираются до вражеского лагеря только под вечер, когда он готовится плавно перетечь в ночь и это замечательно – больше шансов, что их не заметят. Были бы у них лошади путь занял от силы пять часов, и, если честно, Джунки без сил и ему никак нельзя ввязываться в драку – поражение обещано, а вот Юнги уже рвется в бой, потому приходится придержать его, попытаться в который раз вразумить и искренне восхититься. Откуда в нем столько выносливости? Он обычно не отличался таковой, а тут с трудом согласился на привал и не мог усидеть на месте, когда спутник нарочно тянул время, чтобы позволить отцу и Джебиду сократить с ними расстояние, а то и вовсе нагнать. Наверное, что-то случилось в пути, что-то их задержало. По скромным юношеским подсчетам те должны были пересечься с ними где-то в послеобеденное время, а поскольку этого не произошло они либо не торопились возвращаться, что могло бы объяснить незнание произошедшего (птицу подстрелили и послание попросту не дошло), либо попали в западню и пришлось отбиваться, а может все и сразу. Джунки не провидец, он не знает, но знает другое – он действительно идиот, раз позволил подобному произойти: – Взгляните, господа! – восклицает мужчина со шрамами на лице и рукой-оружием, растягивая губы в широкой, неприятной и счастливой улыбке, стоя на пороге одного из многих зданий, которые, как выяснил Джунки до того, как Юнги безрассудно юркнул к высоким деревянным стенам с неприметной брешью в них, некогда являлись небольшим поселением... лесорубов? Можно ведь так назвать тех людей, которые рубят бамбук и делают из него предметы обихода? Джунки не знает. Он так-то глупый, идиот и имеет право тупить в такие моменты. – Слабоумие и отвага – как она есть! – и не согласиться с ним юноша не может, потому что глупо, ой как глупо было проникать сюда! Ситуация откровенно дерьмовая и Юнги, кажется, понимает это только сейчас, когда их окружает столько людей, что считать бессмысленно и можно обойтись обывательским «много». Нельзя же просто так лезть в дыры в стенах и думать, что никто этого не увидит! Нет, это – глупость века, которая может стоить им жизни. И это, наверное, тоже бессмысленно, то, что Джунки заводит оцепеневшего от понимания собственного безрассудства Юнги за спину, просто потянув его за ткань рубахи и неуверенно поведя головой в сторону. Он пусть и глупый, но не тупой, а еще реалист и бросаться в бой не хочется от слова «совсем», но безысходно обнажает меч, выставляя его вперед оборонительно и не смотрит ни на кого конкретного: каждый из этих мужчин и женщин может набросится на них и лишить жизни, но терпеливо ждут, пока заводила вновь не открывает рта, чтобы, как и во время прошлой его реплики, посмеяться подобно гиенам. – Смотри-смотри, – с детским нетерпением и восхищением открывает рот все тот же мужчина, обращаясь уже непосредственно к тому, кто стоит подле него плечом к плечу и возвышается над ним на полголовы – высокому, крупному в плечах и мышцах воину, в черных одеяниях, холодными глазами и маской на лице. – Кровь – не вода! – воодушевленно заявляет он. – Помнишь же, да? Этот взгляд, он… – Этот взгляд, Господин, – перебивает мужчина безучастным голосом и кивает. Джунки всегда был подвластен интересу, а эти темные, холодные глаза на него и не взглянули ни разу, только то и делали, что следили за Юнги, так что обернуться и посмотреть на своего спутника захотелось мгновенно. Омега выглядит бесстрашным, обнажив оружие и обозначив то, что готов обороняться. Не дрожит, замер, словно каменное изваяние, но с таким лицом… На нем и ярость, и храбрость, и уверенность в себе, и предвкушение скорой расправы. Оно безумно! А огоньки легкого страха и паники, незнания будущего и боязни за свою жизнь делает его живым, настоящим. Джунки с удовольствием любовался бы им и дальше, но мужчина, который руководит этим праздником жизни, восхищается слишком эмоционально и уже откровенно начинает раздражать. – Словно восемнадцать лет назад! – восторженно заявляет он и вскидывает правую руку, ту самую, которая переходит в опасный клинок. – Смотри! У меня мурашки! Джунки усмехнулся, понимая шутку этого человека, но она утонула в коллективном гигикании окруживших их, а тот, к кому обращались, продолжал стоять статуей с заведенными за спину руками и тяжело вздохнул, снисходительно прикрывая глаза. Явно не одобряет такого рода юмора (наверное, никакого не одобряет), но терпит, потому что безоговорочно подчиняется этому человеку. А когда поднимает веки, взгляд его холодных глаз устремляется прямиком в Джунки. Смотрит, слегка щурится, рассматривает, что-то подмечает, а затем устремляет взгляд не куда-то, а в глаза и юноше не по себе немного. Сердце нехорошо, трусливо пропускает удар – этот человек не просто опасен, он смертоносен и, если он сойдется с ним в схватке, то окажется ранен в первые же секунды – и это в лучшем случае. Джунки вновь ведет головой в сторону, тяжесть меча и нервозность давят на руки, которые норовят опустить оружие, но как он может? Потому в отвлекающем маневре описывает лезвием ровный круг по воздуху, давая руке небольшую передышку и облизывает пересохшие губы, вновь выставляя оружие вперед и успевает уловить, как густая бровь человека в маске неуловимо дергается, кажется, он чем-то удивлен, или изумлен, а, быть может, удовлетворен, юноша без понятия, он не может считывать чужие эмоции с лица, как это делает та же Ярин. К слову о ней, забавный факт, который заставляет его вновь усмехнуться: у этого мужчины причёска такая же, как и у нее: высокий хвост на макушке, но длинный гладкий черный волос за спиной. Он, наверное, точно идиот, раз думает о подобном в такой момент. Но ему страшно, а потому в голову и лезут всякие глупости, ведь за ними орет внутренний голос, что его Юнги может умереть прямо на этом месте! Юнги тоже разделяет его мысли и только теперь понимает, что никуда идти не нужно было, но на кону жизнь папы, а уже потом Джунки и его собственная. И он очень надеется, что не опоздал, что папа жив, а потому хочет потянуть время, чтобы дед с дядей Намом скорее прибыли подмогой, чтобы уничтожили всех до одного, а особенно этого мужчину, который говорит много непонятного, улыбается и смотрит с каким-то кровожадным безумством на него, вызывая дрожь в коленках и желание убежать в панике как можно дальше. – Так, значит, – вновь отзывается он, прерывая гогот, – мелкого ко мне невредимого, – Юнги и Джунки синхронно напрягаются, но по разным причинам: омега злится сквозь страх, понимая, что говорят о нем и не доволен подобным прозвищем, а Джунки понимает, что сейчас начнется бойня и ему во что бы то ни стало нужно будет не позволить этому «мелкому» попасть «к нему», – второго – убить. – Господин, – перебивает мужчина в маске и смотрит выжидающе своими ничего не выражающими глазами. «Господин» медлит несколько секунд, вскидывая руку и в немом жесте приказывая окруживших ребят головорезов попридержать порывы напасть, а следом улыбается настолько широко, насколько позволяет его рот и тянет: – Да ладно! – голос пропитан удивлением, а рука-лезвие устремляется в сторону отряда «слабоумие и отвага». – Этот мальчишка? Серьезно? Пауза длится секунду, а положительный ответ обозначается тихим безысходным выдохом и благоразумно прикрытыми глазами. – Вы знаете мои вкусы, Господин, – то, как ровно звучит этот голос выводит из себя ни одного Джунки, но и Юнги под боком, который тоже понимает насколько опасен этот человек по шкале смертоносности. – А времени осталось от силы часа два. Мужчина хмыкает, криво натягивая уголок губ, позволяет себе секунду раздумий, а затем приоткрывает дверь, заглядывая в помещение позади, довольно усмехается, закрывая ее обратно, и с шумным выдохом падает на ступень, на которой стоял все это время. – Отбой, господа! – Восклицает он. – Повеселитесь позже. – и обращается уже к мужчине, потирая волосы на собственном загривке левой рукой. – Приведи мне мальчишку, Ханзо, а со вторым – делай, что угодно твоей извращенной душонке! И дело – дрянь, а то и хуже, ведь хозяин спустил цепного пса с поводка, а тому несколько раз повторять не нужно. Он неторопливо и даже как-то лениво спускается со ступеней, бредет к Джунки и Юнги тяжелыми шагами и смотрит глаза в глаза юноше. И это, наверное, обманчиво, потому что юноша не видит в этом холодном взгляде никакой опасности, но все равно делает уверенный шаг вперед, становясь перед омегой и вновь привычно описывая круг лезвием, перехватывая оружие. – Не лезь, прошу, – шипит сквозь зубы, – хоть сейчас послушай. Юнги искренне хочется возразить, что они могли бы вдвоем одолеть этого противника, тем более он не обнажает оружия, следовательно, подвержен излишней самоуверенности, но инстинкты шипят вместе со спутником и вынуждают сделать несколько шагов назад и окинуть быстрым взглядом территорию в поиске пути для побега, но люди, взявшие их в кольцо, вряд ли позволят сделать из него хоть шаг. Он чувствует себя словно на арене, про которую ни раз читал в имеющихся в Логове записях о Ханстве. Картинки внушительного овального строение с просторным полем посредине внушало некий восхищенный трепет омеге, ведь это было интересно: лучшие бойцы стекаются сюда и дерутся на смерть, получают баснословную сумму за победу от людей, которые приходят поглазеть на них и это должно быть интересно. Черта с два! Это отвратительно! Весело только тем, кто наблюдает, подначивает, скандирует чужое имя или какие-то непонятные возгласы, готовятся увидеть шоу, а вот тому, чей угрожающий взгляд топит паника, превращая лицо в детское, испуганное, – ни капельки. Мужчина, которого называют Ханзо, останавливается от Джунки в трех шагах и Юнги понимает насколько «мелким» кажется радом с этим мужчиной. Да он, наверное, ростом еще выше отца! По крайней мере макушку омеги от его отмеряет три головы, а то и три с половиной. Плечи шире, мускулы крепче… Да что говорить? Рядом с ним Джунки кажется маленьким мальчиком! Юнги же – младенцем. Юноша нервничает, оценивает противника, ведет в сторону головой и первым не нападает, ждет действий от оппонента, а тот смотрит ему в глаза, не мигает, тоже ждет и проверяет выдержку, но юноша не поддается. Паническая атака на Юнги даже не направлена, но руки начинают труситься и ему приходится схватиться за небольшую рукоять меча двумя. Хочется броситься с криком на этого человека, но напряженную атмосферу режет нетерпеливое: – Ханзо, кончай заигрывать! Приведи мне уже мальчика с зубочисткой! И страха как не бывало. Один праведный гнев и горящие адским пламенем глаза, которые уставились на одного определенного человека, который, встречаясь с ним взглядом, скалится и нетерпеливо проводит по нижней губе языком. Ханзо слушается. Как он может ослушаться? Вновь начинает движение и Юнги вздрагивает, когда понимает, что холодный взгляд прикован уже к нему. Делает несколько шагов вперед, вот так просто и на пролом собираясь подойти, но Джунки восстаёт непреодолимой стеной. – Лучше не лезь, мальчик, – советует Ханзо, на секунду обращая взор на защитника. – Хуже будет. Джунки глядит на него мрачно и серьезно, оставаясь воинственно настроенным. О капитуляции без боя и речи быть не может. – А я очень глупый мальчик, – звучит на контрасте насмешливо и смиренно, заставляя Юнги вздрогнуть и распахнуть глаза шире, потому что создается такое впечатление, что юноша и не боится совсем, но это не так. Поражение маячит из-за спины этого воина и сражаться с ним глупо – это факт, но разве есть иной выбор? Юнги отдавать тому мужчине никак нельзя, уж слишком зловеще он смотрит на него. Ханзо вздыхает, открепляя ножны от пояса, но не обнажая тонкий меч с длинной рукояткой: – Значит, – выходит тихо, оставаясь между ними двумя, – весь в отца. И фраза обескураживает, но не настолько, чтобы пропустить первый удар, потому Джунки скрещивает их мечи. Врезаясь острым лезвием в ножны, ведет резко оружием, прокручивается, снимая их с легкостью, и намеревается нанести удар в спину, но даже несмотря на то, что мужчина крупный и по идее должен быть неповоротным, он ловко оборачивается, отражает удар, следом заносит оружие, делает выпад и юноша с трудом успевает увести корпус назад, чтобы острие прошло по касательно и всего-то задело его рубахи, выбившиеся из-под широкого пояса в верхней части живота. – Неплохо, – хмыкает Господин. – А он обучен. – Хорошо обучен, – поправляет его Ханзо. – О, великодушное спасибо, – дерзит Джунки, не потому что в себя поверил, а потому что сосредоточен сильно, нервничает и не следит за собственным языком, а вот толпе, да и самому мужчине на ступенях приходится по душе, потому они в который раз коллективно гигикают оглушительно, пока Юнги то и может, что стоять и хлопать ресницами. Дурак. Какой же он все-таки дурак. Стоит и смотрит на то, как его возлюбленного убивают. Молодец. Этого добивался? Умница! Самобичевание не успевает в полной мере накрутить обороты, так как Джунки и Ханзо вновь сходятся в схватке, делают выпады и взмахи, прокручиваются и все выглядит так, словно он сражается с Гуком на тренировке: мужчина нападает не в полную силу, это видно, играет честно, не используя грязных приемов, позволяет отражать и уходить от каждого удара и без особого труда избегает возможного ранения. Юнги молится Богам, Духам и Предкам внутренне, чтобы он продолжал это делать, продолжал выматывать возлюбленного и тянуть время. Но Господин, со своим нетерпеливым «Ханзо. Мальчик с зубочисткой» меняет правила игры в одно мгновение. Он обходит Джунки со спины, и опускается вниз. Юнги только и успевает выкрикнуть «назад», когда противник переворачивает меч и длинной рукоятью бьет, не жалея, в живот, с завидной ловкостью перекатывается по пыли в сторону, уходя от опустившегося на землю меча юноши и вскакивает на ноги, толкая его грязным сапогом в бок, мгновенно выбивая почву из-под ног и пока Джунки не опомнился, неуверенно вставая на руки, потому что из-за удара дыхание сперло и сделалось невыносимо больно, что даже руки и ноги онемели на секунду, подцепляет лезвием одиноко валяющиеся ножны, подкидывает их и ловит рукой. Смотрит на Юнги, у которого больше нет того пронзительного, завораживающего взгляда, а большие испуганные глаза и «зубочистку» шатает так, словно здесь ветер лютует, и надевает ножны на меч, (о котором омега, к слову, только читал и, если ему не изменяет память, называется он катаной. Не понятно только, как ему поможет эта информация в данный момент, но мысли словно сошли с ума, пытаются зацепиться хоть за что-то, чтобы не впасть в истерическую панику) устремляя свой взгляд обратно к Джунки и бьет его по затылку ножнами так сильно, что омежка, кажется, слышит звон его пустой головы, но и на этом не останавливается. Подбрасывает оружие вверх, перехватывает за лезвие и бьет уже дном овальной рукояти, обтянутой черными лентами кожи и белыми небольшими вставками, и у Юнги перехватывает дыхание – Джунки не двигается. Ханзо смотрит на своего оппонента, зеваки ликуют, Господин усмехается, а Юнги трясет всего и сил держать этот дурацкий меч нет никаких. Хочется бросить его, сорваться с места, упасть рядом с юношей, особенно, когда из-под густой челки появляется темная кровь, устремляется на нос, а с него уже медленно капает на пыль, но вздрагивает, когда огромная махина прет на него, крепя ножны обратно к поясу. Слабоумие и отвага, – проносится в голове омеги, а отрезвляющая внутренняя пощечина немного, самую малость приводит в чувства. Если этого человека Джунки не смог победить, то Юнги даже пытаться не стоит. Что ж, тогда он будет просто бегать по периметру «арены», чтобы вымотать зверя. Глупый, детский план, но на «войне» все средства хороши. Он пятится. Бредет по касательной держа меч перед собой, сворачивает, уходит, позволяя мужчине находится на расстоянии от него как минимум трех шагов и двух от хихикающей толпы, а противник будто специально ходит за ним, следит, но спустя минуту Господин вновь негодует: – Хватит танцевать! – звучит недовольно и поднимается со ступеней, стряхивая со штанов пыль. Вновь зачем-то заглядывает в помещение, отмечает что-то для себя все с той же довольной ухмылкой и, не отпуская дверной ручки, командует, – приложи его разок и ко мне. Сейчас! Ханзо ускоряет шаг, сокращает расстояние в считанные секунды, пока Юнги семенит, думает сорваться на бег, но ясно понимает, что не успеет. Делает выпад, нападает, изворачивается и все же отбегает назад, поближе к Джунки, внутренне радуясь тому, что не попался в цепкие лапы. Но напрасно. Тормозит, буксует ногами и роняет меч, когда его хватают за шиворот и рывком тянут назад. Словно куклу разворачивают, насаживают животом на колено, порождая приступ тошноты и выбивая из тела кислород даже из крови и тут же подхватывают скрючившееся тело на руки и несут к Господину. – Будь умнее своего друга, – тихим, холодным голосом, оставляя фразу между ними. И Юнги от чего-то хочется, чтобы это была забота незнакомца, но нет. Это ни разу не забота и даже не ценный совет. Это больше похоже на насмешку. У омеги подкашиваются ноги и разум все еще плывет от болезненности и силы удара (его никто не пожалел, не посмотрел на то, что он маленький и хрупкий, и Юнги понимает, что и не должны были, но тем не менее), когда его ставят рядом с Господином и все еще придерживают те большие руки за плечи, а следом хватают другие и выплевывают едкое «прелесть» с нехорошим оскалом. Юнги дергается, вновь обретая силу, отступает назад, но спиной натыкается на Ханзо и пугается пуще прежнего. – Твой папа определенно будет счастлив! – откровенно веселится, радуется мужчина со шрамами на лице и толкает дверь в помещение, следом вталкивает в него Юнги, а тот перецепляется через порог, спотыкается и мешком падает на пол мгновенно цепенея. Вот он, перед ним, его папа. Медленно со странным шумом поднимает голову, обращает к нему лицо и смотрит с неприкрытой паникой, отчаянием, а Юнги потряхивает, потому что лицо у папы страшное с напухшим красно-бордовым носом, черными кругами под глазами, которые в освещении помещения и танцах от пламени факелов, которые здесь в обилии, кажутся еще темнее и ужаснее, и глаз один в крови весь, в которой утонула каряя радужка, и порез на щеке, и разводы, и кровь, размазанная по лицу из носа и рта, и губы в этой крови, и зубы тоже… – Па-а, – испуганно выдыхает сын, а голоса собственного из-за боя сердца и не слышит совсем. Лежит, притаился, почти нос к носу к нему, на расстоянии какого-то шага, и боится бросится к нему, потому что папины глаза мигают, сигнализируют этого не делать, кричат об опасности, приказывают бежать сейчас же, а потом все тонет во всепоглощающем ужасе, стоит только от стен отразиться: – А вот теперь повеселимся! И Юнги за шиворот отдирают от пола, словно нашкодившего котенка. Тэхён следит за этим действием, сипло втягивает воздух и шипит нечеловеческое и тихое «нет», ведет рукой по полу, сдвигая на жалкие сантиметры, а Юнги столбенеет и тело мелко дрожать начинает, потому что понимает, что именно сделали с его папой, ведь видит уже не только лицо, а полную картину. Злости внутри столько же, сколько отчаянного желания разрыдаться, кинуться к родному человеку, искренне просить у него прощение, а следом собственноручно выдрать все ребра его мучителя. Омега брыкается и даже вырывается. Ловко уходит от очередной попытки схватить себя и отступает на пару шагов назад, становясь возле папы. – Не смей прикасаться ко мне! – выплевывает с ядом и желчью, рыча сквозь зубы, и маленькое тельце дрожит уже не от испуга, а от скопления ярости в нем и перенапряжения. Гляди, сейчас кровь с носа побежит от такого накала! А Господин смеется, заливается громко, раскатисто, пока Тэхён находит в себе силы подтянуть руку, ухватиться пальцами за кромку сапога и привлечь к себе внимание сына, который присаживается около и жалобно надламывает брови, перехватывает слабую, ледяную кисть перепачканную в кровь, обхватывает ее двумя руками, силясь поделиться теплом и силами, а папа дышит тяжело и часто через рот все с тем же страшным звуком, прикрывает рот, в надежде промокнуть горло, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит и он вновь раскрывает его и взглядом указывает куда-то вниз и шевелит губами что-то непонятное. Прикрывает глаза, жмурится болезненно, а Юнги паника накрывает, и он нервно подцепляет порезанную, грязную, влажную сорочку и накидывает ее на папино плечо, скрывая прежде всего от собственного взора черно-красно-бардовые пятна от сильных ударов и не только. – Какая смелая омега, – издевательски насмехается Господин, наблюдая за нежными взаимодействиями ребенка и отца, – еще и возраст подходящий, – и хмыкает самодовольно, оттопыривая ногу в сторону. – Скажи-ка дяде, – делая интонацию на последнее слово, которую понимает Тэхён, но не Юнги, – честно, ждешь ли ты ребенка? И старший омега усмехнулся бы горько, если бы мог, но втягивает воздух со свистящим хрипом и слабо напрягает кисть, когда сын рычит яростно сквозь зубы: – Я – мужчина! И впервые Тэхёну хочется, чтобы это действительно оказалось так. Ему было шестнадцать, и он был беремен, когда впервые столкнулся с Шу. Чимину было двадцать, и он был беремен, когда впервые столкнулся с Шу. Юнги сейчас семнадцать, и у Богов было бы отвратительное чувство юмора, если бы его невинный маленький мальчик ждал сейчас дитя от кого-то. – Ты – маленький лжец, Юнги! – звучит неожиданно строго, грозно, оглушительным криком, от которого не только Юнги, но и Тэхён вздрагивает, вновь слабо напрягает пальцы, маякует глазами, шевелит неслышно губами, паникует, смотрит на сына сквозь слезящуюся пелену, моргает медленно, смаргивая болезненно-отчаянные слезы и с трудом разлепляет глаза. – В тебе слишком много амбиций! – заявляет мужчина крайне раздраженно. – Ты такой же заносчивый, как и твой отец! – удары его каблуков отдаются в голове Тэхёна болью, а родная теплая рука выскальзывает из ладони не без его помощи. Юнги поднимается быстро и пятится назад, оглядываясь в поисках чего-то, чем может защититься. – И очень жаль, что ты не сдох вместе со своим папочкой во дворце, как и все, кто был до вас! – плюется Господин, быстрыми шагами нагоняя омегу и толкая его в грудь, а Юнги налетает на гнилые ящики позади, присаживается в один из них, набитый отсыревшими опилками и неподдельно пугается, когда рубахи на груди накручивают на кулак и рука-лезвие касается горла, вынуждая замереть, не двигаться, не дышать, лишь смотреть большими испуганными глазами в глаза бешеные напротив. – Очень жаль, что Мэй появилась раньше, чем я успел утопить твоего папочку! Юнги не понимает, кто этот человек, почему он так зол и жесток, но в том, что он является прихвостнем Королевы – не сомневается. И задается лишь одним вопросом: все ли псы так злы на то, что папа и Юнги просто существуют или конкретно этот? – Господин Шу, – раздается громом среди ясного неба холодный и стальной голос, и Господин оборачивается резко, чтобы столкнуться с ничего не выражающими глазами, а когда поворачивается обратно к омеге, видит тот же ужас, который был на лице его папаши, когда тот узнал его. Юнги знает лишь об одном «Господине Шу», читал о нем многое, слышал пару раз на собрании и не без труда сопоставил все в своей голове придя к выводу, что дядя Нам убил его, когда-то давно, когда Чимин и Гук попали к нему в плен. Жестокий, алчный и хитрый, охочий к плотским утехам, искушенный ими, питает нечеловеческий интерес к омегам чуть меньше, чем к различным видам ядов. У Юнги холодный пот бежит по позвоночнику, вырывает позвонки от одного прикосновения, переставляет их местами. Шу усмехается криво, тянет рубахи, приподнимая племянника, а тот хватается за его руку и не может двинуться, когда чужое лицо оказывается непозволительно близко, а горячее дыхание обжигает тонкую полоску обескровленных губ. – Не поцелуешь дядю в знак приветствия? Юнги робеет, впадает в испуганный ступор, словно трусливый зайчишка, но даже тот бы сорвался с места сейчас, побежал бы далеко-далеко от дикого зверя, а он не может. За спиной мужчины раздается хриплый, болезненный стон-крик, спасающий омегу от… чего-то действительно страшного. – Господин, – резонно врезается еще и голос, – время… – Ладно! – восклицает Господин недовольно и раздраженно, отстраняется, убирает лезвие от горла, а затем бьет наотмашь левой рукой, не скупясь на силу Юнги по лицу. Он следует за ударом, цепляется за ящики, выпадает из того, в котором сидел, валится на пол и несколько любезно падают сверху, притрушивая кашей из плесневело-отсыревших опилок и это больно! Юнги совсем не храбрится, когда хнычет и стонет, жмется, скидывает ящики и на первых парах отбивается, когда его тянут вверх, помогая подняться, а потом видит перед собой бледно-зеленое лицо Джунки с затуманенным взглядом и теряется еще сильнее. Кровавые потеки выглядят устрашающе и, наверное, они имеют свои последствия, раз юноша, придерживая возлюбленного за плечи, неустойчиво сам стоит на ногах, теряет силу, мягко оседая, а после прячет в омежий сапог нож, когда на них обращают внимание. Ханзо сбросил его бесполезным мешком на пол и переметнулся к дяде Тэ, вытащил нож из его ступни, оставляя рядом на полу и принялся вязать руки веревками. Чуть погодя к нему присоединился Господин, поднимая омежье, не сопротивляющееся, ослабленное тело под откровенно отвратительные звуки, в которых смешалась боль и отчаяние, и закинув его голову на плечо, придерживая, пока Ханзо перекинул веревку через одну из балок крыши и завязывал крепкий узел. Голова трещала по швам, кружила комнату, но нож Джунки видел четко. Неуверенно попытался встать на ноги, а затем плюнул на эту затею, подполз на четвереньках покачиваясь и едва ли не заваливаясь на бок, только лишь сейчас в полной мере понимая, что испытывают моряки, выходя в шторм. Ханзо привязывал вторую руку дяди Тэ, когда Господин обернулся через плечо и оскалился бешеным зверем: – Ханзо, я сейчас сам трахну твоего пацана и лично брошу Намджуну под ноги! – и Юнги, который разместившись под рукой Джунки и придерживая того за спину и грудь, затрясся сильнее, понимая, что это не просто угроза и что она действительно может воплотиться в жизнь. Ханзо даже не обернулся. Завязал веревку, дернул за нее пару раз, проверяя узел и лишь тогда перевел свои холодные глаза на них. Джунки избавляется от посторонней помощи, стоит еще неустойчиво, но вновь выступает перед омегой на тяжелый шаг и встает в позу, обозначая, что будет драться на кулаках. – Ты действительно глупый мальчик, – озвучивает ничего не выражающим голосом Ханзо и в пару неторопливых шагов оказывается перед Джунки. Не скупится на прелюдию, бьет его, мажа по скуле и выбивая и без того нетвердый пол из-под ног, но вот чего-чего, так это, наверное, явно не ожидает, что омега зарядит ему в грудь кулаком, не попытавшись метить в лицо, потому что не достанет, оттолкнет на шаг назад и подобно другу несколькими секундами назад встанет перед пытающимся оклематься на полу мальчишкой, вскинув кулаки и воинственно нахмурившись. В помещении повисает тишина, разбавляемая лишь папиным сиплым и громким дыханием, которого подвесили на балке за руки так, что ноги касались пола только кончиками пальцев, по которым струится кровь, сплетающимися хитрыми змеями по его стройным ногам с белыми полосками шрамов и берущих начало из-под сорочки, чей подол пропитала эта кровь. Шу стоит позади него, схватил за волосы на затылке и держит голову так, чтобы он смотрел на это маленькое сопротивление. Ханзо держит ладонь на груди, там, куда пришелся удар. Ему не больно, в Юнги не так много силы, чтобы причинить этому человеку боль. – Господин? – интересуется воин, а холодных глаз от воинственных омежьих не отводит. – Как в прошлый раз, – разрешает Господин, – также несильно. И Юнги хочется нервно усмехнуться. Так тот удар был «несильно»? Живот все еще неприятно крутит, а кожа на щеке онемела, покалывает. Бледность отчетливо загорелась покрасневшим отпечатком чужих пальцев, которые не рассекли искусанные губы, конечно же, но припечатало щеку к зубам изнутри, которые умудрились повредить ее, пустить кровь, но те раны с поразительной скоростью уже перестали кровоточить, остановившись на жалких каплях. С ним играют несколько секунд, позволяют размахивать кулаками, отступать и даже нападать, но в какой-то момент предсказуемо хватают за запястье и дергают вверх, отрывая ноги от пола. Плечо болезненно ноет, вынуждая вскрикнуть и ухватиться второй рукой за маску и резко сдернуть ее с чужого лица, чтобы застыть на секунду в ступоре, а после оказаться заваленным на пол с той высоты на которой он висел, вновь выбивая из тела болезненный вскрик и стон. Лицо перед ним отвратительное. С множеством мелких шрамов, которые прятала эта маска, но скрывала явно один единственный, заметный, тянувшийся от уголка губ к уху. Глаза все такие же холодные и безучастные, черты острые, серьезные, а вынужденная однобокая улыбка пугает похлеще монстров, в которых Юнги искренне верил в детстве. Он словно усмехается, причиняя другим боль и ни капли не жалеет о содеянном – безумство и только. Ханзо вырывает из сжавшейся в кулак кисти маску, не глядя в до смерти перепуганные глаза и поднимается, возвращая ее на место, а после под какие-то несуразные фразы про время от Господина Шу и его просьбы вернуться, как только он закончит развлекаться, ретируется к Джунки, вновь бьет его по лицу и словно тушу кабана перекидывает через плечи. Юнги было вновь встает у него на пути, не позволяя уйти, но у Шу на это другое мнение. – Довольно! – рявкает он и обхватывает папу за талию, опуская руку в разрез сорочки, когда тот, безжизненно примостив голову на одну из рук, стонет тихо и болезненно. – Ты же не хочет, чтобы твоему папе снова было больно? Юнги теряется, не знает, что делать: отступить и позволить этому человеку забрать возлюбленного, чтобы, кажется, надругаться над ним, или остановить мерзкие деяния Господина, который начинает откровенно лапать папу, спускаться ниже и порождать болезненный скулеж и подрагивания бровей и прикрытых век. – Не трогай его! – вопит Юнги и трясется словно внутри него землетрясение. Стискивает руки в кулаки, напрягается, а мужчина насмешливо вскидывает бровь и продолжает делать то, что делает. – Не трогай! – а после усмехается криво и папино тело вздрагивает, голова слетает с плеча, падает вперед, порождая задушенное, хриплое, нечеловеческое «нет» и пара озорных капель крови вновь устремились вниз, устроив гонку, кто же первый разобьется о пол, где погибли уже несколько таких, а более хитрые, обходя ноги, сразу крупными, редкими каплями срываются вниз. – Я убью тебя! – вопит Юнги со жгучими, злыми слезами в глазах и не делание абсолютно ничего, когда Ханзо проходит мимо, унося бессознательное тело Джунки с собой. Он, кажется, только что сделал выбор и отчаянно всхлипнул. Шу убирает руку, стоит Ханзо плотно прикрыть за собой дверь и впустить в помещение осеннюю прохладу и звук разгульного пиршества перед скорой битвой. Стряхивает с окровавленных пальцев чужую кровь, а после и вовсе задирает сорочку, спокойно отирая их. – Подойди, – просит Господин, но омега продолжает смотреть испепеляюще и стоять на месте, потому он рявкает с особой силой и напором, – подойди! Юнги закусывает нижнюю губы, впивается в нее с такой силой, что вот-вот прокусит, стискивает кулаки до скрипа, отирает рукавом глаза и делает тяжелый шаг вперед, затем еще один и еще, тормозит в паре от тяжело дышащего папы и Шу позади него и мышцы на лице дрожат. Совсем не страшно, даже немного наплевать. Ярость и жажда мести – единственное, что сжигает его тело изнутри, жрет внутренности, вопит и крепнет только лишь от взгляда человека перед ним. – Раздевайся, – командует он, и среди папиных хрипов вновь проскакивает «нет» с похожим звуком на мольбу. Юнги вновь не слушается, смотрит, а мужчине стоит лишь слабо прихватить папин бок, чтобы тот вновь заскулил и заставил оскалиться уже Юнги. – Раздевайся, – рык сквозь зубы. У омеги дергается уголок губ, когда пальцы резкими движениями впились в тугой, широкий пояс, густо обмотанный вокруг тонкой талии и сбросили его на пол, не отрывая взгляда от мужского, выжидающего. Выпустил несколько мужских рубах из штанов варварского охотничьего наряда и дергано развязал шнуровку кожаных наручей на запястьях. Папина голова вновь примостилась на плечо, а глаза почти закрылись, он повторяет одними губами свое «нет» и в сознании остается только на одном упорстве, когда мысли внутри уже и не его вовсе, не поддаются пониманию, он бредит, но наяву и в сознании. А сын скидывает наручи, стягивает просторные для него рубахи через голову, даже не развязывая, две за раз, и выуживает из штанов обычную мужскую сорочку, но не снимает ее. Послабляет завязки штанов, спускает те на набедренные косточки и оборачивается, задирая сорочку немного вверх и открывая поясницу. – Счастлив? – рычит сквозь зубы, огрызается и тут же скрывает родимое пятно под плотную ткань, оборачиваясь обратно, не желая долго находиться спиной к зверю, ведь тот вновь пришел в движение. Обходит папу, шагает уверенно прямо на него, а Юнги быстро семенит назад и выставляет руки перед собой сжатые в кулаки. Готов сражаться и предупреждающе рычит не подходить, но лишь вызывает смешок в шаге от себя. – Считаешь это хорошей идеей? – и вскидывает руку-клинок недвусмысленно намекая. Но омега словно не понимает этого, а Господин выдыхает, заводя руки за спину и расправляя плечи. – Удивительно, как по-разному проявляется наивность, – изрекает мужчина и выглядит при этом действительно заинтересованным. – Но ума вам недостает обоим одинаково, – насмешливо-разочарованно. – Уверен, будь ты тем юным слугой точно так же раздвинул ноги перед Императором, ведь так? Сейчас думать о смысле сказанных им слов нет никакого желания и времени, потому что он протягивает свои загребущие руки в намерении ухватиться за одежду или запястье, но Юнги изворачивается, даже бьет куда-то в торс и отскакивает в сторону. Его вообще-то учили драться и не абы кто, а дядя Гук, чтобы племянник в случае чего мог за себя постоять. И если раньше Юнги было страшно бить кого-то, рука сбавляла скорость, и сила удара становилась в разы меньше, то сейчас он лупит, что есть силы, из-за чего кулаки болят, пульсируют, а кожа на костяшках шокировано вопит сбавить обороты иначе та треснет. Шу злится и такому раскладу не рад совсем, не церемонится и не дает попуску омеге, как это делал Ханзо до него. Если и бьет, то сильно, хватает рукой за сорочку, прикладывает коленом и насмешливо хмыкает, когда Юнги все еще яростно отбивается, вскрикивает, пыхтит, шипит от боли, кашляет надрывно от прилетевшего удара носка сапога в грудь, валяясь на полу, хватается за живот, скулит побитым щенком от прилетевшего еще одного и хватается за ногу, впивается пальцами и зубами в икроножную мышцу аккурат над сапогом и стискивает челюсти плотнее, слыша шипение, проклятья и откровенную ругань в свою сторону, потому что дядя Гук сказал делать все, что угодно в такой ситуации, потому что вздохнул тяжело и честно сказал, что у Юнги не хватит сил отбиться самостоятельно, потому он должен делать все, что угодно, оставаясь мало того, что живым, так еще и в сознании, пока не придет подмога и те, кто заступятся за него. По голове прилетает больно, но омега плотнее сжимает зубы, чувствует чужую кровь на языке и задним мозгом удивляется, почему не откусил еще кусок мяса, и получает в грудь особо сильный удар ногой, от которого кости, кажется трещат, выпускает ногу и скорее рефлекторно, чем осознанно вгоняет нож, оказавшийся в руке не так давно, тот самый, папин, в мужскую ступню, пригвождая к полу и отползает, пятясь назад, но взмах руки-клинка ловит лицом и вопит не своим голосом, накрывая порез двумя руками, давит крепче, чувствует теплую кровь на своих руках, стонет переворачиваясь на бок, потому что больно, невероятно больно, и абсолютно не слышит уничтожительного рычания «да вы издеваетесь». Тэхён дернулся в инстинктивной попытке броситься к сыну, и голова его вновь упала вниз. Перед глазами темно, но ему не нужно видеть, чтобы звуки, доносящиеся до разума уже сквозь толщу воды, показывали картинки происходящего. Как его сына хватают за шею, садясь на маленькое тело сверху и прикладывают к полу головой, точно также, как и его сегодня, как он хватается за руку, дерется, отбивается, царапается, впивается ногтями в нависшее лицо, за что вновь удостаивается оказаться приложенным к полу, и у Юнги от этого голова уже трещит, перед глазами отплясывают цветные круги, и мир видится только одним глазом, потому что второго уже то ли нет, то ли он заплыл кровью. Левая рука на шее сменяется предплечьем правой, сама спускается вниз, без разрешения проникает под штаны, натягивая ткань и заставляя впиться в нежную кожу, ведь завязки не рассчитаны на чужую руку, которая трогает его там, где никто не должен, а следом с особым рвением проскальзывает между сведенных и напряженных бедер, спускаясь к половинкам и напряженным мышцам, которые сковывает спазм, стоит пальцам уткнуться в них. – Да брось, – насмехается сверху, – не поверю, что тебя еще никто не трахал! Юнги хочется завопить что-то в ответ, какую-то гадость, или элементарное «не твое дело», но вскрикивает болезненно, стоит пальцу настойчиво пробиться внутрь, где все жжется, словно от огня, а страх лавиной накрывает с головой. Но дядя Гук сказал делать все, что угодно, а у такой ситуации вариантов особо нет, но находчивости омеги нужно отдать должное, потому что Господин Шу явно не ожидает того, что небольшая рука юркнет вниз и с такой силой сожмет его достоинство через штаны, что то вот-вот лопнет под этим напором. Вес тела переходит на правую руку, душит, заставляет темнеть перед глазами и задушено завопить, когда скрюченный палец резким неосторожным движением покидает тело. Рука вылетает из штанов с силой отрывает чужую ладонь от собственного достоинства рыча болезненно свозь зубы, а после и вовсе отступить в сторону, накрывая ладонью причинное место. Юнги кашляет, хватает жадно воздух, переваливается на бок, ползет ближе к папе и к ножу, который Шу, вытащив из своей ноги отбросил в сторону, и даже берет его, встает на ноги, упирается руками в колени, не переставая кашлять и хватать воздух ртом. Дерет глотку так сильно, что желудок подпрыгивает и грозится вывернуться, если Юнги немедленно не возьмет себя в руки. – Маленькая дрянь! – рычит Господин. Глаза у него красные, со слезами на глазах, наверное, и правда больно. Он встает на ноги не сразу. Упирается вначале коленом в пол, переводит дыхание и медленно горой возвышается над омегой, который выставляет руки похоже разгибается, хмурит брови, издав тихий болезненный выдох, ведь мало того, что болит от побоев тело, лицо из-за пореза, который все еще кровоточит и залил половину лица, испачкав сорочку и волосы, так еще и шея печет огнем и в заднице дискомфорт, но, пожалуй, вот она на фоне всего беспокоит меньше всего. – Выродок! – продолжает плеваться мужчина. – Животные не зря мертвыми притворяются при виде хищника. – Тогда почему ты еще на ногах? – дерзит омега и вновь сгибается в нещадном кашле, упирается в колени и решает не говорить, ведь вибрация собственного голоса мерзость такая же, как и человек напротив. – Я вырву твой мерзкий язык, – делает шаг, хромает, морщится. В сапоге чавкает кровь, а достоинство так быстро болеть не перестанет. – Отрублю твои поганые руки, – еще один. Юнги распрямляется в который раз, в который раз пятится наискосок, к двери поближе, сбежать без папы и Джунки намерения нет, это все то же растягивание времени, потому что дед и дядя не могут не прийти. – А потом трахну так, что ты жить не захочешь и отдам на растерзание своим мордоворотам. И не лжет, действительно сделает это. Дверь позади насмешливо скрипит, впускает сквозняк, а Юнги резво оборачивается, заносит нож, но запястье оказывается в крепкой хватке человека в маске, который смотрит сверху вниз, обжигает своим холодом и безразличием, рассматривает, что-то подмечает, что-то обдумывает, а затем без слов просто отбирает окропленный кровью нож, невзирая на частые удары в грудь, словно омега силился достучаться до его души, чтобы взглянул на то, что здесь творится иначе, вмешался, помог, но не находя отклика вновь возвращается к грязным приемчикам и метит коленом в пах, но этого воина не подавить так просто, кажется, и тот его прошлый удар ему был допущен специально. Через секунду Юнги поворачивается лицом к хромающему к ним Шу, а ноги от пола отрываются – его обнимают со спины, заключают в сдавливающие тиски, не забыв про руки и так сильно давят, что омеге кажется, что его сейчас переполовинят. Он брыкается, бьется ногами, перебирает ими по воздуху, дергает головой, силясь попасть в подбородок, но бьется о плечо. Боится, потому что чаши весов пробили пространство, склоняясь не в его сторону и противостоять двум мужчинам, тем более этому монстру, который держит его, омега не в силах. Плачет, молит отпустить его, тут же угрожающе рычит, приказывая не подходить к нему, кашляет надрывно, готовясь выплюнуть легкие, но бесы в глазах напротив его не слышат. Шу хватает его за волос на макушке, рывком бросает на пол, выдирая из крепких рук, тянет обратно вглубь комнаты. Юнги ударяется коленями, вцепляется руками в запястье, обтянутое крепкими наручами, кричит, старается и высвободится, и встать, но терпит поражение по всем фронтам, а когда его швыряют, словно половую тряпку, а затем хорошенько футболят по лицу, разбивая, наконец губы и по ощущениям словно челюсть смещают, он выпадает из мира на мгновение, а когда возвращается, нога дивит на грудь, а та жжется, болит нестерпимо и если от предыдущих побоев его ребра остались целы, то сейчас под давлением наверняка треснут. Он что-то говорит, но у Юнги шумит в голове, пищит в ушах, и сердце вновь стучит оглушительно громко, словно и оно задыхается вместе со своим хозяином. Он на самом деле пропускает много чего: то, как Ханзо вновь обнажает свою катану, подходя к папе, который уже не дышит шумно и хрипло, не сипит, не стонет, чего сын тоже не замечает; то, как атмосфера меняется с безумной, на еще более безумную; то, что за пределами этого места происходит, а вот то, что лезвие руки-клинка направленно в его голову и угрожающе нависает над ней – да. Смотрит на острие большими, испуганными глазами и ничего кроме него не видят. Пальцы и ногти скользят по сапогу и штанине, стараются снизить, убрать давление, но перепачканные в кровь издевательски скользят. И где-то на периферии, между писком и цветными пятнами с кровавым оттенком, доносится мерзкое и счастливое: – Здра-асте, гости дорогие. Что же вы в дверях стоите? Проходите! – и следом злое: – Ханзо, прикончи эту суку. Холодные глаза глядят на «дорогих гостей», появившихся словно по щелчку пальцев, ворвавшихся оглушительно хлопнув дверью наперегонки со сквозняком, и мучительно медленно, не выражая ничего, покорно поднимает катану, лезвием приближаясь к горлу Тэхёна. А у Намджуна взгляд чуточку безумнее, нежели у Джебида, но оба перебывают в том же яростно-агрессивном состоянии. Глаза красные, бешенные, тела напряженные, а оружие, впитавшее в себя кровь врагов, звенит от жажды мщения. – Мразь, – рычит Намджун, делая шаг вперед, но тормозит, стоит Джебиду вскинуть в сторону руку с мечом. Мужчина понять не может, почему товарищ по оружию противится. Видит же, что сделали с его сыном, делают с внуком, понимает все и даже чуточку больше. Наверное, думает, что, если они будут оставаться неподвижны, этот сукин сын, который Ханзо, да и второй такой же, не отберут жизни омег. Глупо, ой как глупо. Намджун импульсивно делает еще один шаг вперед и упирается грудью в плоскую часть оружия товарища и фраза повторяется, но уже не просто злым, а каким-то потусторонним, требовательным и не терпящим промедления голосом: – Ханзо, прикончи эту суку. Холодные глаза воспламеняются, блестят опасным злом совместно с излюбленным: – Слушаюсь, Господин. И лицо Намджуна искажается, когда помещение разрезает звон чужой катаны, а Джебид срывается с места и приказывает что-то непонятное для него сейчас.